Сердец Война

      — Мы должны уйти.       Немолодая женщина с добрым лицом как раз закончила снимать шов со щеки Рары, и очень удовлетворенно позволила ей посмотреть на свое отражение. Шрама почти не было видно, только тонкая полоска еще напоминала о недавней трагедии, и, как подметила врачея, этот шрам было легче легкого скрыть под пудрой.       — А через пару недель и этого не останется.       — Спасибо, бабушка, — улыбнулась Рара, и, обернувшись к Кияле, повторила: — Мы должны уйти.       Кияле тяжело вздохнула, выглянула в окно, с усталостью посмотрела на чернильные тучи, низко повисшие над Намьяной.       — Нам некуда идти, — сказала она после долгой паузы, которую Рара выдержала стоически. Этот ответ ее не устроил.       — Ты же жила в Хрустальной! Давай уедем туда.       — В Хрустальную! — повторила Кияле с горькой усмешкой. — Неужели ты думаешь, что я просто так уехала оттуда, по собственному желанию?       — Но Кия, — Рара сжала одеяло в кулаках, вся затряслась от гнева, — неужели ты думаешь, что лучше сидеть здесь, дожидаясь, пока эта герцогская рожа тебя убьет?       — Убьет? Я не думаю, что герцог способен на убийство, — она вспомнила недавние события, помрачнела и добавила: — …человека.       — А что его остановит? Ты же явно ему мешаешь! Рано или поздно он найдет способ прикончить тебя по-тихому, обвинит в этом поступке какого-нибудь местного пьяницу, и счастливо заживет на твоих костях! Здесь оставаться опасно!       Кияле не отвечала. Аргументы Рары были весомыми, она не могла этого отрицать, но чувствовала себя такой слабой и беззащитной, что даже под их весом не могла заставить себя и принять решение. Рара недолго смотрела на ее лицо, а затем, переменившись, став мягкой и чуткой, спросила:       — Почему ты покинула Хрустальную?       Герцогиня сглотнула, ее взгляд забегал из стороны в сторону, лицо едва заметно зарумянилось, но потом, решив, что для откровенности настал подходящий момент, она ответила:       — Из-за политической интриги, направленной против меня. Мой кузен, его величество, еще пока не женат. Можно сказать, открыта вакансия на роль королевы. И есть один человек — очень, очень злой человек, Рара — который желает выдать за короля свою сестру. Я препятствовала этому, и он подстроил все так, что я оказалась на грани ареста. Меня обвинили в предательстве родины! Король, конечно, не поверил обвинениям, потому что любит меня и хорошо знает. Но я приняла решение сбежать из Хрустальной: барон не отступится от своих планов на престол, и сделает все, чтобы избавиться от меня. Я не хочу, чтобы меня казнили, особенно по такому страшному обвинению. Я люблю свою страну!       Рара выслушала ее с большим вниманием, а после того, как Кияле замолчала, довольно долго не могла найти, что сказать. Старая врачея сидела в ногах ее постели, закрыв глаза и улыбаясь, отчего ее морщинистое темное лицо казалось особенно симпатичным.       — Вот что, — сказала Рара наконец, — я понимаю, что ты была вынуждена покинуть Хрустальную. И понимаю, какая опасность нависла над твоей головой. Но подумай обо всем этом вот с какой стороны: ведь если ты сейчас заляжешь на дно, спрячешься в Намьяне, свадьба короля и баронессы состоится, то, став королевским шурином, неужто барон оставит тебя в покое? Ты думаешь, что достаточно сидеть тихо, и тебе ничто не будет угрожать?       Кияле задумалась, и Рара поняла, что стоит продолжать.       — В конце концов, добившись власти в стране, неужели барон просто закроет глаза на то, что в пяти часах езды от Хрустальной живет такая опасность для его положения? Позволит тебе спокойно продолжать мирную жизнь в Намьяне, наращивать силы, возможно, собирать союзников! И потом: он, конечно, будет шурин, но ты-то навсегда останешься сестрой! Нет, Кия, я уверена: как только он добьется этой власти, как только баронесса станет королевой, барон употребит все свои силы на то, чтобы избавиться от тебя — на этот раз, раз и навсегда!       — И что же ты, Рара, мне предлагаешь? — вздохнула Кияле. — Сбежать из страны, да? Скрываться по поддельным документам, жить, оглядываясь?       — Нет! Наоборот. Я предлагаю взять дело в свои руки и расстроить эту свадьбу. Баронесса не должна стать королевой!       — Ты с ума сошла, — засмеялась Кияле. — «Расстроить эту свадьбу»! «Дело в свои руки»! Кто я, по-твоему, амазонка? Я всего лишь слабая, тяжело больная женщина, и не выстою один на один с кознями барона. Я только ускорю свою погибель.       Рара спустила ноги с кровати, нагнулась, протянула свои горячие руки и схватила холодные пальцы Кияле.       — Один на один, может быть, и не выстояла бы, — с игривой улыбкой согласилась она, — но так не будет. Я буду рядом с тобой, я буду на твоей стороне. А вдвоем мы сила!       В глазах Кияле по-прежнему было недоверие, и улыбалась она натянуто, из чистой вежливости. Старая врачея, разомкнув веки, покосилась на герцогиню и сказала твердым, как будто все еще молодым голосом:       — Ее светлость недооценивает силу своего пола. В свое время одна-единственная женщина, защищая свой дом, смогла поднять революцию!       Рара оглянулась на нее и восторженно спросила:       — Правда? Не может быть!       — Это об Элизендре Зинраис, — пояснила Кияле. — Дочери стеклодува, чей дом разрушили королевские солдаты. Саму Элизендру и всех ее сестер обесчестили и продали в бордель, но она сбежала, жила на улицах, голодая и прячась от стражи, и понемногу накаляла обстановку в обществе. Постепенно слава о ней пошла по всей Хрустальной и дошла до короля; когда она в очередной раз читала речь на площади, солдат, желая продемонстрировать свое могущество, выстрелил из арбалета в ее спину. Элизендра упала, но выжила, а люди, видя, как подло поступил солдат, в праведном гневе забили его камнями, начали строить баррикады и укрепления, брать штурмом особняки и казармы. Так, с выстрела в Элизендру Зинраис, началась гражданская война, приведшая к падению предыдущей династии и воцарению нынешней, моей. Это было совсем недавно, около пятидесяти лет назад. Во времена моего прадедушки.       Врачея коротко кивнула седой головой.       — И хотя Элизендра была маленькой девочкой из бедного дома, — добавила она, — проституированной, израненной, слабой, ее воля к жизни и жажда справедливости заставили всех людей пойти за ней, от простого крестьянина до высокого дворянства! И даже раненная, лишившаяся чувствительности в левой ноге, она вела за собой целые армии на бой с королевскими солдатами, армии плохо вооруженных людей в простых кожаных куртках, которые с вилами и сковородками в руках в конце концов взяли сам королевский дворец.       — Невероятно! — выдохнула Рара. — Какая невероятная сила!       — Но в ней не было никакой особенной силы, — возразила старуха. — Защищая свой дом, каждая женщина способна не то, что совершить переворот в стране, нет! Она способна горы истереть в песок, а поля сделать горами! Способна подчинить небесные молнии и гром, способна победить самого дикого медведя!..       Эта фраза вызвала в памяти Рары образ отца, задранного медведем в лесу, и она заметно помрачнела. Холодные пальцы Кияле так крепко стиснули ее руки, что мрачные мысли сразу же ушли из головы. Врачея мудро переменила разговор:       — И в нашей милой молодой герцогине, и в нашей бойкой служанке содержится вся та же сила, что была в славной Элизендре. Вы что, думаете, ей было не страшно, ей не хотелось найти какой-нибудь домик в провинции и прожить свою жизнь тихо, незаметно и счастливо? О, она очень этого хотела! Возможно, она каждый вечер, засыпая, мечтала, что проснется не революционеркой, воительницей и защитницей простого люда, а мирной земледелицей запада! Но на кону стояла не только ее жизнь. На кону стояла вся Хрустальная, вся страна, и Элизендра знала, что не может сидеть, сложа руки, покуда в ее родных землях не воцарился покой.       — Вот так, — Рара улыбнулась Кияле. — Не за тебя и меня. За Хрустальную! По стопам славной Элизендры. Ты согласна, Кия?       Было видно, что Кияле напугана, очень сильно напугана, и не хочет соглашаться. Но рассказ врачеи так сильно тронул ее и вдохновил, что, не в силах сопротивляться, она улыбнулась и сказала:       — Я согласна, Рара. Сегодня же покинем Намьяну и вернемся в Хрустальную!       Старая врачея встала, кряхтя, и погладила голову герцогини морщинистой рукой.       — Вот так, моя девочка. Быть может, твое имя будет так же воспето в легендах, как и имя Элизендры.       — Вы так много знаете, бабушка, — подметила Рара, — словно сами там были! Вы что, знали Элизендру?       Врачея улыбнулась, тепло глядя на Рару, провела рукой и по ее спутанным волосам, подняла тросточку, прислоненную к стулу, и побрела к выходу из комнаты, подтягивая за собой неподвижную левую ногу.       — На самом деле, мы никогда не можем быть уверены, что знаем человека наверняка, — сказала она на прощание. — До свидания, милые девочки. Берегите себя и не смейте сомневаться в своих силах!       Когда она ушла, Рара увидела на лице Кияле очень заговорщицкую улыбку, но сколько она ни пыталась добиться объяснений, герцогиня только отшучивалась и уводила разговор в другое русло. Бросив эти попытки, Рара уперла руки в бока и обстоятельно поинтересовалась:       — Приказать собрать чемоданы?       Кияле задумалась, обвела комнату отсутствующим взором и сказала:       — Нет. Если поднимем шум, и герцог узнает о моем отъезде, он, возможно, начнет ставить нам палки в колеса. Ты права, Рара, ему выгодно, чтобы я не вылезала. Бьюсь об заклад, он ждет не дождется моей смерти или моего заключения! Останется вдовцом, владельцем Намьяны… Нет, нам нужно уходить тайно.       — Отлично! Поедем на вашей карете?       — Исчезновение кареты он быстро заметит. Нет, Рара. Поедем на поезде.       У Рары дыхание перехватило от восторга.       — На поезде! На настоящем поезде! Не может этого быть! Я никогда не видела поездов, но мне рассказывали…       Кияле с улыбкой слушала ее восхищенные речи, а сама составляла план действий на ближайшие сутки. Выезжать было решено первым же поездом.       В дело посвятили только матушку и пару самых верных горничных; под большой секретностью они собрали чемоданы и втихаря, в мешках для мусора, вынесли их наружу. Кияле переоделась в прогулочное платье, Рара надела чистый передник, и они спустились вниз, делая вид, что собираются просто на прогулку. Герцог, как раз вернувшийся с игры в мяч и все еще из-за этого румяный и подобревший, перехватил их в холле и поинтересовался, постукивая по полу тростью:       — Собрались прогуляться?       Рара молча поклонилась ему, натянуто улыбаясь. Она не была хорошей лгуньей и опасалась, что выдаст их побег словом или жестом, а потому была непривычно тихой. Герцог не мог этого не заметить, но вместо того, чтобы заподозрить неладное, решил над этим посмеяться:       — Ваша девка сегодня как язык проглотила! Уж не знаю, как герцогине это удалось, но если бы она использовала этот метод на всей своей черни, то в доме, наконец-то, стало бы можно жить! Или эта перемена — заслуга моего любимца? — и он дотронулся набалдашником трости до шрама на щеке Рары. — Знаешь, красавица: сокол — птица гордая, смелая…       Рара закусила губу, удерживая язвительный ответ, а Кияле, опасаясь, что раздобревший герцог сейчас наговорит лишнего и окончательно выведет ее из себя, поспешила отвлечь его внимание:       — Форлаэрн, — это был первый раз за все месяцы, когда прозвучало его личное имя, и на лице герцога немедленно отразилось искреннее удивление, — послушайте, в последнее время в доме совершенно нечем заняться. Отчего бы не устроить бал! Пусть будет музыка, гостьи со всех краев королевства, угощения…       — Я полагал, герцогиня не выносит торжеств.       — Все меняется, герцог. Я привыкла к более шумной жизни в Хрустальной, вот и… Но я бы хотела, чтобы вы лично проследили за подготовкой. Вы сделаете мне одолжение?       По довольному лицу герцога Рара поняла, что «одолжение» здесь делает скорее Кияле, а сама не могла перестать повторять в мыслях это имя. «Форлаэрн, Форлаэрн»…       — Я почту за честь, — герцог поклонился и поцеловал руку жены, — уверяю вас, я в этом деле профи!       — Я знаю.       — Я немедленно за это возьмусь!       — Благодарю вас.       — Что ж, удачной прогулки, дамы, — герцог перехватил свою трость и пружинистой походкой отправился к лестнице, едва ли не приплясывая от радости. Кияле кивнула в сторону двери, и они поспешно вышли из замка, стараясь выглядеть максимально непринужденно.       — Форлаэрн, — уже вслух сказала Рара, с наслаждением вдыхая влажный запах земли. — Ну и имена у вас, аристократов! А что, Форлаэрн — большой любитель торжеств?       — Больше, чем сами торжества, герцог любит только их организацию. Так он не вспомнит обо мне по меньшей мере дня три. А мы к этому времени уже давно будем в Хрустальной.       Рара уверенно кивнула и с большим нетерпением поспешила за госпожой, представляя, как поедет на поезде, словно настоящая горожанка.       Она уже видела вокзал Намьяны несколько раз, но всегда боялась в него заходить. Грохот проезжающих поездов и шум сотен людей, наполнявших высокие розовые своды, ужасно пугали ее, настолько пугали, что даже природное любопытство не могло пересилить этот страх. Рара лишь любовалась этим издалека, присаживаясь на одну из скамеек, расставленных по окружавшему вокзал парку; ей нравилось смотреть на людей, выходивших из высоких зеленоватых дверей с чемоданами и сумками, и на спешащих путешественников, заходивших внутрь. Когда поезд проезжал мимо, и земля под ногами едва ощутимо тряслась, Рара поджимала колени к груди, закрывала глаза и представляла себе то, как должна выглядеть эта ужасающая машина, способная перевозить людей быстрее, чем даже самая большая упряжка лошадей.       Поэтому, подходя к высоким дверям и впервые собираясь пройти через них, Рара была еле жива от волнения и нетерпения. Кияле посматривала на нее, улыбалась, но молчала.       Вокзал Намьяны был высоким, светлым и на зависть чистым. В зале ожидания стояли длинные скамейки с изящными ножками, изображавшими змей, на которых путешественники и путешественницы дожидались своих поездов. В стенах были прорезаны ниши, в них располагались лотки; торговали горячими и холодными напитками, закусками и журналами. Рара так откровенно рассматривала все вокруг, что какая-то женщина, небрежно листавшая книгу и явно не собиравшаяся за нее платить, ответила на ее взгляд, да так недовольно, что Рара немедленно залилась краской и опустила глаза на носки туфель. Кияле же, прикрыв лицо вуалью, уверенным шагом подошла к мужчине в зеленом кителе и спросила, когда ожидается поезд до Хрустальной. Рара, может быть, и чувствовала моральную обязанность следовать за ней, но была слишком занята разглядыванием внушительной пузатой люстры, висевшей под потолком и даже сейчас, днем, ярко горевшей. Кияле, вернувшись, постучала ее по плечу.       — Мы застряли здесь часа на четыре, — сказала она прискорбно. — На дороге из Ювении какие-то работы, и…       — Да это же великолепно! — воскликнула Рара, задрожав всем телом. — Целых четыре часа в этом дворце жизни!       Кияле не разделяла ее счастья, но не стала ничего говорить.       Для Рары эти часы промелькнули совершенно незаметно. Кияле купила ей сладкий пирожок с яблоком и чай в небольшом стеклянном стакане, за который нужно было заплатить залог, а потом вернуть. Сидя на скамейке и наслаждаясь угощением, Рара пожирала глазами окружающих, рассматривала платья и кафтаны, шляпки и шляпы, тюки и чемоданы, слушала разговоры и тихо посмеивалась над чужими шутками. Кияле была рядом, но нервничала и то и дело оглядывалась, слегка приподнимая вуаль. Рара чувствовала необходимость спросить, что происходит, но…       Но она была так счастлива!       Когда красивый молодой мужчина в фуражке подошел к широкому табло, висевшему на стене, и повесил номер платформы рядом с нужным им поездом, Кияле вдруг ахнула, схватила Рару за руку и сказала так тихо, что еле-еле можно было различить слова:       — Только не оборачивайся! Господин в лиловом ни в коем случае не должен узнать меня.       — Потому что носить лиловое в этом сезоне — преступление? — наивно спросила Рара. Кияле с видимым усилием сдержала колкий ответ.       — Сосредоточься, Рара! Если он узнает меня, у нас будут проблемы. Это один из моих врагов. Странно, я даже понятия не имела, что он в Намьяне!       — Если он твой враг, вряд ли он стал бы оповещать тебя о своем визите.       — Но есть же этикет, Рара!       — Сложные вы люди, дворяне… Тихо! Он идет прямо сюда.       Кияле замерла, даже перестала дышать, а Рара поправила ей вуаль и встала, приветствуя господина, прямо подошедшего к ним.       — Добрый день, чем мы можем быть полезны? — поинтересовалась она подчеркнуто вежливо. — Мы с вами знакомы?       — Нет, — ответил господин, высокий и с виду обаятельный, но с такой презрительной манерой речи, что его обаяние развеивалось тотчас, стоило лишь ему открыть рот. — Но я знаком с герцогиней, и хотел поприветствовать ее.       — Тогда вам нужно в замок, — мягко сказала Рара, продолжая улыбаться и представлять, как ломает ему челюсть, — поскольку ее Светлость сейчас там, готовится к балу.       — Да что вы? — господин усмехнулся, обнажив верхние зубы, и взглянул на Кияле, которая не поднимала головы и прятала руки под тканью пелерины, ведь он мог бы опознать ее по обручальному кольцу. — А ваша спутница?       — Вы что, не читаете газет? — ахнула Рара, да так натурально, что даже сама себе удивилась. — Как вы могли не узнать принцессу Носсил Сефилев, наследницу престола Сефилева? Вы что, не слышали, что она держит путь в Хрустальную, чтобы обсудить с королем вопросы о поставке чеснока?       — Чеснока? — растерянно повторил господин. — То есть… чеснока?       — Ну вы что! Поверить не могу, что мужчина ваших лет может демонстрировать столь чудесную необразованность! Хотя, я понимаю… Ладно! Я вам помогу, следите за руками: Сефилев — государство на самом севере, и там совершенно не растет чеснок — совершенно! Но поскольку это на севере, там часто заболевают люди, о да, целые эпидемии гриппа и инфлюэнцы, вы не поверите! И вот принцесса, естественно, не в силах смотреть на страдания своего народа, решила, что им необходим чеснок — ведь вы, наверное, слышали, что чеснок помогает от этих напастей. Но дело непростое, поэтому она прибыла сюда лично! Принцессы такой нежный народ, что долго ехать она не может, так что останавливается во всех провинциях: у нас, в Намьяне, она провела несколько дней, пила чай с герцогиней и прогуливалась по садам, а сейчас мне поручено провезти ее в поезде до самой Хрустальной, но, о, я должна быть очень осторожна! В их государстве очень строгие правила, принцессе ни в коем случае нельзя сидеть рядом с мужчиной! Нет, это совершенно недопустимо! Так что, если я подпущу вас ближе к ней, то Сефилев наверняка останется без чеснока, и сотни бедных сефилевских деток умрут от судорог и жара! Вы готовы взять на свою совесть такой груз, а, милый господин? Конечно же нет! Так что вы можете пообщаться с принцессой, но только издалека. А! И она совершенно не говорит на нашем языке, абсолютно. Вы знаете сефилевский?       — Конечно, знаю.       — Оу, — Рара ощутила болезненный укол страха и посмотрела на Кияле. — Тогда принцесса с удовольствием с вами пообщается. Давайте, скажите ей что-нибудь!       Господин повернулся к Кияле и сказал несколько фраз на странном квакающем языке. Кияле незамедлительно ответила, но хрипела и говорила так, будто страдала от ужасной ангины, а после и вовсе закашлялась, пряча лицо в пелерине. Рара сочувственно покачала головой и сказала:       — Видите? Ужа-асная эпидемия инфлюэнцы! Кстати, вы знаете, что это очень заразно? О, да, очень! Но не волнуйтесь, если вы заболеете, у вас есть чеснок!       Кияле очень кстати покашляла прямо в сторону господина в лиловом, и тот, испуганно попятившись, схватился за свою шляпу и воскликнул:       — Безумие какое-то! Чеснок…       — Чеснок для бедных сефилевских деток!       — Я… — его голос был перекрыт зычным гудком и криками о том, что поезд в Хрустальную только что прибыл на четвертую платформу. Рара немедленно схватила чемоданы Кияле, поспешно расшаркалась перед господином и бросилась к поезду, боясь, что все хорошие места сразу же расхватают. Кияле еле поспевала за ней, но Рара была слишком взволнована, чтобы это заметить.       Огромная стальная громадина поезда поразила ее до глубины души. Словно гигантская личинка, он вполз на платформу, замер, издал оглушительный вопль и распахнул множество дверей. Еще мгновение назад под его колесами сотрясалась земная твердь, а теперь он стоял перед Рарой, такой беззащитный, пустой и обыкновенный, что его было даже жаль.       Кияле крикнула из-за спины:       — Рара, сюда!       И та, еле-еле сумев остановиться, повернулась и запрыгнула на ступеньку двери, куда указала Кияле. Опустила на пол чемоданы, протянула герцогине руку и помогла подняться, а затем восторженно огляделась, рассматривая предупреждающие надписи на окнах, железный потолок и стены, тоже покрытые предупреждающими знаками.       — Ого, тут столько всего нельзя делать! — воскликнула она, глупо и радостно улыбаясь. — Здо-орово…       — Хватит мотать головой, ворона, — мягко попросила Кияле, сторонясь из-за потока заходящих в поезд людей. — Нам нужно поспешить, если мы хотим ехать с комфортом.       — О, да! С комфортом! Это что, туалет? А это что, ручка?..       Восторг Рары было сложно унять, да Кияле и не особенно пыталась. Они прошли по узкому коридору среди столов, накрытых шитыми золотом скатертями, выбрали один в самом углу, сунули чемоданы под сидения и расположились друг напротив друга. По перрону бегали какие-то люди, крича и ругаясь, кто-то рыдал, обнимаясь на прощание, кто-то молча стоял и смотрел в окна большого поезда, грустно вздыхая. Рара старалась все потрогать: щупала стекло в окне, шторы на нем, скатерть, цветочки в вазе, сидения и потолок над своей головой, в котором был закреплен маленький светильник и колокольчик, которым можно было подозвать официанта. Кияле нервничала и оглядывалась, боясь, что кто-то еще из ее знакомых может ехать этим поездом, и придется четыре часа изображать помешанную на чесноке принцессу, а Рара решила потрогать ягоды в миске, смяла клубнику и теперь не знала, обо что вытереть испачканные пальцы. Кияле меланхолично протянула ей носовой платок.       — Ах! — воскликнула Рара испуганно. — Кто-то засвистел! Как некультурно.       — Это значит, что мы отправляемся, Рара.       — А почему поезд просто не загудел?       Раздался гудок, от которого задрожал пол под ногами, и Рара восторженно захлопала в ладоши. Кияле только посмеивалась — лет двадцать назад она тоже вот так радовалась, когда мама первый раз взяла их с тогда еще принцем к морю…       — Дорога будет долгая, — распоряжалась Кияле, — поэтому нам с тобой нужно поесть. Не стесняйся, можешь заказать, что хочешь.       — Так нас тут еще и покормят?!       — О Горви…       — Нет, правда? Настоящей едой?       — Да нет, что ты, нарисованной, — Кияле увидела искреннее недоумение в глазах Рары и не смогла не расхохотаться.       Поезд тронулся, и неугомонная Рара затихла на несколько мгновений, свыкаясь с необычным ощущением. В карете ей ездить приходилось, а вот по железной дороге — нет.       — Я рада, что ты столь счастлива, — тепло сказала Кияле, — гляди, мы проезжаем мой замок!       — Здорово! А рынок будем проезжать?       — А ты видела там железную дорогу?       Рара стеснительно посмеялась, полистала меню, по слогам читая названия блюд, и, еле сдерживая смех, заказала мясо с чесночным соусом. Кияле, задыхаясь от хохота, поддержала эту штуку и взяла чесночные макароны. Раре казалось, что она засмеется до смерти.       — Ты здорово это провернула, — похвалила ее Кияле. — Он, кажется, правда тебе поверил. А когда он расскажет об этом друзьям — а он расскажет — его просто на смех поднимут! Двойное удовольствие!       — Почему? Разве исключено, чтобы принцесса и в самом деле приехала сюда по такому милому поводу?       — Исключено, чтобы меня можно было спутать с ней. Если бы ты ее видела, ты бы понимала, что к чему.       — А ты видела, Кия?       — Я все еще кузина короля. Я много кого в своей жизни повидала.       Официант принес еду, и подруги еще чуть-чуть поумирали от смеха.       Поездка проходила спокойно. Рара ела и рассматривала мелькавшие за окном города и леса, Кияле пила кофе, читала любезно предложенную официантом газету и иногда поглядывала на подругу, от всего сердца радуясь ее восторгу. Снаружи понемногу темнело, и проводник, отпуская шуточки, зажег светильники над каждым шагом. Несколько раз в вагон-ресторан заглядывали другие путешественники, но он был полон, так что они уходили несолоно хлебавши.       — Ой, — пискнула Рара вдруг, — Кия, надевай срочно вуаль! Наш лиловый друг проголодался.       Кияле так резко закрыла лицо, что чуть не сорвала со своей головы шляпу, и растерянно уставилась в газету, забыв, что принцесса Носсил совсем не говорила на местном языке. Господин в лиловом, не будь дураком, сразу же отправился к их столу, едва узнав Рару, и даже снял со своей головы шляпу, будто бы проявляя вежливость.       — Я совершенно умираю от голода, — признался он. — Могу ли я к вам присоединиться, дамы?       Рара широко и приветливо улыбнулась, привстала, чтобы присесть, и воскликнула:       — Это было бы чудесно! Только я вам еще раз напоминаю, принцессе нельзя сидеть рядом с мужчиной.       — Так я сяду рядом с вами.       — О, бо-ожественно, — Рара подвинулась, уступая господину место, — вы мне с первого взгляда приглянулись.       Кияле смотрела в газету и старалась выглядеть спокойно. Господин смерил ее заинтересованным взором.       — Мне казалось, принцесса говорит только на своем языке.       — О, да! Но она любит разглядывать картинки. Но зачем говорить все время о ней, в конце концов! Давайте поговорим о вас. Вы богаты, прекрасный господин?       Подперев подбородок рукой, Рара приблизила свое лицо к лицу господина так, что впору было бы покраснеть, но она не покраснела. А вот господин совершил едва заметное движение, будто пытался отстраниться, но диван у стола был слишком узок, и у него почти совсем не было места для маневра.       — Я…       — Да не стесняйтесь! Она не понимает ни слова, — продолжала давить Рара. — А я, знаете ли, совершенно незамужняя девушка. Но не думайте лишнего! Все игры только после свадьбы. Вы ведь знаете, как… играть? — с придыханием спросила она.       — Госпожа, вы пьяны?       — Ох, да подумаешь! Всего лишь пара чашек кофе с коньяком, — воскликнула Рара, мысленно умирая от смеха из-за «госпожи», — я и для вас закажу, это сделает вас разговорчивее. Официант! Эй! Наш милый господин, — она повернулась к нему и сказала почти что в его нос, — наш милый господин хочет кофе!       — О Горви, — господин в лиловом чуть не упал с дивана, вскочил и нервно принялся поправлять свою шляпу, — знаете, мне совершенно расхотелось есть!       — Ну и пожалуйста, — фыркнула Рара. — Хотя знаете, погодите. Дайте мне сюда вашу руку. Ну, ну, давайте! Да не укушу я вас!       Она сама схватила его руку, отогнула край перчатки и всунула за него зубчик чеснока, которым было сервировано ее блюдо. Господин зафыркал, закряхтел, почти захрюкал, а Рара сжала его запястье и трепетно произнесла:       — На память… И на здоровье!       Кияле закашлялась, пряча за этим свой смех, а господин исчез из вагона так быстро, что даже унес зубчик с собой. Рара развалилась на диванчике и победоносно взглянула на Кияле:       — Что?       — Ничего, — ответила та, пытаясь перевести дух, — Я долго не могла понять, почему он кривится…       — Но затем ты поняла, и…       — И поняла, что просто обожаю тебя, Рара. Спасибо Горви за то, что он свел нас с тобой!       Рара нежно улыбнулась и тихо поблагодарила ее за эти слова. Обе почувствовали неуместное смущение и вернулись к своим делам.       В Хрустальную поезд въехал, когда было уже совсем темно. Рара прилипла к окну, но едва могла разглядеть что-то кроме огней домов и уличных фонарей, что беспорядочно пробегали мимо, сливаясь в одну танцующую световую змею. Кияле допила последнюю чашку кофе и расплатилась, Рара мысленно отметила про себя, что герцогиня выглядела бледной и уставшей, и подумала, что все-таки анемия — страшная болезнь, хотя и красиво звучит. Другие пассажиры начали складывать вещи в сумки, готовиться к выходу, толпиться в узком проходе.       — Я и подумать не могла, что окажусь в Хрустальной!       — Некоторое время назад я тоже.       Состав задрожал от гудка, темнота за окном сменилась слишком ослепляющим светом, и Рара с трудом разглядела широкую платформу, уставленную фонарями, и поразительную толпу людей, собравшуюся на перроне. Все были одеты не просто по последней моде, а откровенно вычурно, в самые яркие цвета и экстравагантнейшие фасоны. Рара нашла глазами даму в шляпке, больше похожей на гнездо ласточек, увитое цветами, и поняла, что эта шляпа будет сниться ей до конца ее жизни. Кияле нетерпеливо потрясла ей руку:       — Пошли!       — А, да, пошли… ну и мода тут, в Хрустальной! Ты это видела?       — Я здесь выросла вообще-то.       — Значит, видела! Вот это да…       Схватив чемоданы, Рара легко растолкала локтями толпу, спрыгнула со ступенек поезда, полной грудью вдохнула тяжелый столичный воздух и подала руку герцогине, помогая и ей оказаться на платформе. Отовсюду слышались возгласы, плач и смех, а люди обнимались, кружились и улыбались изо всех сил, встречая прибывших путешественников. Всеобщая эйфория была столь явной, что никто не мог сдержать улыбки, даже измученная долгой поездкой Кияле.       Как только на перроне стало чуть просторнее, Рара поставила чемоданы, и Кияле тут же на них уселась, тяжело переводя дух. Над головой было непроглядное черное небо, даже лун не было видно, но из-за фонарей на платформе было светло, как днем.       — Что дальше? — спросила Рара.- Как мы доберемся до твоего дома?        — Возьмем извозчика, только, пожалуйста, дай мне перевести дух, — попросила герцогиня, слабо улыбаясь. — У меня немного кружится голова. Езду в карете я переношу несколько лучше, чем на поезде. К тому же, я так сильно нервничала весь день.       — Ладно, я все поняла, — Рара встала рядом с герцогиней и ободряюще ей улыбнулась, — отдыхай столько, сколько тебе нужно, Кия. Я не против.       И она правда была не против! Ведь благодаря тому, что Кия решила посидеть, она могла продолжить заниматься любимым делом: рассматривать людей, которые двигались по перрону беспрерывным и пестрым потоком. Вот матушка с тремя дочерями, очень озабоченная и усталая — наверное, привезла девиц за покупками в Столицу да задержалась, вот и уезжает ночным поездом. А вот господин, эмоционально кричащий на своего слугу из-за того, что они опаздывали на поезд, а у самого одна перчатка синяя, а другая — белая! Нелепость какая-то! А вот хорошо одетый мужчина с породистой собакой на привязи, наверное, везет песика на какую-нибудь выставку — ах, была бы у них с Кией собачка, как было бы чудесно… А вот эта парочка, наверное, прощается из-за того, что юноша получил хорошую работу в другом городе и вынужден уехать на два месяца, но потом он вернется, и девушка будет плакать у него на груди уже от радости. Хотя уж слишком горько она рыдает, невозможно слушать! Сердце кровью обливается…       — Как ты думаешь, Кия, — Рара слегка наклонилась к госпоже и говорила тихо, чтобы никто вокруг не услышал их разговора, — почему девушка так плачет?       — Наверное, расстается с юношей навсегда, — ответила герцогиня равнодушно. — Глупая влюбленная малышка.       — Почему ты думаешь, что навсегда?       — На ее друге военная форма, Рара. Влюбиться в военного — обречь себя на вечное одиночество.       — Разве сейчас есть война?       — Нет, но мир тоже требует немалой военной мощи.       Рара не понимала, но пожалела усталую Кияле и не стала доставать расспросами. Проводник засвистел, и юноша с видимой болью в жестах отстранил возлюбленную от себя, сказал ей что-то. Девушка, вся красная от слез, заламывала пальцы и задыхалась, а когда молодой солдат поднялся на ступени вагона, она и вовсе упала на колени на перроне и схватилась за волосы, задрожала всем своим маленьким телом. Рара сама чуть не плакала от сочувствия, а вот Кияле глядела на эту сцену с какой-то странной заинтересованностью.       — Тебе не жаль бедняжку? — спросила Рара печально. Кияле покачала головой:       — Мне больно глядеть на эту сцену, но я не могу думать ни о чем другом, кроме как о нашей с тобой невероятной удаче.       Поезд оглушительно загудел, выплюнул из трубы облако вонючего черного пара и медленно двинулся прочь. Девушка стояла на коленях и обливалась слезами, люди брезгливо обходили ее стороной, несмотря на то, что она была хорошо одета. Рара негодовала:       — Что за удача, увидеть убитую горем девочку? Вот я сейчас ей помогу!       — Стой, — Кияле удержала ее властным жестом. — Ты не поверишь, кто эта убивающаяся. Это же сама баронесса Изриен Аритерис, невеста короля.       Рара замерла, как вкопанная, и даже рот открыла от удивления.       — Баронесса!       — Да. Можешь ты поверить в такую удачу? Ее возлюбленный едет именно нашим поездом, я захотела посидеть именно неподалеку от них…       — Это что, получается, она изменила твоему брату? Не может быть! Просто замечательно! Мы расскажем ему, и всего делов!       Баронесса Изриен Аритерис повернула голову в их сторону, вероятно, расслышав обрывки диалога, увидела герцогиню, узнала, побледнела так сильно, что можно было бы принять ее за утопленницу, и бросилась бежать по перрону, расталкивая людей. Рара взглянула на герцогиню:       — Что будем делать?       — Прямо сейчас — поедем домой, — приказала Кияле, вставая с чемоданов. — А что с девочкой — решим завтра, на свежую голову. Возможно, начнем с визита королю.       — Мы правда… расскажем ему? Я думаю, это плохо для нее кончится, а она ведь не сделала ничего плохого! Какая девушка отказалась бы стать королевой?       — Я думаю, что сейчас не время думать, — Кияле огляделась, нашла глазами вход в здание вокзала и решительно направилась туда. — Идем, Рара.       Рара подобрала чемоданы и поспешила следом.       Пузатый вокзал Хрустальной стоял в центре большой площади, выложенной крупными камнями. Хотя это было сложно заметить пешеходу, разноцветные камни собирались в изображение цветка со множеством заостренных лепесточков, и по ним денно и нощно, скрипя колесами, носились экипажи. В один из таких и запрыгнула Кияле, назвала извозчику адрес и приказала Раре придерживать чемоданы на поворотах. Та сразу же прилипла к окну, но обнаружила, что в темноте все еще особо ничего не разглядишь, расстроилась и всю дорогу считала кочки, на которых карета забавно подпрыгивала.       Столичная резиденция герцогини стояла прямо на улице и, в отличие от Намьянской, не была окружена парком, что сразу же расстроило Рару. Слева и справа она видела огни других домов, мимо резко проносились кареты, было шумно и пахло грязью — словом, Хрустальная, так сильно впечатлившая ее поначалу, на деле не выдерживала никакого сравнения с приветливой и зеленой Намьяной. Кияле поднялась на невысокое крылечко дома и дернула за шнурок, висевший рядом с дверью. Раздалась трель, похожая на птичью, в доме началась суета, послышался топот, и дверь приоткрылась, ослепив ярким светом механических фонарей:       — Кто в такую темень?       — Это я, — ответила Кияле, щурясь. — Хозяйка.       Из-за двери высунул голову седой старик с длинной бородой, всмотрелся в лицо герцогини, а потом растерянно крякнул и выскочил на крыльцо.       — Ваша Светлость! Да как же так! Да мы не рассчитывали, не мыли, не топили!       — Форс-мажор, — ответила Кияле, проходя мимо него и исчезая в ярко освещенной комнате. — Это Рара, служанка, пусть у нее заберут чемоданы.       — Да как же так, Ваша Светлость? Неужто вы… к нам… а надолго ли?       — Будет видно, — голос Кияле звучал уже совсем издалека, из глубин дома. — Пусть разведут огонь и застелют постели… Рара, в чем дело? Заходи же!       Вздрогнув, Рара словно отмерла, засуетилась, бросила взгляд на дорогу, шумную и оживленную, и быстро шагнула через порог, щурясь и с усталым интересом рассматривая убранство.