Сердец Война

      Путешествие в карете грозило стать самым любимым времяпрепровождением Рары. Высунувшись из окна в начале пути, она не соглашалась залезть обратно ни под какими предлогами. Все было для нее удивительно и увлекательно, даже лес, на который она, казалось бы, вполне насмотрелась за жизнь в деревне. Но нет! Это был совершенно другой лес, и деревья росли не в том порядке, и просеки пролегали иначе, и охотничьи будки стояли в других местах… А когда карета проезжала другие деревни, восторг Рары можно было половником черпать.       — Смотри, Кияле! — восклицала она, едва не переваливаясь через окно кареты. — Такой яркий розовый дом! Наверное, его недавно покрасили!       — Прошу тебя, Рара, ты можешь удариться обо что-нибудь.       — Да ладно! У меня такая подушка на голове, от любого удара защитит! Ой, а на меня люди смотрят!       — Конечно они на тебя смотрят, ты так странно себя ведешь!       Путь до Намьяны был долгий, но ужасно увлекательный. Синие сумерки скоро легли на верхушки деревьев, ветер стал совсем холодным и неприятно кусал кожу, на небосводе показались луны и первые робкие звезды. Рара почувствовала, как события этого дня усталостью падают на плечи, вздохнула и забралась обратно в карету. Кияле ехала с немного угрюмым выражением лица, прижавшись головой к стенке кареты, слуга дремал, уронив голову на грудь. Рара поправила фартук на коленях и тихо сказала:       — Красота-а, да?       — Да, — ответила негромко Кияле, не поворачиваясь. — Скоро будем на месте. Еще до утра. Советую поспать.       — А ты?       — Знаешь, если ты моя служанка, то тебе нужно говорить мне «вы».       — Хорошо, Кияле.       — «Госпожа».       — Госпожа, — кивнула Рара, дружелюбно улыбаясь. — Ваша Светлость! Я буду очень хорошей служанкой!       — А твои родители? Они не будут за тебя волноваться?       — Они уже долгие годы ни о чем не волнуются.       — Соболезную, Рара.       — Не стоит! Горви забрал их, потому что они были очень хорошими людьми. Слишком хорошими для этого мира!       Кияле кисло улыбнулась и повернулась к окну, давая понять, что разговор закончен. Рара еще много хотела спросить и рассказать, но почувствовала, что это будет неуместно, замолчала, а скоро провалилась в глубокий, но болезненный сон, через который она продолжала слышать все происходящее вокруг, но не могла ни пошевелиться, ни разлепить веки.       Карета остановилась и Рара смутно ощутила, как кто-то касается ее плеча, вскрикнула и со всей своей силы оттолкнула от себя этого человека. Послышался стон, грохот, крик, и, распахнув глаза, она увидела, что столкнула слугу на пол, прямо к ногам герцогини, которая старалась хмуриться и ругаться, но еле-еле сдерживала улыбку. Слуга был взбудоражен и растрепан, красен от гнева, но в присутствии госпожи не осмеливался сказать все, что он думает о Раре.       — Прости меня, — хихикнула она, поднимаясь и хватая слугу за руки, — мне приснилось, что ты дракон.       — Сумасшедшая девчонка!       — Следи за языком, — строго сказала ему Кияле. — После случая в таверне я бы тебя и похлеще отделала.       — Госпожа…       Рара подняла его, усадила, взглянула на Кияле, бодро улыбаясь, и сказала, пальцами расчесывая волосы:       — Мы приехали, да, Светлость?       — Точно так, — Кияле потянула за шелковый шнурок, висевший у ее головы, и шторка на окне кареты отъехала в сторону, а Рара мысленно разозлилась на то, что ей об этом не сказали прежде, и всю дорогу, пока она смотрела в окно, шторка неприятно щекотала ей шею. — Выходим.       Слуга выскочил первый, протянул руку, помогая выбраться Кияле, затем подал руку Раре, но та, не заметив его, подняла юбки и сама выпрыгнула, жадно осматриваясь. Рассвет еще не наступил, и в глубокой утренней темноте сложно было оценить вид Намьяны, но того, что она могла разглядеть, вполне хватило для восторга.       — Не может быть! — воскликнула она. — Сколько огней! Такой высокий дом! А это что, под ногами, камешки? Белоснежные! А в небе! Это колдовство?       — Да будет тебе, всего лишь фонари, — с улыбкой сказала Кияле. — Идем, нас уже ждут.       — Это так красиво, Кияле! Я словно попала в волшебный мир, всего в паре часов езды от дома!       Кияле крепко взяла ее за локоть и потащила по широкому двору, засыпанному белоснежными камушками и усаженному цветочными кустами, источающими терпкий и душный аромат. Рара так старательно вертела головой, что будто бы могла свернуть себе шею, а слуга шел следом, ловил ее взгляды и корчил рожи всякий раз, когда это происходило. Рара смеялась, захлебывалась в восторге и даже плакала, не в силах сдержать эмоции. Кто бы мог подумать, что совсем не далеко от пыльной и серой деревни располагалась такая восхитительная, яркая, ароматная земля! А может, Рара умерла и попала в рай? О да, да, это совершенно точно рай!       Они пересекли широкий двор, подошли к высокому крыльцу, ступили на чистые, вымытые ступени. Тяжелые двери с коваными львиными мордами отворились, изнутри потянуло теплом и ослепило ярким светом, и несколько девушек в одинаковых платьях выбежали, поклонились в приветствии, разошлись. За дверью Рара видела холл, бело-золотой, сияющий, укутанный в нежный свет канделябров, устланный ярко-красным ковром, и мужчину в дорогом золотом кафтане, с ярким рубином в петлице и тростью в руках, на набалдашнике которой была искусно вырезана голова сокола с таким же рубином в глазнице. Мужчина смотрел прямо на Рару, и в его красивом лице застыло выражение дурно скрываемого отвращения.       Под этим взглядом она почувствовала себя так мерзко, что сияющая красота дома перестала ее занимать, и вообще, кажется, поблекла. Золото стало слишком ярким, белые стены стали серыми и грязными, а она сама казалась себе куском дорожной грязи, случайно занесенным в дом на каблуке.       Кияле отпустила ее локоть, прошла вперед, величавая и горделивая, будто жирандоль, приблизилась к неприветливому мужчине. Прикоснулась щекой к его щеке. Он как будто через силу поцеловал ее, слишком холодно даже для соображений сухой вежливости, и отступил на шаг. Раре стало жаль Кияле из-за того, какой маленькой и потерянной она выглядела рядом с этим господином, и, приняв самый самоуверенный на свете видок, она подбежала к ней и встала прямо позади. Господин был неприлично удивлен.       — Это еще что такое, герцогиня?       — Моя новая служанка, герцог.       «Ого», удивилась Рара, «герцог! А рожа что-то совсем не герцогская!».       — Что за глупая причуда? — засмеялся герцог, приподняв изящные брови. — Где вы ее взяли, в выгребной яме!       — Эй! — воскликнула Рара, покраснев от такой наглости. — Вы что…       — Рара, пожалуйста, — Кияле нащупала ее руку и довольно ощутимо сжала, умоляя замолчать, — отныне герцог — твой господин.       — Это вы моя госпожа! — парировала Рара, но увидела очень строгий и едва ли не злой взгляд Кияле и демонстративно поджала губы. Герцог громко рассмеялся, так ядовито и недовольно, что стало ясно: с ним у Рары отношения не заладятся.       — Что ж, полагаю, Намьяна привыкла к чудачествам своей герцогини. Базарная девка в служках — не самое глупое, что вы себе позволяли!       — В самом деле, — кивнула Кияле. — Самая великая глупость, совершенная мною, была свадьба с вами, герцог.       Герцог процедил что-то сквозь зубы, столь невнятно, что ни слова было не разобрать, вскинул свою трость, приподнял шляпу, явно прощаясь, и поспешно удалился. Кияле отпустила руку Рары и взглянула на нее:       — Если ты будешь так себя вести, я отправлю тебя домой бандеролью.       — Я не знаю, что такое бандероль, Светлость.       — Это вид почтового отправления, Рара.       — Почтового! Да ведь в нашу деревню отродясь не ходила почта.       Кияле ничего не ответила, но Рара отчего-то почувствовала себя очень глупо и дала себе слово, что еще до конца месяца станет такой служанкой, от которой ее госпоже не придется краснеть.       Они прошли по путаным и светлым коридорам, увешанным портретами неприветливых людей, поднялись по еще одной широкой лестнице на третий этаж, и вошли в широкое помещение, не протопленное и пропахшее духами.       — В доме третий этаж принадлежит мне, — рассказывала Кияле, обводя рукой обстановку. — На другие этажи без приказа не ходи. Герцогу ты сразу не понравилась.       — Я от него тоже не в восторге!       — Я знаю, знаю. Он сложный человек.       — Почему тогда ты вышла за него замуж? Ты его любишь?       Кияле засмеялась и почти с нежностью посмотрела на Рару, как мать смотрит на ребенка, от которого изрядно устала за день, но которому не может не умиляться.       — Любовь — это не про наше сословие, Рара. Еще до того, как я родилась, было решено, что наши семьи породнятся. Его отец в молодости спас жизнь моему отцу, и тот пообещал ему свою первую дочь в невестки.       — А если бы ты сказала «нет»?       — А я бы не сказала. Я с рождения была его невестой.       — И все же ты сейчас ему заявляла, что это было твое решение.       Кияле повернулась к окну, пока другие служанки, молча подслушивая разговор, занялись ее платьем.       — Это было решение, — сказала Кияле, кивнув. — Но о том, что я могу сказать «нет», я поняла слишком поздно.       Рара почувствовала, что это не лучшая тема для разговора, и стала молча смотреть на то, как работали служанки, запоминая малейшее их движение.       Их ловкие пальцы искусно развязывали банты, вытягивали тонкие шнурки, расслабляли завязки, отделяли ткани. С талии герцогини упала тяжелая верхняя юбка, затем разошлись края расслабленного корсета, потом настала очередь слоистых нижних юбок. Белоснежную рубаху осторожно сняли через голову, и в слабом рассветном сиянии солнца, лившемся через окно, Рара увидела яркие красные следы, оставленные на коже Кияле тугими спицами корсета, и красную полосу вокруг талии, сдавленной поясом юбки, и следы от слишком узких рукавов на подмышках и плечах. Невозможно было смотреть на это тело без слез, но Рара старалась не плакать, не шуметь, не раздражать.       — Какое счастье, — выдохнула Кияле, когда ее переодели в свободное домашнее платье светло-синего цвета. — Наконец-то я могу дышать.       Служанки начали собирать разбросанное по полу платье, и Рара хотела присоединиться, но Кияле остановила ее властным жестом.       — Погоди. Ничего личного, но у тебя очень грязные руки.       Рара взглянула на свои пальцы и смущенно отметила, что они и в самом деле были черны. Кияле опустилась в широкое кресло, наклонила голову к плечу, с усталой улыбкой глядела на Рару.       — Девочки, это ваша новая подруга, — заявила она служанкам, когда те закончили убирать одежду в пузатый шкаф с искусно нарисованными журавлями на дверцах. — Отведите-ка ее в баню, и найдите форму по размеру.       — В баню, — удивилась Рара, — да ведь сегодня не суббота!       — О Горви, — засмеялась Кияле. — Пусть кто-нибудь напомнит мне, чтобы я написала брату, что с жизнью в деревнях надо что-то делать?       — А что, ваш брат — главный по деревням? — заинтересовалась Рара под дружный смех служанок, что уводили ее из комнаты. — Что я такого сказала-то?       — Она же герцогиня, — тихо сказала одна из служанок, щуря красивые глаза и с интересом разглядывая лицо Рары. — Ее брат главный по всему.       — То есть?       Служанки опять засмеялись, и уже другая, с виду более взрослая и ко всему привычная, сказала, снисходительно похлопав Рару по плечу:       — Да ведь брат герцогини — король.       — Коро!.. — ахнула Рара, не веря своим ушам, но тут они пришли в баню, и она была слишком удивлена увиденным, чтобы мочь о чем-то думать.       Добрых три часа служанки в восемь рук таскали и грели воду, терли и мазали ее тело, стригли ногти, втирали какие-то пахучие жидкости, а затем еще часа полтора пытались решить проблему с волосами, после чего Рара махнула рукой со словами «режьте!», и грива на ее голове заметно поредела.       — Этим можно набить матрас, — шутили служанки, кивая на кучу срезанных волос. — Настоящее сокровище у тебя на голове, Рара! Только нам по форме нужно носить пучок, замучаешься.       — Мои в пучок не соберешь!       — Я соберу, — сказала старшая служка, и, посмотрев на ее крупные руки, Рара охотно в это поверила.       — Значит, ее Светлость тебя прям в деревне нашла? — расспрашивали другие, хихикая и дружелюбно подшучивая над Рарой. — Тебе очень повезло! У нас добрая госпожа, очень добрая. С господином сложнее, но она всегда нас защищает! Хотя жизнь у нее была трудная.       — Потому что она вышла замуж за этого неприятного мужчину?       — И поэтому тоже, — старшая служанка нахмурилась и погрозила другим кулаком. — Ну-ка, быстро язык за зубы, сороки! Нельзя обсуждать людей у них за спиной.       Девушки прыснули со смеху и показательно замолчали, а Рара не могла нарадоваться на то, что попала в такую чудесную компанию.       Когда она, уже чистая, высушенная и одетая во все новенькое, снова поднялась в комнату герцогини, Кияле спала, опустив голову на раскрытую книгу, прямо в кресле. Рара хотела было уйти, но шагнула слишком неловко, еще не до конца привыкнув к новой обуви, оступилась и задела плечом дверь, которая захлопнулась с таким грохотом, что в окне дрогнуло стекло. Кияле не открыла глаз, но улыбнулась:       — Здравствуй, Рара.       — А-а как ты узнала, что это я?       — Понятия не имею! Как ты, освоилась?       — Все просто замечательно! Девушки такие милые, одежда такая красивая, а еще меня постригли! И отмыли мои руки. Теперь я все могу трогать!       — Не надо все трогать.       — Я буду только то, что вы мне прикажете!       — Вот правильно. И говорить ты должна только тогда, когда тебе разрешат.       Рара молча улыбнулась. Кияле открыла глаза, посмотрела на нее, приподняла бровь, потерла подбородок, засмеялась и сказала:       — Сейчас говорить можно!       — Спасибо, Светлость! И спасибо, что согласились взять меня в услужение. Мне так нравится Намьяна!       — Это хорошо. Мы здесь надолго застряли.       — «Застряли»? Но это же ваша родина!       Герцогиня встала с кресла, развела руки, потягиваясь, сладко зевнула, смахнула выступившие на глазах слезы и сказала, задумчиво покачивая головой:       — Это моя земля, но родилась и выросла я в Хрустальной.       У Рары дыхание сперло от восторга.       — В Хрустальной! Я увижу Хрустальную!       — Сомневаюсь! Я вряд ли когда-нибудь туда вернусь.       — Почему?       — Иди вниз и принеси мне кофе, — Кияле отвернулась, ясно давая понять, что обсуждать этот вопрос не намерена. — И постарайся поскорее, я не люблю ждать.       Рара умирала от любопытства, но из вежливости подчинилась. Она сбежала по красивой лестнице на первый этаж, стараясь не попасться на глаза герцогу, нашла одну из служанок, спросила, где взять «кофе», и по ее объяснениям добралась до кухни, где широкая и румяная женщина с удивительной для ее крупных пальцев ловкостью приготовила темный и пахучий напиток.       — Держи, не расплескай по дороге. Такая-то ты красавица! Как, говоришь, зовут?       — Рара, — ответила та, сжимая в пальцах небольшой поднос с напитком и печеньем и соображая, как бы по пути ничего не пролить и не разбить — когда пиво течет мимо кружки, это ничего, а вот с нежным кофе в тончайшем фарфоре нужно было держать ухо востро.       — Рара, — повторила кухарка. — То-то будет нашему бедному герцогу отрада!       Она не поняла, что это значит, но нутром почувствовала, что ничего хорошего, и поспешила вернуться на этаж герцогини, где чувствовала себя в абсолютной безопасности.       Для Рары начались счастливые и мирные дни, подобные которым она не переживала еще ни разу в жизни. Хотя в доме всегда было много работы, по сравнению с работой в постоялом дворе это было больше похоже на досуг: она мыла полы и протирала пыль в дорогих комнатах третьего этажа, гладила платья герцогини, поливала цветы, приносила кофе и сладости. Служанки были довольны ею, ценили ее силу, выносливость и легкий нрав, и совсем скоро между ними всеми и Рарой установилась теплая дружба, и даже старшая из служанок, которую все любяще называли Матушкой, хотя и ругала новенькую за громкий смех и неопрятную прическу, но делала это беззлобно, с нежностью. Ощущение, что она в раю, не покидало Рару ни единого дня.       Каждый вечер у одной половины служанок было свободное время, а на следующий вечер, соответственно, у другой. Подруги в такие вечера любили ходить на танцы, ткать, плести или вышивать, чтобы потом продать рукоделие на большом рынке Намьяны и выручить лишнюю копеечку, у некоторых из них даже были возлюбленные юноши, к которым они убегали под покровом сумерек, а возвращались только к утру, счастливые и усталые. Звали и Рару, но она всегда отказывалась; ей больше нравилось проводить время с герцогиней Кияле, которая лишь по одной ей известным соображениям взялась обучить Рару грамоте, письму и прочим наукам, в важности которых Рара сомневалась, но из уважения не смела отказываться от уроков.       Удивительным же образом Рара очень скоро узнала все о прошлом Кияле, хотя сама герцогиня об этом говорить не любила. Рара знала, что ей от рождения двадцать шесть лет, и что это значит, что еще пара лет и она будет считаться старухой. Знала так же, что Кияле три раза ходила беременная, но все три с печальным итогом еще на раннем сроке, знала, что герцог этим очень недоволен, что, поговаривают, последний раз он даже посмел избить жену, и что с тех пор их отношения стали совершенно невыносимыми, а болезнь, которой герцогиня страдала с самого детства, из-за этого всего серьезно ухудшилась. Кияле и в самом деле была очень слаба здоровьем: часто она жаловалась на головную боль, а порой из-за нее целыми днями не вставала с постели, и хотя доктор предписывал ей есть мел и свиную печень, ничего из этого герцогине не помогало, а после герцог и вовсе запретил приглашать врачей — по слухам, в надежде, что болезнь доконает Кияле, и он останется единственным владельцем Намьяны и ближайшим человеком к королю.       Раре казалось, что это ужасно, ужасно несправедливо, и она бы все отдала за возможность помочь Кияле выздороветь и прогнать из дома этого урода, но она, увы, решительно ничего не могла.       Принеся герцогине ужин в ее спальню, Рара открыла окно, впуская в душную комнату немного вечерней прохлады, и присела у постели, с грустью глядя на бледное лицо Кияле Та ответила вопросительным взглядом и поинтересовалась:       — У тебя что, кто-то умер?       — Пока нет, — ответила Рара, не дрогнув. — Но вы, того и гляди…       — Ай, не говори мне таких вещей!       — Почему бы и не сказать? Сидите тут круглые сутки, взаперти и в духоте, солнышка, поди, год не видели!       — Да мы же с тобой познакомились месяц назад очень даже при солнышке!       — Ну, подумаешь, утрировала я немного! Я за вас волнуюсь, Светлость. Сегодня вы опять весь день провели в постели. Так нельзя. Чем бы вы там ни болели, вам нужно чаще бывать на воздухе, на свету! Заниматься физическими упражнениями. В здоровом теле!..       Кияле попробовала вареную печень, поморщилась и отодвинула тарелку от себя.       — В том-то и суть, Рара. В здоровом теле. А мое давно пришло в негодность.       — Ерунда! Уверена, если свежий воздух…       Кияле повернулась на бок, подперев голову рукой, и уперла взгляд в лицо Рары. Она улыбалась, но при этом глаза у нее были печальные, усталые, такие, что Раре больно было на нее смотреть.       — Свежий воздух?       — Свежий!       — Мою болезнь нельзя вылечить, Рара. И воздух, даже самый свежий, мне не поможет. У меня анемия.       — Что это такое? Звучит как женское имя. Я бы так свою дочь назвала!       — Не советую никого так называть, — засмеялась Кияле. — Анемия — это малокровие. Болезнь. Неизлечимая.       — Так у вас что, крови не хватает? Вот уж тоже мне проблема! У меня ее много, — заявила довольно Рара. — Глядите, какие щеки красные! И я дам вам сколько угодно.       — Что ты мне дашь?       — Свою кровь! Сколько вам надо, Светлость? Я разрежу свою руку вот здесь, вы разрежете свою вот там, и мы…       Кияле снова засмеялась, но на этот раз в ее глазах действительно мелькнуло веселье, и Рара почувствовала, что сама теперь улыбается.       — Ты очень добрая душа, — сказала Кияле сквозь смех. — Но мне это не поможет. Да и звучит дико! Переливать кровь! Мы же не дикарки.       Рара не понимала, почему, если у женщины мало крови, нельзя взять ее у другой женщины, все равно каждый месяц проливается, но не хотела доставать госпожу настойчивостью.       — Ну ладно! Как знаете, ваша Светлость. А! Тогда нам нужно найти ведьму.       — Кого-кого найти?       — Ну, не ведьму… колдунью! Волшебницу! Чтобы она прочитала заклинание, и ваша хворь ушла!       Кияле протянула руку, которую Рара тут же приняла, и, опершись на нее, герцогиня смогла сесть в постели.       — Что ты сейчас сказала? — уточнила Кияле. — Волшебницу? Заклинание? Ты в это веришь?       — Конечно же! Я вам историю расскажу, Светлость. У нас в деревне жила тетка, такая была, никому не нравилась! И соседи заметили, что когда она к ним зайдет, у них молоко скисает. Ну точно же, ведьма!       — Хм.       — У нас тогда еще был священник, упокой Горви его душу… Ну и вот, соседи пошли к нему, и сказали: она ведьма! А он, не будь дураком, заявил, что нужно все проверить! Тетку схватили и принесли к церкви, она вырывалась! Тогда священник начал поливать ее святой водой из сосуда, а она как разоралась, вы бы слышали! Во все горло! И там, где вода на нее лилась, на коже появлялись пузыри и красные пятна…        — О Горви, да он же обливал ее кипятком!       — Как кипятком? С чего вы взяли?       — Ты видела, «святая вода» дымилась?       — Не видела, — задумалась Рара. — Сосуд был с такой крышечкой, священник приподнимал ее и через тоненькую прорезь лил. Но мы все были убеждены! И через три дня ее казнили.       — Как казнили?!       — Ну что за глупые вопросы, Кияле? Сожгли, конечно. Ведь ведьму даже если разрубишь на сто кусочков, она жить останется.       — Это было восклицание, не вопрос, о Горви… и вообще, «на сто кусочков разрубишь — жить останется» это уже не ведьма, это вампир какой-то получается…       — А в чем разница? И то, и то — порождения зла. А ты думаешь, она была обычной женщиной?       — Да. Была жертвой завистливых соседей и людского невежества. Ты присутствовала на казни?       Рара почувствовала себя немного не в своей тарелке, будто груз вины за убийство женщины лежал теперь на ней одной, но ответила:       — Да. Мне тринадцать было. За год до того, как отца в лесу медведь задрал… мамы тогда уже не было. Помню, мы ходили плевать на ее прах и топтали ногами…       Кияле сделала властный жест рукой, прося замолчать, и Рара покорно затихла. Герцогиня глядела на нее прямым, ничего не выражающим взглядом, а затем сказала:       — Что было, то прошло. Ты не виновата. Ты была обманута. Не обвиняй себя, и я тебя не обвиняю тоже.       Рара кивнула и, желая переменить разговор на другую тему, предложила:       — Проведем урок географии?       — А ты все с предыдущего выучила?       — Конечно! Я когда пол в бальном зале намывала, повторяла все про себя, и теперь знаю наизусть! Сейчас, только карты принесу, Светлость…       Под напором настойчивости Рары Кияле понемногу сдавалась, начала вставать с постели, чаще выходить в город, и всегда брала ее с собой. Вместе они ходили по широким и чистым уличкам Намьяны, рассматривали булочки и яблочки на рынке, отдыхали в зеленых скверах у белых фонтанов, и Кияле рассказывала спутнице о том, каких героев и богов изображали статуи на этих фонтанах, а Рара запоминала, но все равно не сдерживала комментариев по поводу того, что у льва несварение и он блюет, а древний бог красоты точно полагал, что размер не главное. Кияле делала вид, что ей это неприятно, но в ее ворчании чувствовалось, что она веселится с этих шуток не меньше, чем Рара.       Недели шли за неделями, Намьяна уже была для Рары родным местом, а она для Намьяны — своей в доску. Булочник всегда прятал для нее свежий хлеб под прилавком, торговка цветами, едва заметив рыжую голову, принималась собирать букет любимых цветов герцогини, местные детишки громко приветствовали ее и звали поиграть, и нередко Рара оставляла корзину с покупками в тенечке под деревом и бросалась с детворой в догонялки, салочки или еще что. Мир, воцарившийся в ее жизни, был похож на бесконечный праздник.       Праздник закончился в день, когда Рара, прогуливаясь по рынку, увидела женщину, в корзине которой копошились щенята. Кияле любила собак, это Рара помнила еще со дня их встречи, но в замке Намьяны почему-то не было даже сторожевых псов. Это казалось ей ужасной несправедливостью! А маленькие песики, скулившие под покрывалом и иногда высовывавшие на солнце любопытные черные носики, были такими очаровательными…       Рара не удержалась и купила у женщины собаку, маленькую сучку с чутка нелепым выражением мордочки, коричневой шерсткой и светлым пятном на висячем ухе. Собака тявкала и лизала Раре руки, а хвостом махала так, что вполне могла взлететь кверху задницей, как стрекоза, но почему-то не взлетала. Спрятав свою покупку за пазуху, Рара вприпрыжку поспешила домой, предвкушая, как счастлива будет Кияле, когда увидит, что ей принесли.       В одном Рара не просчиталась: Кияле была очень рада подарку. При одном взгляде на собаку она заохала, заулыбалась, взяла питомицу на руки, принялась чесать за ушком и повторять, какая она замечательная девочка, какая сладкая у нее мордочка и до чего красивые маленькие лапочки. Рара была крайне собой довольна, но ее насторожила реакция других служанок, которые опасливо глядели на товарку, перешептывались и были бледны, словно подхватили у герцогини анемию. Уже к вечеру Рара узнала, в чем была суть.       И, как полагается, суть была в герцоге.       Собаку назвали Анфи, и уже к следующему утру она, по-видимому, совершенно освоившись в доме, принялась носиться по дому, кусать ножки стульев и приставать к служанкам. Одна из девушек, вынося из комнат посуду, не заметила, как оставила приоткрытой дверь на лестницу, и маленькая Анфи быстро воспользовалась этой ошибкой. Сперва никто не заметил исчезновение беглянки, герцогиня продолжала читать книгу, Рара продолжала подшивать подол ее нового платья. Но когда с этажа герцога послышались крики и озлобленная ругань, девушки переглянулись, прочитали в глазах друг друга одну и ту же мысль, и, не сговариваясь, бросились вниз.       Герцог был весь в бешенстве, красный, растрепанный, с налитыми кровью глазами, а глупая Анфи, скуля, спряталась от него под диван, только маленький хвостик торчал наружу. Рара сразу же бросилась вытаскивать щенка, а Кияле — к мужу.       — Что вы творите! — воскликнула она, не в силах сдержать негодование. — Вы же до смерти напугали мою собаку!       — Герцогиня забывается! — гавкнул в ответ герцог. — Собаке не место в моем доме!       — Это и мой дом тоже, — возражала Кияле, пока Рара тщетно пыталась поймать подвижное теплое тельце под диваном и унести от греха подальше. — И в своем доме я хочу иметь пса!       — Пса! Пса! — передразнивая, повторил герцог. — В ее возрасте герцогине полагается заботиться о детях, а не о блохастых шавках!       — Как вы можете! — почти простонала Кияле. — Вы же знаете!..       Рара загнала Анфи в угол, и глупая собачка, не имея больше, куда спрятаться от страшных рук, выскочила наружу и бросилась бежать по комнате, едва не путаясь в лапах, испуганно завывая. К несчастью, она пробежала рядом с герцогом, и дальше счет пошел на секунды: Кияле бросилась на колени, простирая руки к собаке, а герцог высоко поднял над головой трость с красным глазом и ударил Анфи ею по спине, с размахом, с ненавистью и остервенением. Анфи закричала, будто человек, ее задние лапки обмякли, передние вытянулись, и она упала на живот у ног герцога, дергаясь и стеная слабеющим голосом. Кияле, заливаясь слезами, бросилась к ней, а Рара, не помня себя от гнева, — к герцогу.       — Анфи, моя Анфи! — крики герцогини смешивались с угасающими стонами животного, она взяла еще горячее тельце на руки, прижала к худой груди. — Изверг!       Иные выражения подбирала Рара:       — Ублюдок! Выродок! Подонок! — кричала она, врезаясь ногтями в щеки герцога, кусая его руки, в слепой ярости причиняя больше боли себе, чем ему. — Выблядок, мудак, уебок, да я тебя сейчас!..       Красный глаз сокола снова сверкнул, и Рара ощутила такой сильный удар по лицу, что на мгновение отключилась, а пришла в себя уже лежа на земле. Ее рубашка была покрыта красными полосами, на щеке зияла глубокая рана, вспоротая клювом железной птицы. Герцог нависал над ней, занеся трость для следующего удара.       — Что ты сказала мне, шавка? Повтори, что сказала!       Раре было больно и страшно, но ее бравое сердце не позволило ей отступить. Слабым, но не утихшим голосом она сказала:       — Ублюдок!       И получила следующий удар по голове. Снова стало темно, снова появилось такое чувство, словно она разучилась дышать, и весь мир вокруг утих. Следующего удара не последовало; с огромным усилием Рара приоткрыла глаза и в слегка расплывающемся мире увидела, как Кияле, повиснув на руке мужа, что-то кричит ему, хотя Рара не слышала ни звука, и герцог, скривившись, слушал ее, и все его лицо было красным от злобы, руки тряслись, глаза блестели. Кияле была вся в слезах и почему-то в крови, Рара даже подумала, что ей тоже досталось, а затем герцог что-то крикнул, вырвал руку из хватки жены, отвернулся, ушел, а Кияле опустилась к Раре, взяла ее руки в свои, обеспокоенно спросила, поняла, что ей не ответят, и прижала руки Рары к губам — та попыталась улыбнуться, говоря, что все в порядке, но ничего не было в порядке, и сознание снова заволок тяжелый туман.       Во сне Рара видела, как герцог избивает маленьких щенят, а страшный красноглазый сокол летает по комнате и ест их печень, а Рара безумно, безудержно хочет помочь, но не может ни пошевелиться, ни закричать.