Вдребезги (Pieces)

Глава 2: You Hold On To Too Much. Where, Pray Tell, Shall I Put It Down? Ты взял на себя слишком много. Но, скажи на милость, как можно вынести это?

Когда он проснулся, бутылка все еще была в его руке, а штаны были подозрительно-влажными. Застонав, позволяя пустому стеклу выскользнуть из ослабевших пальцев, он провел рукой по лицу и сел. Он, что, действительно обмочился? Хотя никто не видел его здесь, в таком состоянии, в горе мусора и грязи, ему было до смешного стыдно. Сняв штаны и бельё, он двинулся к ванной, но остановился, бросив быстрый взгляд на свою спальню. Ящики. Груды одежды. Пустые банки и бутылки. И грязь, много грязи. Даже свет, который проходил через единственное окно, казался тусклым из-за пыли, скопившейся на стекле. Он вздрогнул и вышел вон, направляясь в душ. Вода была горячей. Он хотел бы быть достаточно смелым и поднять температуру настолько, чтобы она ошпарила кожу, вытравила запах того, чем он жил последние годы. Но, увы, всякий раз он смирялся с просто тёплой водой и шампунем. Он не чувствовал, что стал чище. Выключив воду, он провел руками по телу, стряхивая воду. Если где-то в этом месте и было полотенце, то он совершенно точно не станет касаться им голой разгорячённой кожи. Постепенно обсыхая, Леоне расчесывал волосы и стараясь не смотреть слишком внимательно на свое отражение, он пытался понять, есть ли у него хоть какая-то чистая одежда. Конечно, он мог прийти прямо в своей новой форме, но… Он не хотел, чтобы она стала слишком грязной, на улице было жарко, а идти было долго. Ему придется смириться и снова надеть что-то чуть менее грязное, чем остальной ворох вещей. Быть чистым два дня подряд: странное, но не плохое ощущение. Он привык, когда наоборот. Это было удивительно приятное изменение. Он бродил по своей квартире, собирая различные предметы одежды, вынимая их из разных мест. Это было отвратительно. В конце концов, подтащив мусорную корзину поближе, он начал избавляться от самого худшего. «Зачем я это делаю?» — подумалось ему. Он не утруждал себя уборкой несколько месяцев подряд, так с чего вдруг решил начать? Он так и не успел закончить. Пытаясь уговорить себя остановиться, Леоне обнаружил, что сгребает мусор со своего стола и кухонных столешниц. Заполнив мусором ещё два мешка, он осознал, что ему нужно идти на работу. Бруно. Он все еще не знал, что надеть. Времени отчаянно не хватало, и Леоне принял единственное решение, которое только пришло ему в голову: он покинул дом, так и не надев рубашку. Обряженный в рабочие штаны и единственные сапоги, которые ещё не начали разваливаться, перекинув рубашку и фартук через плечо, он вышел на улицу. Солнце приятно согревало его голую грудь. Он знал, что у него хорошее тело. Несмотря на то, что он был беспробудным пьяницей, он ещё не зашёл настолько далеко, чтобы его упругие подтянутые мышцы потеряли тонус. Несколько секунд он испытывал благодарность к судьбе за этот подарок. Но затем мысль о последней бутылке пива нарушила мерное течение его мыслей, и он рефлекторно сглотнул. «Просто приступай к работе», сказал он себе. «Работай, и получишь своё топливо». Он едва мог дождаться своей первой зарплаты. Арендная плата, конечно, была в приоритете. Нужно было заработать денег, чтобы заплатить за еще один месяц. Он не мог позволить себе жить на улице. А на втором месте, как и всегда (ложь), стояли: пиво, вино, водка — любой алкоголь. Ноги снова гудели, и он уже начал беспокоиться о том, что может заработать солнечный ожог, когда появилось розовое здание. Дети Бруно снова оказались сидящими снаружи, и Миста, развалившийся на коленях Джорно, свистнул ему, как чёртов волк из мультика. Леоне посмотрел на него с отвращением, и, хотя он не особенно хотел говорить с этими детьми, он чувствовал, что необходимо объяснить свой поступок. — Я живу далеко. Сегодня жарко, и я не хотел, чтобы рубашка пропахла потом. -Конечно, Аббаккио. — Наранча поиграл бровями. — Отец внутри. Будь добр, повесь рубашку на плечи, а не через плечо, прежде чем войдёшь. Так будет намного сексуальнее. Леоне чуть не задохнулся осознав, что его желание сохранить рубашку свежей, могло быть истолковано Бруно совершенно в другом ключе. Слова Наранчи вызвали резкое негодование среди ребят, но Леоне было откровенно плевать. Надев рубашку и перекинув фартук через плечо, чтобы было легче открыть дверь, он с облегчением шагнул в прохладную пекарню. — О, Боже. Бруно, привлеченный вниманием дверного колокольчика, смотрел на него широко раскрытыми глазами, взгляд метался между обнажённой грудью и лицом. Леоне почувствовал, что неудержимо краснеет, и оглянувшись, с облегчением обнаружил, что те несколько клиентов, которые уже находились за столиками, не обращали на него никакого внимания. Леоне, застегивая рубашку, направился к Бруно, задаваясь вопросом, понравилось ли молодому человеку то, что он увидел. Странно, с чего бы ему это было так важно? Бруно по-прежнему смотрел на него, на лице застыло потерянно-испуганное выражение. Он посторонился, пропуская Леоне за стойку. Как только Леоне закончил застегивать рубашку (его руки не переставали дрожать) и завязал фартук; после нескольких минут неловкого молчания Бруно заговорил: — Почему ты пришёл раздетым? Вот и все. Наверняка Бруно понял, насколько низко он, Леоне, пал. Леоне полагал, что Бруно в конце концов узнает, что этот мальчик, Джорно, вероятно, каким-то образом поспособствует, и Бруно непременно рассердится. Но, боже, почему это должно было случиться на второй день?  — Я… у меня… не было никакой другой чистой одежды. И у меня… не хватает денег на такси, а собственных водительских прав я лишился уже давно… Пришлось пройтись… и я не хотел, чтобы и это испачкалось… Он потеребил полу рубашки, пристально глядя на кассу. Что ж, теперь Бруно знал, насколько по-настоящему жалок Леоне. — Ты не можешь позволить себе даже такси? Твой дом далеко? Леоне вздрогнул. — Нет. — О… ясно. Снова воцарилась тишина. Леоне посмотрел на Бруно, ожидая увидеть на его лице разочарование и отвращение, сожаление о том, что позволил Леоне так легко войти в его жизнь, но ничего подобного не было. Ничего, кроме всё того же нежно-убийственного сострадания, которое так смущало Леоне. А потом он улыбнулся. — Приноси завтра свою одежду, я всё постираю. Затем Бруно повернулся и ушел. Исчез за дверью, ведущей на кухню. — Он приходил проведать тебя? Леоне подпрыгнул, резко обернулся и уставился в необычные аметистовые глаза Наранчи. Мальчик широко улыбался, чумазое лицо едва ли не светилось. — Знаешь, а ты его тип мужчин. Большой и высокий. Ему нравятся крепкие парни, а ты просто огромный! — Он достаёт тебя? Вошедший Джорно встал позади Наранчи, и Леоне стало интересно, как ему удалось просочиться, не потревожив колокольчик. Или, быть может, он просто слишком отвлекся и не заметил? Эти страшные глаза, пристально смотрели на мужчину, Джорно опустил руку на макушку Наранчи и взъерошил чёрную и без того спутанную гриву. — Он обычно как чукча, что видит, о том и поёт. И совершенно не умеет фильтровать речь. — Мгм. Леоне посмотрел на них, задаваясь вопросом, в чём был смысл. Зачем им было сообщать ему, что он был как раз тем типажом, который нравился Бруно? Ему было все равно (ложь). Зачем им вообще с ним разговаривать? Чего Джорно добивается? Леоне не был полностью уверен, откуда взялась эта мысль, но внезапно пришла уверенность в том, что это была идея Джорно. Он велел Наранче сказать это и подоспел как раз вовремя, чтобы оценить реакцию Леоне. Коварный маленький ублюдок проверял его. Не слишком ли рано? Леоне внезапно почувствовал себя очень, очень уставшим. Он не хотел работать. Он не хотел тащить сюда сумку с одеждой, и пользоваться добротой Бруно. Он не хотел, чтобы его шпыняли какие-то дети, пытаясь понять, станет ли он подходящим партнером для их отца. «Эй, детишки, да не сдался мне ваш отец, я просто хочу выпить». Когда Леоне снова поднял глаза, Джорно и Наранча исчезли. Джорно победил. Как на долго он подвис…? Как же он ненавидел эту свою особенность — выпадать из окружающего мира. Когда это вообще началось? Раньше у него были прекрасные рефлексы, он всегда был сосредоточен и собран. В былые времена к нему никто не мог подобраться незаметно. В былые времена… Просто… раньше. Он хотел выпить. Он ненавидел себя за то, что хотел выпить. Его руки дрожали. Первый настоящий день его первой долгой работы прошел на удивление быстро. Он обратился за помощью и советом к Бруно всего четыре раза. Клиенты были добры к нему, и в конце дня Бруно вручил ему пачку чаевых. Он ничего не сказал. Ни намекнул на то, что Леоне не мог заплатить даже десять долларов за проезд на такси. Он просто дал ему денег и подарил на прощание улыбку. Боже, так мерзко Леоне себя ещё никогда не чувствовал. Но вместе с тем, рядом с этим человеком, на душе становилось легко и тепло. Он не был уверен, откуда это взялось, и зачем пришло в его жизнь, но принял эти чувства как данность. Он был человеком. Он тоже был живым человеком. И, мать его, наверняка потом ему будет стыдно и захочется сдохнуть, чтобы забыться. Снова. Теперь у него в кармане хрустели купюры. Бар был всего в нескольких минутах пути. Один бокал не повредит. Только один. Когда он проснулся на спине перед входом в свою квартиру, он точно знал, что натворил, и чувствовал стыд. Кое-как поднявшись на ноги, дрожа всем телом, он с трудом пробрался внутрь и нащупал выключатель. Свет больно ударил по глазам. На кухне на духовке горели цифровые часы. 2.46 утра. У него было время. Когда расстёгивал рубашку, руки дрожали. На светлой ткани пятнами чернели следы пива и ещё какой-то гадости. Проклятье. Чёрт возьми, почему всё так? Он побрел в ванную (почему в раковине так много посуды?), где сунул бедную рубашку под струю горячей воды, ожесточённо застирывая въевшиеся пятна, молясь, чтобы грязь отошла. Мыльница, украденная из отеля, скользнула вниз. Леоне осмотрел плод своих усилий. Получилось. Рубашка выглядела чистой. Леоне обнаружил, что мелко вздрагивает; вцепившиеся в светлую ткань руки свело, а в глазах вскипели слёзы. Как он не старался, сдержать их не вышло. Зачем? Почему это так важно для него? Были другие места, другие люди, другие способы оплатить билет в Ад в один конец. Так почему? Почему мысль о том, что эти голубые глаза посмотрят на него с разочарованием, ранит его как острый нож? Леоне знал ответ. Он знал себя достаточно хорошо, чтобы понимать причину. Но он не хотел признавать этого, не мог признать, потому что если он это сделает, это будет значить, что все это, все это пьянство, вся эта боль, всё то, что он когда-либо делал после тех событий, было неправильным выбором. Всё было бессмысленно и впустую. Мёртвое ужасное время. Не принесшее ничего, кроме боли. Но, разве не этого он хотел? Всё было нормально. Ему просто нужно было выпить… и нужны были деньги. Вода ошпарила руки, и, опомнившись, он быстро выключил её. Он отжал рубашку и аккуратно повесил ее над душем. Мужчина провел ладонями по лицу, затем внимательно осмотрел обожжённую кожу. Это не имело значения, через некоторое время боль пройдёт. Он вернулся в главную комнату, перешагнул через мусор и побрел распинывая сор в стороны. Голова болела. Его мучила жажда. Он хотел спать. Ему удалось добраться до своей кровати, прежде чем ноги окончательно подкосились. Впервые за долгое время ему снились сны. Это было ужасно. Он проснулся дрожа, рот высох от страха, из горла рвался болезненный вопль. С трудом, но ему удалось подняться, в голове гремели барабаны. Рабочий день на трезвую голову — какая плохая идея. Все тело болело. Он добрался до кухни, и заскулил, бросив взгляд на часы. Как так, неужели уже пора выходить? Он заставил себя подняться, и устало пробирался в маленькую ванную. Рубашка все еще была влажной, но он только пожал плечами. Может, досохнет на солнце, пока он идёт в пекарню? Мозг буксовал, голова раскалывалась на части, глаза жгло и виски пульсировали в такт барабанной дроби. С трудом он нашёл в беспорядке свой фартук, и сунув в мешок несколько вещей из ближайшей кучи, спешно покинул квартиру. Странно, но фартук обнаружился в зале. Видимо, Пьяный Леоне решил, что с фартуком на нём слишком много одежды. Он поднял его и несколько секунд держал в руках. От стыда слезы снова наполнили глаза. Он даже не был уверен, почему ему было стыдно. Нацепив бледно-зеленую ткань, Леоне вышел из здания и медленно двинулся вперёд, изредка останавливаясь и пережидая приступы дрожи. По телу неприятной стайкой маршировали мурашки. Ему было так плохо. Сколько он выпил? Казалось, прошла целая вечность, прежде чем розовостенная пекарня снова появилась перед ним, и он вздохнул. Облегчение было на столько велико, что по телу снова прошла волна дрожи. Ты в порядке, сказал он себе. Ты в полном порядке. Просто притворись, и твоя голова перестанет болеть: он ничего не узнает. Он протиснулся через едва приоткрытую входную дверь, облегченно вздохнув от прохлады кондиционера. Затем в сердце кольнула искорка страха. Он внимательно оглядел помещение в поисках Бруно, но того не было. На его месте за прилавком возвышался, одетый в розово-зеленую форму, Миста и с улыбкой обслуживая клиентов. — Привет, как… О, это ты, Аббаккио. Чёрт возьми, ты как вообще, в норме? Слишком далеко от отметки «норма». — Нет. Почему он ответил так? Он опустил плечи, обернулся, убедившись, что клиентов сейчас нет, и сменил мальчишку за стойкой. Сердце кольнуло. — Где Бруно? — У него выходной. Он наверху. Он сказал, что, если он тебе нужен, ты можешь прийти, но… — Миста внимательно оглядел его. — Знаешь, думаю, будет лучше, если я отнесу ему твой мешок. Миста указал на одежду, про которую Леоне уже успел благополучно забыть. Леоне позволил ему забрать пакет. — Послушай, просто… иди посиди на кухне, лады? Я сейчас вернусь. Нечто в его голосе позвучало так, будто он пытался убедить особенно непослушного ребенка сделать как было велено. Часть Леоне была взбешена таким отношением. Но раненая часть его просто кивнула и развернувшись, устремилась прочь, скрываясь от чужих глаз. Когда Миста вернулся, в его руках был пистолет. — Не-не-не-не! Это не для тебя! — взвыл Миста, увидев ужас, проступивший на лице Леоне. — Бруно только что отдал его мне. Мы кладём оружие под стойку, на случай, если сюда влетит какой отвязный хлопец. Мальчик старался говорить мягко и успокаивающе, словно не был уверен, расплачется Леоне или нападёт в ответ. Подойдя к раковине, он открыл кран и сунул мужчине стакан холодной воды. — Вот. Пей. Голова поутихнет, зуб даю. — Бруно? — выдохнул Леоне, зубы лязгнули о стеклянную грань. Всегда ли простая вода была такой вкусной? — Сказал ему, что ты перегрелся на солнце и тебе чутка поплохело. С молящим выражением на лице Леоне протянул стакан обратно. Миста снова наполнил его и протянул обратно. — Почему, — наконец проговорил Леоне, едва ли не залпом осиливая вторую порцию. Миста пожал плечами. — Да уже не ради тебя, не обольщайся. Батя… У него есть дурная привычка подбирать сломанных людей и пытаться чинить их. Меня, например, он отладил на совесть. Но пару раз ему попадались такие, которым было уже не помочь. Отец, конечно, отступил, позволив людям творить фигню, но мы все не слепые. Мы видели, как его сердце умывалось кровавыми слезами, — тёмные глаза внезапно стали очень, очень внимательными. — Никто из нас не хочет, чтобы это повторилось. В конце концов, так он раздаст себя по кусочкам, истает, исчезнет. Поэтому перестань быть таким разочарованием для него, лады? Или мы всей толпой дружно прикопаем тебя под ближайшим забором, а папе скажем, что ты переехал. Леоне моргнул, воскрешая в памяти лица полудиких «детей» Бруно. Он не сомневался, что они поступят именно так, как сказал Миста. О, он был согласен на такие условия. Головная боль прошла, и он встал, стараясь сохранять равновесие. — Такого больше не повторится, — выдал он, прежде чем успел сообразить, что творит его рот. Удастся ли ему сдержать обещание? — Тебе лучше завязать. Выпей ещё воды, затем умойся и выходи. Мне понадобится помощь, когда народ придёт ужинать. Миста развернулся на каблуках и быстро унёсся прочь, оставив Леоне в одиночестве. Он решил просто сделать, как ему было велено. К тому времени, когда Леоне вышел из тишины кухни, он выглядел почти нормально, и его голова тихо звенела — ничто в сравнении с тем, что было. Однако его сразу же встретило довольно… непрофессиональное зрелище. Мисту нагнули над стойкой, да так, что ноги мальчишка оторвались от земли, и (господи Иисусе) руки брюнета шарили под рубашкой Джорно Джованны. Парочка целовалась довольно страстно. Лицо Джорно было почти равнодушным, но его глаза были закрыты, и он нежно притягивал к себе Мисту, чьё тело извивалось и гнулось под ним, радостно отзываясь на каждое прикосновение. Миста, казалось, светился от счастья. Вынужденно ставший свидетелем подобного, Леоне внезапно почувствовал вспышку зависти. — А вам такое позволено? Двое парней отскочили друг от друга, Миста выглядел весьма виновато. «Не позволено», — понял Леоне. — Леоне, — прозвучал холодный голос Джорно (Леоне не мог его за это винить). Блондин совсем не казался смущённым. Слегка раздражённым, не более. — Мы можем вам чем-то помочь? — Да. Идите и источайте свои гейские феромоны где-нибудь в другом месте. Глаза блондина сузились (черт побери), и он ровно сказал: — Тебя смущает тот факт, что мы оба парни? — Боже, нет. Конечно, нет… — фыркнув, Леоне ущипнул себя за переносицу. — Просто общайтесь друг с другом где-нибудь подальше от меня. И, потом, не думаю, что клиенты готовы к такому шоу. Что на такое поведение скажет Буччарати, Миста? — Гм… Н-у-у-у, — протянул Миста, и вдруг улыбнулся ему. — Ты мне несколько должен, так? Леоне вздохнул. Джорно все еще смотрел ему в лицо, и Леоне мысленно пнул себя. Отлично. Он дал одному из детей своего босса еще одну причину ненавидеть его. Сколько времени потребуется, чтобы изменить мнение Джорно о нём? Даже не принимая во внимание все остальные… У Леоне не было проблем с тем, что мальчишек тянуло друг к другу. Подспудно, он был даже рад, что им удалось найти себе такого человека, который бы просто любил их. Ему и самому нравились мужчины. И под «нравились», он имел ввиду «любил». Мужчины были красивы…прекрасны (особенно, если в комплекте шли голубые, как небо, глаза, и самые черные в мире волосы). Но, черт возьми, трудно было смотреть на пару мальчиков, которые чувствовали себя достаточно свободно целуясь на публике, когда он сам не мог даже набраться смелости, чтобы признаться. Ну… сказать одному человеку… что он… он… Нет. Нет. Не думать об этом, не думать об этом, не думать об этом! Уровень алкоголя в его крови постепенно снижался, и отгораживаться от воспоминаний становилось всё труднее. Он сунул руки в карманы и вздохнул. Леоне снова ушёл в себя, а Миста и Джорно встали за прилавок, тихо переговариваясь и полностью игнорируя его. Внезапно он понял, что в его кармане что-то есть. Он вытащил это что-то и обнаружил небольшую связку купюр, обёрнутых липким стикером… Накатили мучительные воспоминания о том, как он убеждал себя, в том, что деньги ему понадобятся трезвому. Леоне осторожно сунул пачку обратно в карман. Боже, он не сделал этого… Он сдержался. Не потратил все, что имел, на дикий пьяный угар. У него все еще были деньги. Хотелось смеяться, плакать и кричать одновременно, но вместо этого он улыбнулся. Джорно снова смотрел на него (что мальчик пытался в нём разглядеть?). Впервые за долгое время улыбка Леоне была чистой и искренней. В магазин вошла пожилая дама; Миста и Джорно спрыгнули со стойки и снова разошлись по углам. Леоне вздохнул и ласково дотронулся до руки Мисты, привлекая его внимание. Джорно напрягся. — Покажи мне в последний раз где здесь что лежит, и иди помой посуду на кухне, хорошо? На лице Мисты появилось недоумённое выражение, и Леоне продолжил: — Работы там много. Возьми в помощь Джованну. Миста улыбнулся, настолько светло и чисто, что Леоне едва мог поднять взгляд от смущения. — Да! Хорошо! Отлично! Смотри сюда! Воровато поглядывая на Джорно, Миста быстро растолковал Леоне, что и в каком порядке он должен был делать. Закончив, он тихо шепнул «спасибо» (настолько тихо, что Леоне решил, что ему показалось), и рванул к двери в кухню. Джорно долго смотрел на мужчину, прежде чем последовать за ним. Маленькая старушка наконец подошла к стойке, и, вдохнув поглубже, Леоне проговорил: — Извините за задержку, мэм. Чего бы вы хотели?

_______________________________

Бруно так и не спустился вниз, чтобы проверить гостевой зал. Миста ненадолго ушёл вместе с Джорно наверх и вернулся один с полиэтиленовым пакетом, полным невозможно чистой одежды. Часть Леоне была благодарна за то, что Бруно здесь нет. Он знал, что один взгляд, один-единственный взгляд, и Бруно, как и Миста, мгновенно поймёт, что Леоне слабак. Но другая его часть была разочарована. Она кипела от негодования, ведь Бруно не слышал ни единого его слова, не видел, как он себя повёл. Он, нет. Нет-нет-нет. Он не будет думать об этом. Такие мысли слишком опасны. Слишком они открывают суть того, в чём мужчина не желал признаваться себе, и все же… И все же, когда он думал о Бруно, эти мысли гнали прочь проклятую жажду спиртного, удерживали его ноги, не позволяя свернуть на запад, к бару. Он закрыл глаза и представил себе то преисполненное радости лицо Бруно, когда он впервые вошел в дверь пекарни. Этого было достаточно. Это было бы его спасением. Он тонул, да, но Бруно станет его соломинкой. Сегодня вечером Леоне не притронется к алкоголю. Нет, не притронется.