Вдребезги (Pieces)

Глава 6: Look At The Time! It's Twelve Thirty. I'm Going To Hell And I'm Late For It. Ты только вдумайся! Уже двенадцать тридцать. Я безбожно опоздал в Ад.

Леоне сидел, сложив руки на коленях и изо всех сил старался не смотреть на Полнареффа. Ему уже давно не хотелось напиться с такой силой. — Эм, кхм-кхм. Распахнув глаза, Леоне резко обернулся и уставился на Джонни. Лицо искалеченного парня было отнюдь не сочувствующим. — Мы поняли, Пол-Пол. Ты проебался и ненавидишь себя. Теперь ты не мог бы заткнуться хоть ненадолго? Полнарефф наклонился вперёд, его массивные руки обвили колени. Он даже не обернулся, чтобы посмотреть на Джонни, словно и не услышал того. — Я до сих пор слышу по ночам её крики, — едва слышно проговорил он. — Каждую ночь. Я просыпаюсь, а в ушах звенит её голос. — Я понимаю, — растерянно отозвался Леоне, прежде чем успел прикусить язык. Он почти сразу пожалел о своей откровенности. Теперь Полнарефф смотрел на него своими невероятными бледно-голубыми глазищами. Ненасытное пламя, до того бушевавшее в них, угасло. Взгляд был пустым, холодным, уставшим. Леоне и не подозревал, что может настолько сопереживать кому-то. — Я тоже слышу крики, — продолжил Леоне неуверенно. — Каждую ночь. И это… это как… Боже, почему так трудно было что-то сказать, если он никогда не говорил этого раньше? Несколько секунд он мялся, чувствуя себя до невозможности глупо, но никто не пытался его подгонять. Никто не пытался досказать мысль за него. Полнарефф внимательно смотрел на него. В конце концов мужчина подобрал слова: — Он как будто обвиняет меня в том, что я убил его… хотя я никогда не причинил бы ему вреда… и он никогда не повышал голос… а когда это случилось… он ни в чем… не обвинял меня, он… Почему он так кричит? Почему приходит во сне? Он больше не мог смотреть на эти голубые-голубые глаза, который прожигали его насквозь. Он отвернулся и посмотрел на Нориаки, прося совета. Рыжий юноша выглядел необычайно понимающим. — Аббаккио-кун… Как вы думаете, может ли такое происходить потому, что вы сами вините себя и ваше подсознание облекает это во сны? Внезапно кто-то сжал его руку. Леоне скосил взгляд и увидел, что Полнарефф, перегнувшись через Джонни, осторожно касается его запястья. Прежде чем он успел хоть как-то ответить, француз отстранился. — Да, я виню себя, — бормотал Леоне. — Во всём случившемся целиком и полностью моя вина. — Почему вы так думаете? Леоне покачал головой, с трудом сглотнув комок слов в горле. — Я… Это не ваше дело. Хол Хорс фыркнул, хлопнул ладонью по подбородку и наклонился вперёд, пристально всматриваясь в лицо Леоне. Нориаки бросил на него укоризненный взгляд (как ему удаётся быть таким понимающим?), затем эти мягкие глаза снова обратились к Леоне. Мужчина поёрзал на стуле. — Как скажете, — Нориаки не собирался давить, но вопреки всему Леоне внезапно почувствовал разочарование. — Расскажете, когда будете готовы. Хол Хорс-кун? У вас есть что рассказать сегодня? — О, гм… — фыркнул Хол Хорс. — Ну, сегодня я все тот же пьяный мудак. — А дальше? Нориаки устроился на стуле поудобнее, подтянув одну ногу к груди, и опустил подбородок на колено. Он выглядел так, словно задал самый обыденный вопрос, вроде тех, которым можно непринуждённо потревожить соседа в три часа ночи. Леоне внезапно сильно захотелось рассказать историю своей жизни этому человеку, но сцепил зубы. Мужчина оглянулся: Хол Хорс и Полнарефф застыли без движения. Помолчав, Хол Хорс пожал плечами: — Я трус и у меня никого в жизни нет. Думаю, я начал ненавидеть себя где-то, примерно, с рождения. И я не сижу на месте, док. Постоянно совершенствуюсь, понимаете? — Это самообман, — тихо сказал Нориаки; таким тоном обычно ругает нерадивое чадо любящая мать. — Но мы пока опустим это, хорошо? Хол Хорс кивнул и отвернулся. — Джонни-кун? Что-нибудь новое? Джонни не двинулся и не заговорил. Он просто смотрел на свои руки. Леоне огляделся вокруг. Молчание становилось тягостным, но он не собирался быть тем, кто его нарушит. Рука Джонни сжалась в кулак, крепко сжимая спортивные штаны с принтами в виде множества мелких звёздочек. Его пальцы побелели. Он по-прежнему молчал. Все молчали. Даже сбившееся дыхание Полнареффа выровнялось; его шальное безумие вновь начало поднимать голову. Минуту спустя Джонни тихо, едва слышно пробормотал: — Я сделал это снова. Нориаки вздохнул, очевидно, зная, что имел в виду Джонни. Леоне растерялся, но спросить было бы верхом бестактности. — Мы можем поговорить об этом. Леоне увидел, как Джонни вздрогнул всем телом; пацана протряхнуло от макушки (вероятно, он вздрогнул бы также, если бы Бруно вдруг решил намотать его волосы на кулак и… Нет. Стоп. Не думай об этом. Не сейчас). — Ну… — Джонни облизнул губы; руки комкали край штанов. — У него были светлые волосы… — Ах ты ж, ёкарный бабай! — хохотнул Хол Хорс. — И он был куда как менее раздражающим, чем ты, Лошадка, — поддел Джонни, и Леоне снова удивился тому, насколько себе на уме был этот человек. Джонни продолжил рассказывать между тем, подняв руку и нервно потянув за рыжевато-неопределённые волосы, торчащие из-под шапочки: — Он был хорош. И большой, очень большой. Боже, у него были нежные руки… — Джонни вздрогнул, перекрестился и продолжил. — Я знаю, я не должен этого делать, не должен чувствовать себя так… Но он был таким милым. Правая нога Джонни резко дёрнулась, и он зашипел от боли сквозь зубы. — Чёрт… — Его имя? Джонни посмотрел на Нориаки. Моргнув, Джонни, казалось, лишился дара речи. — Что? — Как его зовут? — Я… Его зовут? Это… Он… Хм… Сунув руки под шапку, Джонни вцепился в волосы. — Я… я не знаю, я… — Хорошо, хорошо, все в порядке, Джонни-тян, — Нориаки встал и осторожно положил руку на голову Джонни поверх шапочки. — Возможно ли, что на этой неделе… только на этой неделе, повторения не будет? Джонни фыркнул, и Леоне резко отвёл взгляд, внезапно почувствовав себя извращенцем за то, что смотрел на что-то столь душераздирающе интимное. Паралитика разобрал смех. — Я просто хочу снова чувствовать. Леоне услышал, как мужчины пошевелились, и обернувшись, обнаружил, что Нориаки притянул Джонни к себе и теперь обнимает его настолько крепко, что наверняка причиняет боль. Но Джонни, похоже, не особо возражал. Его руки неуверенно обвились вокруг Нориаки, и он дрожал всем телом. Леоне снова отвернулся. Спустя какое-то время (неужели Леоне снова выпал из жизни? Наверное), Нориаки вернулся в своё кресло. — Аббаккио-кун? Есть ли что-нибудь, что должно быть высказано? Хоть что-то? Что за глупый вопрос. У Леоне было миллион вещей, которые он хотел высказать, хотел выкричать… но как он мог уложиться в столь краткий промежуток отведённого времени? Нориаки продолжил тихо: — Может, почему вы начали пить… Леоне вздрогнул. — … или, быть может, почему решили бросить? — Бруно. — Кто? Леоне почувствовал, что краснеет. Он смотрел на свои руки. Он не хотел, чтобы кто-нибудь из присутствующих пялился на него. — Н-не важно. Оставьте меня, пожалуйста, в покое. — Он — горячая штучка, да? — склонив голову на бок, Полнарефф смотрел на Леоне. — Он блондин? — слишком заинтересованно уточнил Джонни. — Не знаю даже, о чём ещё тут спрашивать, — Хол Хорс поднял большой палец вверх и подмигнул Леоне. Леоне очень хотелось домой. — Ну-ка оставьте его в покое. Сороки! Нориаки резко взглянул на них, и голоса, к великому облегчению Леоне, моментально стихли. После этого они мало разговаривали с ним, просто дали ему возможность отдышаться, как он и просил. Хол Хорс продолжал пытаться заставить Джонни ответить ему, Джонни продолжал игнорировать всех, и Полнарефф иногда снова начинал бормотать, вспоминая ужасные подробности об убийстве своей сестры. Это было жутко. Но Леоне не жалел, что пришёл. Понимание того, что в Италии есть хотя бы ещё один человек, который точно знал, каково это — каждое утро просыпаться и слышать эхо предсмертного крика того, кого ты любил больше жизни… было удивительно. Невероятно в худшем смысле этого слова. Когда пришло время уходить, Леоне принялся терпеливо ждать, пока остальные разъедутся. Наконец, Хол Хорс вытолкал за дверь кресло с Джонни, и дверь захлопнулась с щелчком. Нориаки подошёл ближе и встал рядом с ним, очевидно, ожидая, что хотел сказать Леоне. — Гм… — стушевался Леоне. — Я… сколько я вам должен? Нориаки необидно засмеялся. — Ничего не должны, Аббаккио-кун, никто из вас не должен платить мне. Я зарабатываю более чем достаточно. — А… Если не секрет…? — Я художник. Рисую цветы, пейзажи, своего мужа и тому подобное. Кто-то решил, что моё творчество всем нравится, и теперь мне за это платят. — Он пожал плечами. — А чем вы зарабатываете себе на жизнь? — Я работаю в пекарне. Следом за Нориаки Леоне вышел в просторный коридор. — У Бруно, полагаю? — Да, у него… Он стал для меня всем. — Это не совсем верное суждение, Аббаккио-кун, — Нориаки улыбнулся ему; в конце показалась входная дверь. — Он просто дал тебе ключ. Дверь открыть предстоит вам. Рыжий юноша распахнул дверь церкви, и Леоне прищурился на вечерние сумерки. Проморгавшись, он начал спускаться по ступенькам. — Это что… лошадь? Действительно, лошадь. Хол Хорс как раз помогал Джонни усаживаться верхом, осторожно устраивая парализованные ноги по обе стороны от седла так, чтобы они не свисали ниже стремян. Лошадь была массивной, больше, чем даже любой военный мерин, которого когда-либо доводилось видеть Аббаккио. Её шкура была бледно-серой в яблоках, и когда Хол Хорс закончил помогать Джонни, она тряхнула серой длинной гривой. Джонни наклонился вперёд, оглаживая скакуна, и не обращая никакого внимания на Хол Хорса, несмотря на явные попытки человека помочь. Лошадь всхрапнула. Мужчина сложил и приторочил к седлу инвалидное кресло, а получил вместо благодарности лошадиным хвостом по лицу. — Да, её зовут Слоу Дэнсер. Она заменяет Джонни-куну ноги, — Нориаки прошёл мимо Леоне, снова улыбнувшись ему. — Надеюсь, мы увидимся на следующей неделе? Было действительно приятно познакомиться. — Хм, да, я постараюсь… Леоне прикусил язык. Так и не закончив предложение, он снова уставился на лошадь, а потом заозирался по сторонам. Полнареффа нигде не было видно. Постояв так несколько минут, наблюдая, как другие мужчины расходятся, Леоне задумался, насколько вообще была велика вероятность, что таких как они сведёт судьба. Они были слишком разношёрстной компанией. Бывший полицай. Японский художник-гей. Жокей с парализованными ногами. Озлобленный на весь мир француз. И хитровыебнутый Хол Хорс. Шанс был один на миллион, и вот они здесь. Леоне наблюдал, как Джонни пускает Слоу Дэнсер рысью, а Хол Хорс бросается следом на своих двоих. Нориаки направился к чёрной машине (Шеви Импала… или он ошибся?), и как оттуда выскочил какой-то мужчина и бросился ему навстречу и едва не сшиб с ног. Это и был тот самый ДжоДжо? Ну, судя по тому, с каким упоением они целовались, да, это был он. Леоне проследил как они сели в машину и уехали. На стоянке была и другая машина — Полнарефф был все ещё здесь? Но потом Леоне вспомнил. Тициано. Таксист. Он обещал вернуться. Леоне подошёл к машине, наклонился и посмотрел в окно. Тициано улыбнулся ему, его странные золотые глаза сияли. — Сказал же, что вернусь. Куда прикажете, шеф? Леоне сел на заднее сидение. Он предположил, что, должно быть, уже успел сказать Тициано свой адрес, потому что этот человек стронулся с места и уверенно выехал на дорогу. Он что-то говорил (Леоне не осознавал, как долго и о чём трепался водитель). Время от времени Леоне даже что-то отвечал. Внезапно Тициано сказал: — Хочешь посмотреть фотографию? — Хм, да. Да, конечно. Загорелая рука протянула ему небольшой прямоугольник. Леоне уставился на фото. Бледный мужчина на нём был чем-то похож на Тициано. Оранжевые волосы были стянуты в хвост. Он устало, но счастливо улыбался, баюкая на руках ребёнка с фиолетовыми волосами. — Младенца зовут Мельба. Мы усыновили его месяц назад. Он та ещё маленькая колючка, конечно, но… я имею в виду… Он прекрасен, понимаешь? И Скуало, благослови бог его большое сердце… Он так хорошо общается с малышом… О, вот и все. Мы почти приехали. Тициано протянул руку, и Леоне вернул фотографию. — Извини, что присел тебе на уши. Я просто не могу ничего с собой поделать. Я люблю их так сильно, и до сих пор не могу понять, как мне так повезло. В любом случае, удачи, парень. Увидимся на следующей неделе. Леоне вышел из машины с отчётливым чувством, что только что из жизни выпал какой-то важный кусок. Он смотрел, как машина уезжает. Он глядел ей в след до тех пор, пока не осела пыль. Его руки затряслись. Он хотел выпить. Облегчение, наступившее после того, как он услышал историю Полнареффа испарилось, как не бывало. Леоне снова захотелось выпить. Одну… Всего одну бутылку… Чтобы прошла дрожь. Он вошёл в свою квартиру и закашлялся от запаха затхлости, который, казалось, стал сильнее, чем обычно. Задержав дыхание и стараясь не обращать внимания на тугой узел в животе, Леоне пробрался к окну и распахнул его, выпуская в помещение свежий воздух. В квартире всё ещё царил бардак. Он задался вопросом, не будет ли лучше, если он просто оставит всё как есть? В холодильнике его ждало три бутылки пива и бренди. Он прошёл на кухню, схватил ведро и освежитель воздуха с запахом хвои. Интересно, он сможет вывести этот мерзкий запах спиртного из стен, если приложит больше усилий?

_______________________________________

— Ой, бедный Хол Хорс. — Да уж. Бедняга из шкуры вон лезет, а малыш Джонни его не замечает. Аббаккио двигался с тряпкой вдоль стен, смахивая пыль и зажав телефон плечом. По ту сторону Бруно изжал удивлённый звук: — Он правда приехал верхом? — Да. Лошадь была просто огромной. — О, а тебе понравился Нори? Мы старые друзья. Он такой милый. А! Слушай, ты встретил Джотаро? — Джотаро? — М-м-м-м… Это муж Нори. Куджо из Какёин-Куджо. — Наверное… Я имею в виду… Нориаки целовался с кем-то на парковке церкви. — О, бедная Непорочная Дева! Она стала свидетелем подобного… — О, уверяю тебя, она не осудит. Ну, в общем, я видел, но не говорил с ним. Парочка была слишком занята друг другом. — Не удивлён. Эти двое друг в друге души не чают. Несмотря даже на то, что Джотаро может быть букой. Надеюсь, когда-нибудь я встречу кого-нибудь такого же мягкого, и меня будут любить также, как ДжоДжо обожает Нори. Ну, а ты, Аббаккио? Ты уже когда-нибудь думал о том, чтобы связать свою жизнь с кем-нибудь? Леоне чуть не уронил телефон и тряпку. Ему потребовалась минута, чтобы собраться с мыслями. — Я… я действительно не думал об этом… в последнее время… Но да. Было бы неплохо… наверное. Особенно, если он будет хорошим человеком. — Он? Леоне застыл. Не-е-е-е-ет, нет-нет-нет-не-т-нет. О Боже. — Я-я просто… я не так выразился… я имел ввиду… — Тише, тише, Леоне! Успокойся. Почему ты вдруг так испугался? Голос Бруно звучал так взволнованно. Язык Леоне присох к нёбу. Бруно продолжил говорить что-то, и это возымело странный эффект. Неожиданно он успокоился. — Послушай, — прощебетал Бруно; его сладкий голос звучал с задорной искринкой. — Я ведь совсем не против подобного… Я видел, как общаются Джорно и Гвидо… Я имею в виду… Мужчины бывают очень привлекательны, да? Леоне вздрогнул. — Да, бывают. Лицо Леоне горело, он чувствовал, что покраснели даже уши. Если бы Бруно был здесь, он, без сомнения, смог бы прочитать свой приговор на этом красном лице. Или Джорно… Леоне откашлялся. — Может сменим тему? Пожалуйста? — Конечно! Ты знал, что Наранча может запихать в рот двенадцать зефирин разом? Ах, нет. Тринадцать. Он только что побил рекорд, — голос Бруно зазвучал приглушённо, он явно отстранился от телефона. — Ты отлично справляешься, милый! На заднем фоне раздался воодушевлённый вопль, который, наверняка, испустил Наранча. Бруно вернулся к телефону. — Уже четырнадцать. Он надул щёки как хомячок. — П-правда? — выдохнул Леоне, всё ещё пребывая в состоянии ступора от того, что Бруно не кривился в омерзении от его предпочтений, что Бруно одобряет, что Бруно поддерживает. — С-слушай, а ты… Раздался очень громкий грохот и пронзительный визг, сопровождаемый разъярённым рёвом индейцев чероки, вышедших на тропу войны. Бруно вздохнул. — Ну вот. Меня очень настойчиво зовут. Извини, что так быстро, но, боюсь, если не вмешаюсь, дети покалечат друг друга. — Всё хорошо. Иди, конечно! Ты им нужен! И… Спасибо… За то, что говоришь со мной. — Если понадоблюсь, я тут. В любое время, Леоне. Арривидерчи. Леоне прикрыл глаза; тело прошила дрожь. — Арривидерчи. Раздался щелчок, и связь прервалась. Он вздохнул, наклонившись вперёд, прижимаясь лбом к стене. Он чувствовал себя странно опустошённым. Он даже затруднялся ответить, что чувствует по поводу того, что Бруно теперь знает о том, что Леоне гей. В кишках зародилось и начало усиливаться сосущее чувство тревоги. Он не был уверен, хорошо поступил или плохо. Он посмотрел на свои руки. Они снова кровоточили; горячая вода сорвала болячки, а аэрозоль нещадно щипал, прижигая раны. Больно. Он не мог заботиться о себе. Он так устал… Он попытался сделать шаг, но ноги подкосились, и он опустился на колени. Он попробовал встать. Получилось. Мужчина опустил тряпку в ведро (разберётся попозже). Он неплохо справился. Большая часть гостиной выглядела намного менее грязной. Теперь можно было хотя бы сказать, что краска на стенах когда-то была синей. Здесь уже пахло хвоей, а не спиртным. Прогресс. Он перебрался на кухню (только одну бутылку, не больше) и сел на стул. Леоне зевнул. Посмотрев в сторону холодильника (ну же), Леоне задумался о пиве, оставшемся внутри. Оно… этого было недостаточно. Нужно дойти до магазина. Нужна ещё упаковка. Но… Магазины уже закрыты. И что же делать? Ему может снова стать плохо. Нужно раздобыть больше. Так, на всякий случай. На всякий случай… Он продолжал думать о той жизни, которая была «До». Продолжал думать об алкоголе. Продолжал думать о Жан-Пьере и его младшей сестре Шерри. Продолжал думать о печальном человеке, бегущем за калекой, который не хотел иметь с ним ничего общего. И, как ни странно, он продолжал думать о Фуго. Этот долговязый белокурый сын Бруно. Что было не так с этим парнем…? Что Леоне упускал? Какая-то мысль билась на грани сознания, стремясь достучаться до него из хаоса, с которым мужчина уже устал бороться. Он не был уверен в котором часу покинул дом и вышел на улицу. Следующее, что он помнил, как обменивает ворох купюр на ящик пива. Он совершенно не помнил, как шёл, и как ухитрился попасть под дождь. С него лило в три ручья. Когда он вернулся в квартиру, дождь за окном всё ещё плакал. Он вошёл в дом и с облегчением выдохнул; руки болели от веса бутылок. Он так устал… Он прошёл на кухню, встал на колени перед холодильником (приседать было слишком больно) и засунул туда свою новую порцию пива. Он замялся, глядя на батарею бутылок. Может, от ещё одной не будет вреда? Конечно, нет. Ещё только одну. Чтобы скорее заснуть. Заснуть. Когда Леоне прикончил третью бутылку, он осторожно поставил её рядом с остальными. Он решил собрать пирамидку. Пинком он опрокинул их на пол и застонал от боли, когда громкий звук ударил его по ушам. Ему стало плохо. Он так устал. Он порылся в холодильнике и, схватив бренди, которое дал ему Бруно, разом опрокинул её в себя. Стало ещё хуже. Что с ним не так? Неужели даже это больше не помогает? Он просто хотел все забыть. Просто хотел перестать думать о Полнареффе и Шерри… или о Фуго и его странных фиолетовых глазах. Ты решил завязать и алкоголь завязал с тобой. Теперь он больше не поможет. Это называется — здоровые отношения. Это — игра в обе стороны, приятель. Он застонал, пытаясь заглушить этот голос. Не сработало. Проведя сухим языком по таким же сухим губам, Леоне потянулся; живот скрутило узлом. Он пошатнулся и с трудом восстановил равновесие. Кажется, его вот-вот стошнит. Грёбаный алкоголь решил на прощанье заставить его чувствовать себя хуже куска дерьма. Цепляясь за стены и мебель, Леоне перебрался в гостиную. Он застыл у двери и осмотрел свою спальню, но он знал: он не будет спать там. А где? Где? Где…? Он переступил (перелетел) через порог, кое-как запер дверь, хотя едва запомнил, как делал это. Он подошёл к входной двери здания и прищурился, глядя на дождь снаружи. Он не мог вспомнить, когда в последний раз был такой ливень. Уже наступила ночь. Он понятия не имел насколько поздно было на самом деле. Достаточно поздно. Луна уже была высоко, и дорога, тротуар и трава мерцали белым её светом, который сумел пробиться сквозь кучевые низкие облака (насколько же сильно он напился?). Видимость была великолепной. Прогулка будет не долгой и приятной. Если понадоблюсь, я тут. В любое время, Леоне. Бруно… Бруно поможет. Он всегда помогал. Он заставит боль уйти, верно? Он сделает так, что Леоне снова почувствует себя лучше. Леоне знал, что так и будет. Бруно всегда заставлял его чувствовать себя лучше. Когда он стоял рядом с этим прекрасным человеком, он чувствовал, что ему позволено быть счастливым. Когда он смешил Бруно, и тот улыбался, казалось, что сам Господь Бог сходит с Небес, чтобы даровать Леоне своё прощение. Когда Бруно смотрел на него этими прекрасными, удивительно-голубыми глазами в которых плескалась любовь, Леоне с уверенностью мог послать мысли о смерти к чертям. Да, он вырыл для себя могилу, даже улёгся в неё, но Бруно ждал наверху, и Леоне был более чем готов вырваться на свободу. Он дважды поскользнулся на залитых дождём тротуарах и едва не упал. Один раз его чуть не сбила машина. Он дрожал. Он продрог до костей. Он не замедлил шага. Он должен был добраться до Бруно. Должен… Только, когда впереди показалось розовое здание, Леоне вспомнил, что ему нет туда хода, когда он был пьян. А он был, без сомнения, пьян… До зелёных чертей. Он неуверенно переступил с ноги на ногу. Он должен был увидеть Бруно. Но если он не мог войти в здание… Нет… Минутку… Ему нельзя было не в здание. Нельзя было в магазин. Магазин занимал весь первый этаж. Если бы Леоне удалось добраться до второго… Он подошёл ближе и двинулся вдоль стены. Проскользнул в переулок примыкающий к дому. Взгляд упёрся в стену. Дождь почти не попадал в этот просвет, и ему не пришлось даже щуриться. В окнах наверху горел свет. Отблески играли на розовых кирпичах. Разумеется, окна были закрыты. Конечно, ведь шёл же дождь. Интересно, а в каком именно… Он повернулся кругом. Голова болела, колени ныли. Может быть… Если он упрётся ногами… Он оценил расстояние между стен. Переулок был узким. Даже не у каждой двери стояло мусорное ведро. Определённо, в распор можно было подняться… Он прижался спиной к дому Бруно и уперевшись ногами в противоположное здание, рывком бросил своё тело вверх. Кирпич оцарапал кожу ладоней, когда он заскользил вниз. Смутно вспомнилось, как он когда-то умел это делать. Давным-давно. Навык ещё сохранился. Восстановив равновесие, он снова бросил себя вверх, перебирая ногами и руками, и зацепившись за перекладину, оказался на втором этаже. Прямо напротив окна Бруно. Он вздохнул. Руки тряслись. Он упёрся ногами в стену, подцепил пальцами оконную раму и толкнул её вверх. Шёл Дождь. Окно не поддавалось. Шли секунды. Текли минуты. Руки Леоне начали слабеть и соскальзывать. Падать было не страшно. Страшно было не суметь подняться сюда во второй раз… Окно слегка приоткрылось, и Леоне сунул руку в щель, убирая преграду с пути, протискиваясь внутрь. Продрогшее, дрожащее тело рухнуло на пол… кухни (?) Бруно. Он не был полностью уверен, что был прав. Он слишком устал, чтобы рассуждать и думать. Он закрыл глаза. Он дрожал. Ему было так холодно. Здесь повсюду был запах Бруно. Одежда стала ещё мокрее, чем была, когда он шёл сюда. Он заставил себя встать. Чёрт побери, нет. Он не будет пачкать полы Бруно рвотой. Зажав рот рукой, Леоне огляделся и прошёл через ближайшую дверь, оказавшись в гостиной, в которой он разговаривал с Бруно. Он… Он знал это место. Нужно было идти по прямо, там была ванная комната… Он едва успел добрался до туалета, прежде чем его вывернуло желчью. Хныкая и потирая горло, Леоне посмотрел на себя в зеркало и отшатнулся. Он был мокрым. Он посмотрел на пол. Он притащил в дом воду. По лужам можно было проследить весь его путь. С волос ручьём лилась вода., а одежда? Сейчас её не просушить. Он вышел из ванной и сделал несколько шагов. Сырое бельё неприятно липло к телу. Ворча, он сбросил туфли. Извиваясь, он сорвал с себя одежду и пошёл в кухню. Голую кожу холодил неприятный сквозняк. Дрожь усилилась. Рука потянулась к дверце холодильника. Он был голоден. Бруно… Он будет сильно против, если…? Он надеялся, что нет. Он не мог вспомнить, когда в последний раз ел. Он ещё немного побродил по дому. Кровать… Она была поистине королевских размеров. Или, как раз под стать королю? Леоне не был уверен в чём разница. Он провёл рукой по подушкам и одеялу. Бельё смялось под весом его тела. Мягко. Тепло. Он так хотел согреться. Он притянул к себе одну из подушек и внезапно услышал приглушённое: — Эй… Леоне поднял голову и попытался вспомнить, где он находился. — Здесь кто-то есть? Бруно? Это был… Бруно? Дверь в спальню со скрипом открылась, и Бруно (о, да) осторожно ступил внутрь. Он что-то держал в руке, но в полумраке Леоне не мог точно разобрать, что именно это было. Голубые глаза ярко мерцали. — Какого… Леоне? — П-пр-ривет, — не самое хорошее начало. Ещё раз. — Привет. — Леоне, что ты… Ты почему голый? Бруно приблизился. — С одежды лилось на пол… Мне было холодно… Захотелось согреться… — Ты пьян… — М-м-м… — Леоне попытался сформулировать ответ. Возможно, вот так? — Немного. Он прижал подушку Бруно к груди. Бруно вздохнул и положил то, что держал в руках (пистолет-пистолет-пистолет) на тумбочку. Он приложил руку ко лбу мужчины. — Что ты здесь делаешь? — Я-я, я… просто… — он отвёл глаза. — Я пил. Слишком много. Я не хотел. Я просто так устал. Было больно? Больно. Очень. Мне это не понравилось. Я думал, что ты поможешь. Из глаз покатились слёзы, и он потянулся щекой за рукой Бруно, прижимаясь к его тёплой коже. — Ты помогаешь. Ты всегда помогаешь. Прости за то, что залил водой пол. — Все хорошо, Леоне, — странным тоном отозвался Бруно (он злился?). — Как ты сюда попал? Ты не заходил в зал пекарни… — Нет… конечно нет… нет. Ты сказал никогда не приходить в магазин пьяным. Никогда… Никогда. Я не осмелился, — Леоне крепче обнял подушку и захныкал, когда Бруно убрал руку. — Я вошёл через окно. Мне жаль, что я залил пол… — Через… окно? На втором этаже? Леоне, ты лазал по стенам? — Да. Да. М-м-м-м. Я поднялся сюда, чтобы увидеть тебя. Когда ты рядом, боль отступает. Бруно, Бруно… Ты здесь, — Леоне ударил себя кулаком по груди. — Так больно. Было так плохо, Бруно. Всегда так плохо… С тех пор как он умер… С тех пор как я убил его… С тех пор я пью… Я хотел утопить память о нём в вине… Но я уже не могу… Не хочу… Больше нет. Я хочу тебя… быть с тобой… помогать тебе во всём, Бруно. Он закрыл рот. Он сцепил зубы. Он чувствовал себя ужасно. Его снова замутило. Бруно продолжал смотреть на него, и Леоне обнаружил, что не может отвести взгляд. Молодой человек склонил голову. Внезапно до Леоне дошло, что он только что сделал. Он вломился в чужой дом (Бруно) посреди ночи.  — Прости… прости… Мне жаль, что я… мне не стоило… Я не должен был влезать на стену. Прости… Я не подумал… — Вот уж точно. Ты не подумал, — тяжело вздохнул Бруно и провёл рукой по лицу. Он тоже выглядел таким уставшим. — Чёрт возьми, Леоне, чёрт возьми. Бруно склонился над ним и прикусил губу. Леоне молчал, не смея мешать ему думать. Наконец, Бруно заговорил: — Хорошо… Давай так… Ты можешь остаться, Леоне. Ложись, хорошо? — Леоне повиновался, и Бруно укрыл его одеялом. — Мы обо всём поговорим утром. Бруно повернулся и сделал шаг в сторону. От него. Паника захлестнула Леоне. Сердце забилось раненной птицей. — Б-Бруно. Не уходи. Пожалуйста, — он выпростал руку и умоляюще потянулся к молодому человеку. — Пожалуйста. Останься со мной. На показавшийся вечностью миг Пекарь замер, затем вздохнул: — Хорошо. Дрожь исчезла. Впервые за долгое время он не боялся заснуть. Бруно лёг рядом поверх одеяла. Они были так близко. Леоне натянул покрывало до самого носа. Он смотрел на Бруно с немым обожанием. — Баю-бай, Леоне, — шепнул молодой человек. Леоне подчинился. Сон принял его в свои объятия.