Кошки и мышки

***

      Дауд знал каждый закоулок Карнаки: мать никогда не запрещала ему гулять где-то дальше дома, ведь единственное, о чём она его просила, так это быть осторожным. И он никогда не огорчал её в этом. По крайней мере, зачинщиком драк был не он. Что самое странное, Дауд никогда не был заинтересован в размахивании кулаков, ему это казалось глупым; хоть слова и были трудны в использовании, но они были гораздо эффективнее во многих случаях. Жаль, что этого не понимали другие дети, валявшиеся в грязи и собственной слюне с кровью. Они были точно немы, а грубый язык жестов мог помочь им изъясниться. Он сильно ранил физически — но если бы этот язык стал самым популярным, люди бы и вовсе позабыли бы про слова, издавая лишь невнятные гортанные звуки, если вообще бы говорили.       Однако и слова ранили … Дауд усвоил это слишком рано, но не слишком поздно.       Его мать не была слишком легкоранимой: любые выпады от местных, говоривших, что она была ведьмой, нелестные фразы на рынке от торговцев, шёпот болтливых хозяек за спиной, — она всегда улыбалась в лицо этим людям, что бы те не сделали; из неё не вырвался бы ни один негативный возглас в ответ. Дауд даже никогда не видел…       … Теперь и ты? — её глаза потускнели, приобретя грязный оттенок…       … Дауд…       … он никогда больше не смел говорить ей подобных вещей. Сил сдерживать слёзы вины становилось всё меньше.       Он не помнил, как оказался с куском хлеба с хрустящей корочкой посреди пустынной улицы Батиста. Его ноги брели вдоль линии фонарей в сумрачном свете и длинных цепких тенях зданий, завлекая его к портовому рынку. Терпкий запах рыбы стоял в воздухе, хотя Дауд ещё не подошёл к самому причалу — он ненавидел бывать там, ведь его взгляд всегда задерживался на неподвижных зрачках живности на столе мясника.       Раздался громкий крик, и мимо него пробежала тень. Большая и мохнатая.       Проследовав за ней в узкий переулок по нескольким ступенькам, Дауд наткнулся на… дворняжку? Она что-то настойчиво обнюхивала за трубой, едва держась на ногах. Её чёрная, как безлунная ночь, шерсть скаталась в грязевые комья, что не получалось прикрыть исхудавшее тело животного, содрогавшегося от каждого вдоха и выдоха. Дауд собирался отступить назад, как оступился и упал на лестницу спиной.       Скулёж прекратился, переулок упал в звенящую тишину — или это Дауду казалось, что вокруг просто исчезли все звуки мира и лишь его сердце робко извивалось внутри?       Собака обратила на него озлобленный взгляд чёрных глаз, её пасть приоткрылась, оттуда вырвался глухой рык… А Дауд просто замер — у него оцепенело тело. Его дыхание чуть сбилось, когда животное приблизилось к нему. Оно уже почти нависало над ним своим неестественно тощим туловищем, что можно было разглядеть полосы рёбер… а также кровавый сгусток на левом бедре.       Дворняжка не тронула его: обнюхав с ног до головы Дауда, она вздрогнула и торопливо заковыляла назад к трубе. Но и Дауд не спешил бежать обратно на улицу — он приподнялся и осторожно, заметив, как собака вновь огрызнулась на него, подошёл ближе, высматривая находку животного. Обглоданные кости крысы, даже хвоста не осталось, а собака всё продолжала тыкать своим большим носом в пыльный угол.       Почему-то Дауда накрыло щемящее сожаление за то, что это жалкое животное могло просто умереть от голода. Теперь эти большие глаза не смотрели на него так злобно, точно почувствовав этот миг сентиментальности момента.       Дауд отломал кусок хлеба и подал его собаке, но та лишь понюхала его, а потом отвернулась к углу.       — Такая привередливая, даже когда вот-вот умереть можешь, — пробурчал Дауд, но не решился вновь предложить ломоть.       Ну, раз она не хочет, то почему он должен настаивать? Мама всегда говорила, что у каждого есть своя судьба, но мало как её можно изменить… Он пытался, но собака сама пожелала остаться с пустым желудком.       Он вышел обратно на главную улицу, направляясь к рынку. Уже были видны столы и прилавки, как шорох за спиной Дауда заставил того развернуться.       Собака. Она ковыляла за ним всё это время, понурив голову, но когда Дауд посмотрел на неё, её глаза уставились прямо на него.       Сначала он пытался не замечать своего нового спутника, но выйдя к причалу, Дауд обратился к ней:       — Почему ты за мной идешь? — собака не ответила. — Я тебе предлагал еду, но ты отказалась. У меня больше ничего нет…       Чёрные глаза упрямо смотрели на него, точно пытаясь что-то сказать, но у Дауда не получалось понять её без слов. Она была нема, и лишь её следование за ним, её безмолвный язык, выдавали какое-то желание, просьбу — но он был глух и слеп. Он не понимал её, но зато она понимала его, хоть и могла это выразить лишь взглядом и поскуливанием.       — Я уже сказал тебе убираться отсюда, паршивая сука! — громогласный тучный мужчина-мясник подскочил к ним, размахивая огромным ножом для разделки мяса. — Тебе с первого раза не было ясно?       Собака упёрлась и зарычала на мужчину, однако её поджатый хвост явно выдавали в ней страх перед ним. Казалось, тот вот-вот готов был зарезать несчастное животное, что Дауд метнулся в сторону мужчины, сбивая того с ног на ближайший стол.       — Оставьте её в покое! — вскричал он, отскакивая назад и прикрывая собой собаку. — Она просто… хотела есть.       Слова застряли у него в горле, когда он услышал перед собой душераздирающий вопль, струйка крови — не сразу было ясно, принадлежала ли она свежей рыбе или мяснику — и упавший на пол нож приковали его взгляд. Мясник кричал что-то нечленораздельное, а в это время собака, неестественно довольно скуля, подбежала к краю стола, схватила зубами что-то и вновь спряталась за спину Дауда.       Присев на влажную от солёной воды и крови землю, она активно зажевала мясистый фаланг пальца.       Живот Дауда скрутило, но голова мигом прояснилась в тот же момент, как собака добродушно и ласково уткнулась ему в ладонь. Теперь-то он её понял…

***

      Что-то холодное упало прямо на лоб Дауда, отчего тот еле разомкнул глаза. Он осторожно прикоснулся к тому месту — вода. Похоже, крыша вот-вот начнёт подтекать. Благо, она выдержала эту ночь.       Эта гроза бушевала всю ночь, нещадно снося всё на своём пути — что могла, по крайней мере, снести — а дождь замывал за ней следы. Может, Дауд из-за этого беспокойно спал, а потому и чувствовал себя ещё хуже, чем вчера. Его голова раскалывалась, глаза при малейших движениях побаливали, а тело ломало. Поднявшись с кровати — прохладный и волглый воздух заставил его плечи в чуть влажной рубашке вздрогнуть — он попытался размять руки, но они точно одеревенели, а боль лениво ныла в костях.       Он чувствовал гниль в воздухе.       Дауд спустился вниз по всё ещё мокрой железной лестнице, что сапоги чуть поскрипывали, нашёл стакан воды на столе — он не помнил, как положил туда его — и прислушался. Тишина. Треснувшие часы в углу показывали восемь часов и пять минут, хотя Дауд часто подозревал, что чуть заржавевшие металлические стрелки уже давно остановились, а он не заметил этого. Обычно, в это время уже одна небезызвестная персона успела бы упасть в канаву минимум три раза, но сейчас было тихо: он будто в вакууме оказался, в самой Бездне. Дауд даже заглянул через стёкла дверей в его кабинет на проход в библиотеку, а потом — на улицу. Определённо пусто, и определённо не Бездна.       Неприятное чувство засосало под ложечкой, заставляя его руку нервно искать рукоятку меча в ножнах, повешенных на ближайший стул. Двинулся к дверям он уже во всеоружии.       Его этаж был пуст, что и следовало ожидать, а потому он спустился ниже, в одну из тренировочных комнат. Коридор в небольшой архив-склад был пуст, потому оставалось только жилое крыло. Он вышел вперёд и однако не успел сделать и шага к комнатам, как мимо него пронёсся Юрий, а за ним — Фёдор, догоняя. Первый, казалось, даже не заметил Дауда, мчась дальше, однако второй, встретившись взглядом со своим мастером, аж запнулся и полетел кувырком в стоявший у стены хлипкий стол. Судя по всему, столу пришёл конец.       — М-мастер, мы не ожидали вас так рано! — запинаясь, пролепетал Фёдор, смотря куда угодно, но только не на Дауда.       Дауд ничего ответить не смог, как тот сразу привстал и, бросив что-то, побежал в другой конец коридора, скрываясь за открытой нараспашку дверью.       — Доброе утро, мастер, — Дауд заметил за спиной Коннора, выглядывавшего из дверного проёма своей «мастерской». — Где моё полотенце? Гляжу, вы уже встретили этих двоих. Встретили же?       — Довелось, — кратко ответил Дауд с облегчением, что ему точно это не померещилось. Он подошёл ближе к Коннору, обеспокоенно подметив на руках у того кровавые разводы.       — Я встал рано, мастер, вот и решил проверить рану мистера Бечворта. За ночь она вновь открылась — швы разошлись — так что я вовремя отвёл его к себе. Интересно, почему они разошлись? Я же всё аккуратно выполнил?       — А что тогда Юрий и Фёдор делали у тебя?       — Я бы хотел и сам знать. Лорда Пендлтона едва разбудило моё посещение, не смотря на все его заверения, что у него чуткий сон. Там был такой странный запах. Кабак? Интересно, запасы Юрия ещё целы?       Дауд всё это время следил за приоткрытой дверью к конце коридора, однако неожиданные слова Коннора заставили его в недоумении посмотреть на того:       — Погоди, какие запасы?       — Это просто потрясающе! — восторженный возглас, как ни сложно было догадаться, принадлежал Пьеро Джоплину.       Дауд заглянул в комнату. Мужчина с глубочайшим интересом, перебирая предметы и скляночки на столе Коннора, рассматривал их, глаза у того горели, что даже сначала не заметил пары изумлённых глаз, устремлённых на него.       — Я предполагал, конечно, но убедиться и не мечтал! — он одновременно бегал глазками по пергаменту и держал в руках дротик. — Это снотворное, но оно мощнее тех, что используют для ловли животных, по всей видимости, подстроенное для усыпления людей. Хотя… с таким составом не совсем сильное, чтобы помочь в бою, но всё же, хм.       — Разбираетесь в нелетальном оружии, мистер Джоплин? — хоть Дауд и обратился к тому, взгляд его был целиком и полностью сосредоточен на Конноре.       Тот не заметил его, а потому спокойно подошёл и взял со стола полотенце, лежавшее в тазике с водой — вытирая руки, он направился к Бечворту на крайней койке у стены. У старика был изрядно помятый вид, но это было ожидаемо: не каждый раз в таком возрасте оказываешься без уха, да и проводишь ночь на полу в заброшенном здании. Правда, возникло чувство, что на его лице прибавилось ссадин и мелких синяков.       — Я предложил мистеру… Эм… — начал было Джоплин, но запнулся, похоже, не понимая, как стоило обращаться к парню.       — Коннор.       — Коннору свои услуги. Тем более, не мог я оставить своего друга Сэмюеля одного.       — Пьеро, тебе бы пора думать о себе… Ах! — оборвал того Бечворт, но тут же шикнул, когда Коннор поправил бинт на затылке.       Пьеро проигнорировал слова старика, вернувшись вновь к записям Коннора. Дауд ещё долго смотрел на этого чудаковатого мужчину, постоянно поправлявшего свои круглые очочки. Помнится, Пьеро упоминал, что он механик. Это могло бы где-нибудь пригодиться.       — Доброе утро, Алекс, — неожиданно пробормотал Коннор, не отрываясь от своего дела.       Действительно, рядом с Даудом показался Александр — его вполне длинные русые волосы были аккуратно собраны сзади, а желтоватая рубашка не до конца застёгнута, но заправлена и собрана в рукавах; кое-где были мокрые разводы: в основном у воротника и локтей. Его лицо чуть блестело от влаги, что черты лица казались ещё острее, чем они были на самом деле; от него пахло едким мылом. В отличие от Мише, которая изрядно боялась таких выходок, Александр лишь сдержанно улыбнулся на приветствие Коннора, ответив тем же. Он также поздоровался и с остальными.       — Не хотите присоединиться к завтраку? — это был единственный вопрос, который, судя по всему, ожидали все.       Коннор, хоть и не изменился в лице, наконец-то отошёл от тазика с водой, смывая с рук кровь, и быстро направился в коридор; Джоплин и вовсе чуть раскраснелся, опять восторженно что-то пролепетав, подлетая к Бечворту, собираясь помочь тому встать. Последний хоть и сопротивлялся, изрядно сморщившись и поджав губы в тонкую белую линию, всё же привстал, уволакиваемый своим спутником вслед за Александром. Бечворт бросил пару озадаченных взглядов на Дауда, когда ни Алекс, ни Дауд не высказали ничего против присоединения к ним «нежданных гостей», но ничего не сказал. Дауд и вовсе посчитал явление Александра самым необходимым на тот момент, ибо желудок, не вкушавший пищи целый день, решил устроить настоящий погром внутри, похлеще, чем Корво в молельне.       Импровизированная столовая, в которой обычно собирались все китобои в различное время, была совсем рядом, по левую сторону от выхода из крыла Коннора; вообще, у неё имелось два входа. Огромная комната, которая раньше служила для собраний, теперь занята четырьмя большими квадратными столами, потрепанных временем — ребята и Дауд распилили два длинных стола на четыре поменьше, чтобы было удобнее перемещать их из комнаты в комнату, если на то могла появиться причина. Небольшую часть левой стороны комнаты и вовсе разворошили, убрали доски, обложили железными листами низ левой стены, выложили кирпичами «гнездо», чтобы получить достаточно большую печку — на ней у них было больше шансов приготовить что-то сразу и на большое количество людей, чем в одном только камине, расположившегося прямо напротив. Он больше помогал с кипячением воды и стерилизацией инструментов Коннора. Благо, потолки были высокими, так что за пожар никто из них не беспокоился — кроме Мише, вечно боявшейся спустить глаз с углей в печке. Два больших шкафа у стены напротив столов были заняты едва живой металлической посудой, консервами — но часть из них всё же хранилась в небольшой кладовой рядом с жилыми комнатами, напротив — даже были книжки, которые не влезли в библиотеку или архив, либо про них просто постоянно забывали. Между ними двумя было несколько сундуков с сомнительным содержимым, которому точно не нашлось нигде места. Две картины напротив стеллажей посерели от времени, нижние края покрылись плесенью от сырости — теперь изображённые на них «ванильные», как их называл Честер, лилии в вазах были не такими уж красивыми и не радовали глаз.       Когда они вошли, в камине уже умиротворённо и лениво потрескивали деревяшки, заполняя комнату теплом — учитывая зяблую погоду утром, это было как никогда уместно. Как заметил Дауд, в камине уже даже был горшок, источавшим приятный пряный запах, с подпрыгивавшей крышкой. Коннор уже схватил с одной из полок пару банок с консервированной грушей и завёрнутую в полотенце половину буханки хлеба. Александр же отправился к камину, попутно схватив валявшийся на портале кусок ткани, присел и посмотрел в горшок.       Джоплин и Бечворт помедлили в проходе, смотря на парней, как те готовили стол к трапезе — Джоплин неловко подтолкнул старика вперёд, намереваясь усадить его за ближайший стол, хоть и сам недоумённо поглядывал на всех остальных.       Дауд, убедившись, что те от шока буквально прикованы к стульям, помог Коннору донести тарелки и стаканы. Пока он открывал консервированные груши, ненароком и сам ловил себя на глупой мысли, что, может, они и не должны были так себя вести? Но тогда как? Тем более, сейчас эти ребята взрослые, но когда-то они были детьми — не такими уж маленькими, но всё же — что Дауду самому приходилось так же практически ухаживать за этими сорванцами, готовыми грызть тайком кусок засохшего хлеба. Да, тогда еды было гораздо меньше, чем сейчас у них имелось в запасе, а голодных и озлобленных ртов было предостаточно. Но как сейчас, он помнил, что не готов был позволить этим детям жить такой жизнью даже после встречи с ним: только не так, как жил он когда-то, оказавшись в Дануолле. Некоторые ребята не сопротивлялись, хоть и были удивлены подобному поведению Дауда, а некоторые до сих пор продолжают буйствовать и прятать еду по углам. Даже эта комната не всегда была местом сбора всех китобоев: утром можно встретить одних, днём или ночью — других, но никогда вместе. Порой Дауд чувствовал, как плечи и голова у него тяжелеют от этих мыслей.       Александр уже успел поставить на стол закопчённый котелок и предложить слегка подгоревшую и пересоленную кашу.       — Помесь полбы и ржи, но хотя бы что-то, — усмехнулся он, накладывая немного в треснувшую тарелку и подавая Сэмюелю.       Коннор быстро сложил несколько ломтей сухого хлеба в металлическую миску, завернул остатки обратно в полотенце, а потом кинул себе в тарелку пару сочных долек груш из банки, чуть капнув соком на стол. Он начал раньше всех, тщательно и медленно прожёвывая пищу, устремив взгляд перед собой.       Когда все, кроме Дауда — он вышел из-за стола и направился к соседнему, намереваясь взять остывший чайник — уже принялись за «завтрак», сам он обратился к Бечворту, не сводя взгляда от седой макушки, наливая чуть тёплую заварку.       — Значит, лоялисты. Хотя, ваше наименование не настолько интересно, если сравнивать с задачей, которую вы поставили перед собой. Достаточно опрометчивая, я бы сказал. Свергнуть регента…       Он протянул последние слова, со стуком поставив чайник на стол.       — И каким же образом вы собирались это провернуть? — зоркие не по возрасту глаза уставились прямо на него.       — Сейчас это уже не имеет значения.       Джоплин, слишком резво поедавший кашу, приподнял голову, виновато оглядываясь. Александр продолжал смотреть только в свою тарелку, но нельзя было сказать, что её содержимое так уж интересовало его, что он всё реже и реже опускал покорёженную ложку туда.       — Раз это не имеет значения, то значит, Берроуз не будет против принять гостей в свой… дворец. Правда, камеры Колдриджа не долго будут пустовать, впрочем, как и заняты.       — Так давайте.       Послышался кашель: Пьеро подавился, уронив вилку в тарелку, чуть выплеснув содержимое. Он шокировано оглянулся на Бечворта, который остался невозмутимым. Даже Александр перестал делать вид, что есть, исподлобья взглянув на Дауда — только Коннор продолжал непринуждённо вкушать консервированные груши, мешая их с кашей.       Дауд прищурился на Бечворта: ни один мускул на лице старика не дрогнул, когда тот произнёс эти слова, его рука так и не взяла мутную ложку, — всё его тело наполнилось какой-то решительной непоколебимостью, твёрдостью, что Дауд словил себя на мимолётной мысли, что он заинтересован этим человеком.       — Да я точно помню, она была там, за половицей! — донёсся до Дауда шум у второго входа в комнату.       — А куда же бутылка сама делась? — это был Фёдор, его макушка как раз показалась из-за двери. — Не мог же он её…!       Юрий врезался в остолбеневшего Фёдора, чьи глаза боязливо таращились прямо на Дауда. Тут это заметил и сам Юрий, нервно улыбнувшись мастеру.       — Утречка! — его голос дрогнул, но Дауд лишь отпил из своей кружки.       — Не медовуха ли там была? Приятный же аромат был, не считая перегара. Где же Честер? — бубнил Коннор, внимательно рассматривая сочившийся соком кусок груши.       Дауд криво усмехнулся, однако нельзя было сказать, что ему было смешно. Он, со всей свойственной ему серьёзностью и беспощадностью, смотрел прямо на кудрявых мальчиков — именно мальчиков, ведь их взволнованное состояние заставило даже бледность Фёдора перейти в яркий пунцовый цвет — будто ожидая чего-то от них. Но те молчали.       Он не сдержал тяжёлого вздоха.       — Значит, медовуха, — только сказал он, мысленно благодаря причуду Коннора говорить всё подряд. — Да ещё и была спрятана.       — Мы с Фёдором всё объясним, мастер. Она лежала у нас только неделю, если не меньше. Даже Алекс может подтвердить, что мы не прикасались к ней с тех пор, как купили, — затараторил Юрий, однако в его сторону посмотрели теперь и Фёдор, и Александр.       — Меня в это не приплетай, Юрий, я понятия не имел, что ты там прячешь, да и не горел желанием узнать, — спокойно хмыкнул последний, в то время как Фёдор стал ещё пунцовее, но вряд ли от стыда — он раздражённо смотрел на своего спутника.       Юрий, точно почувствовав, что взгляд Дауда становится всё более хмурым, вновь предпринял попытку оправдаться:       — Мастер, в конце концов, мы планировали отдохнуть сегодня! Вы забыли, какое сегодня число?       Дауд нахмурился, пытаясь вспомнить, но его опередил Джоплин:       — Двадцать третий день месяца Песен, именно так.       Точно. Ещё давно ребята предложили идею дней отдыха, когда они могли отбросить маски и посвятить время делам, которым они едва ли могли уделить внимание во время работы. Первое, тринадцатое и двадцать третье числа каждого месяца стали этими днями. Дауд уже совсем забыл про это с навалившимися проблемами…       Он ещё мгновение, выжидающе, смотрел на парней, прежде чем спросил у Фёдора:       — Зачем ты за ним побежал?       — Вы знаете его, он мог натворить что угодно. Я пытался его остановить от этих глупостей, мастер.       — Получилось?       — Как видите, ничего не случилось, — после этих слов большие голубые глаза Фёдора колко оглянулись на Юрия, дёргано теребившего одно из колец на правом ухе. — Всё что мы нашли, так это пьяного в стельку Пендлтона.       Ещё мгновение тишины, нарушаемой мычанием Коннора, и Дауд кивнул парням, чтобы те присоединились к столу. Однако стульев не хватало, а потому они позаимствовали их с соседних, едва помещаясь между другими ребятами: Фёдор уселся между Коннором и Александром, а Юрий — рядом с Джоплином. Когда оба получили по порции уже остывавшей каши, а Фёдор вылил себе в стакан сок из консервной банки, Дауд вновь устремил своё внимание на слегка растерявшегося Бечворта. Оно длилось ровно до момента, как тот заметил возобновившееся внимание к своей персоне, а потому на лицо вновь налезла каменная маска. Но Дауд решил начать диалог с другой не менее важной, хоть и достаточно менее впечатляющей персоной — Пьеро Джоплин.       — Что ж, судя по всему, вы что-то смыслите в технике, — он покрутил стакан в своей руке, высвобождая аромат заварки. — Какие же ещё умения вы скрываете?       — Ох, не просто смыслю, это моя жизнь! — воодушевлённо воскликнул Пьеро, однако тут же добавил достаточно ревностно: — Уж точно осознающий своё дело, не хуже Соколова, прошу заметить.       Бечворт бросил недовольный взгляд в сторону Джоплина, продолжавшего говорить.       — Вам также должно быть известно моё имя, хоть Академия во главе с Соколовым тщательно пыталась скрыть его после исключения. Вам же оно известно? — Дауд утвердительно покачал головой, хоть и имел слабое представление о том, кто мог быть перед ним. — Что и требовалось доказать. Можно сказать, что я неплох в медицине — эликсир против чумы является одним из моих изобретений, но другие эликсиры, Соколова, пользуются большим спросом, ведь они состоят из каких-то… добавок и разбавок, — плюнул Пьеро, положив вилку в пустую миску, — что гораздо дешевле, конечно.       — Духовный бальзам, — вдруг непринуждённо и спокойно прервал его Коннор, глотнув следом стакан воды. — Видел его в домах некоторых аристократов, когда те отлучались куда-то. У него приятный травяной запах. Почему каждый раз, когда я его находил, обязательно наткнулся бы на голые ягодицы или грудь? Я думал, им нужна помощь, но они кричали и кидались в меня этими эликсирами.       Послышался кашель: теперь Александр подавился, но тут же поспешил запить, схватив стакан Фёдора, чьи уши чуть побагровели, а сам он устремил взгляд на крепко сжавшего губы Юрия, из которого рвался смех.       — Да, Коннор, ты прав! — тут же поспешил увлечь в диалог Коннора сконфуженный Джоплин, словив на себе осуждающий и всепонимающий взгляд Бечворта. — Правда, понятия не имею, почему его вдруг так прозвали, но это уже не важно… Важно то, что он работал! Но люди всецело отдавали свои деньги этому брюзге!       — Но вы нашли работу, не так ли? — рука Дауда с кружкой зависла в воздухе, а его серые глаза уставились на Джоплина. — У Фарли Хэвлока.       — Верно, всё так! — тут же подтвердил тот. — Безусловно, я им нужен был, чтобы!..       Тут он резко замолчал, точно воды в рот набрал, и посмотрел на Сэмюеля. Больше он ничего не сказал.       Дауда всё это уже нервировать начинало: только у него получилось разговорить очкастого техника, так снова лодочник встревал. Силой бы у него точно не получилось бы вытянуть из старика нужной информации — хотя, мысли о возможности в любом случае заставляли желчь подступать к горлу — а если бы с лодочником что-то случилось, то рот Джоплина захлопнулся бы надолго. А у Дауда не было времени ждать, пока кто-то из них соизволит объяснить, что же такого хотели от какого-то выброшенного ученика Академии Натурфилософии в возрасте новоиспечённые заговорщики. У Дауда всегда терпение было железным, но не вечным.       — Честер? — неожиданный вопрос Коннора застал напряжённых ребят врасплох.       Вдруг из дверей вынырнула, как подтверждение словам Коннора, зализанная чёрная макушка Честера, всего запыхавшегося, позеленевшего. На нём был не привычный глазу синеватый макинтош, а простые брюки и потёртый пиджак поверх рубашонки; клетчатый козырёк он держал в руках, прочем, как и рулон газеты. Честер, подскочил к Дауду, не обращая внимания на остальных, устремивших любопытные взгляды на него, и передал ему номер. Утренняя газета «Вестник Дануолла». Свежая.

Ряды противника законной власти редеют!

_______ _______

Ещё позавчера в стенах Башни Дануолла доблестные представители Городской Стражи поймали троих подлецов, состоявших в рядах печально известной банды под названием «Китобои». Эта организация держала в страхе большую часть нашего славного города с самого момента своего образования, но времена меняются! Сначала предатель лорд Корво Аттано, добровольно признавший свою вину в убийстве покойной императрицы Джессамины Колдуин, так горячо любимой народом Островной империи, признал власть законно избранного регента Хайрема Берроуза, теперь ослабление позиций одной из самых жестоких и неуловимых банд города. Вчера вечером в стенах тюрьмы Колдриджа прошла казнь трёх китобоев, повинных во многих смертях невинных жителей Дануолла. Тела мерзавцев можно будет увидеть на площади Холджера как показатель продуктивной борьбы Аббатства Смотрителей с еретиками и им подобными. С такими успехами исцеление от крысиной чумы и возвращение бесследно пропавшей наследницы престола Эмили Колдуин не за горами!

Да восторжествует справедливость!

      … гласила первая страница сырой серой газеты.       Внутри Дауда всё похолодело. Сначала ему даже показалось, что в глазах у него помутнело, зарябило, что текст расплывался. Внешне он не поменялся, но всем нутром он чувствовал, что руки у него вот-вот задрожать готовы были: не то от бессилия, не то от злобы.       — Я отправился в Вирмвуд по просьбе Коннора закупить всё необходимое, — сухо проговорил Честер, — но меня озаботила излишняя взволнованность в округе.       — Чего там? — любопытно спросил Юрий, едва приподнявшийся со стула.       Дауд не решался вот так сразу сказать, что… Додж, Элос и Карло — наверняка это были они, ведь прошло достаточно времени, чтобы те вернулись — были мертвы. Но он должен был сказать им — такое нельзя таить, только не от них. И он всё рассказал…       Нельзя передать словами, как и без того тяжёлая атмосфера ещё сильнее навалилась на плечи присутствовавших. По началу никто особо и не поверил словам Дауда, но дальнейшее принятие этого факта было неизбежным. Александр и Юрий отреагировали достаточно спокойно — тело Юрия пробило крупной дрожью, а Александр просто молча уткнулся подбородком в ладони, уставившись перед собой — в отличие от Фёдора, вскочившего со своего места и метнувшего свой стул в другой конец комнаты, тяжело дыша. Коннор даже не изменился в лице, продолжая допивать за собой, что ещё сильнее злило Фёдора и пугало Александра. Честер также был непоколебим, но на глаза у него упала тень, а руки слабо попытались забрать мятую газету, но потерпели поражение, безвольно упав.       — Нет, э-этого не может быть! — вскричал Фёдор, резко повернувшись к остальным, но продолжая блуждать по комнате широкими шагами.       — Может… это какая-то ошибка? — тут же поддержал его Юрий, посмотрев исподлобья на Дауда в надежде услышать поддержку этого предположения. — Просто попутали, да и… это же просто бред!       — Карло бы не позволил этим двум оболдуям так помереть! Ни Доджу, ни Элосу, ни самому себе!       Послышался звон посуды.       Все взгляды обратились в сторону, откуда был слышен шум — у прохода, с перевернутой тарелкой у ног, стояла Мише. Её руки так и замерли в полусогнутом положении, а глаза, широко раскрытые, бегали от Бечворта к Дауду, без возможности зацепиться за что-то конкретное.       — Они… что… — её тело едва заметно дрожало.       — Мише, ты… рано, — едва проговаривал слова Юрий, пытавшийся натянуть улыбку на лицо, но вышла страшная картина, заставившая девушку ещё сильнее побледнеть.       Она так и стояла, замерев, приковав к себе все взгляды, пока молча не вышла. Но в коридоре был слышен шумный вздох. И воцарилась вновь тишина.       — Уведите этих двоих обратно к Пендлтону и предупредите остальных, — холодно сказал Дауд, прежде чем уйти из-за стола в свой кабинет.       Вспышки боли, раздражения и гнева туманили глаза Дауда, руки сковало, они будто налились свинцом. Твёрдая походка подводила его, когда он оказался в проходе между ажурными металлическими дверями со стеклянными вставками. По ним прошлась трещина, поднимаясь всё выше — а ведь стекло когда-то было цельным. Он закрыл за собою двери. Прошёлся в глубь комнаты. Сел на хлипкий стул под лестничным ярусом и облокотился о стол правой рукой.       Он ничего не видел перед собой. Свет не горел, а утро было заслонено тучами, потому в этой части комнаты царила тень, прорезаемая рассеянным светом из окон. Холодно и сыро. Стоило открыть окна. Но он не встал со своего места, надеясь утонуть в этом мраке.       Его никто не тревожил менее часа, но потом Томас, бледный и осунувшийся, вошёл в его кабинет, сказав, что он и несколько других ребят, кто, про крайней мере, мог держаться спокойно, отправятся на площадь Холджера ночью, чтобы забрать тела. Дауд не собирался препятствовать им. Он сам собирался идти с ними. Они долго стояли в тишине, прежде чем Томас вдруг заговорил про Аттано: тот не ел уже второй день — если не больше — даже никак не реагировал. Коннору приходилось, по словам Томаса, насильно вливать из фляги воду, разбавленную эликсирами Соколова, в рот Аттано, но его состояние не становилось лучше. В глазах у Дауда заныло…       Весь оставшийся день прошёл в некоем дурмане — все попрятались в различные места, кто уединился, а кто в компании осел; Центральный Радшор был тих, но внутри него царила ноющая тьма. Фёдор продолжал яростно отрицать: он искренне надеялся, что ему это просто снится, а другие пытались его успокоить, — в конце концов он просто забился в какой-то угол и не выходил оттуда. Александр, Коннор и Томас были всё время в обеденной комнате и обсуждали всё произошедшее, вспоминали мертвецов вплоть до того момента, когда настала пора уходить. Где-то на улице был слышен кашель Дженкинса, не бросавшего сигар битый час — когда он поворачивался в сторону окна Дауда, тот мог отчётливо видеть углубившиеся синяки под глазами — а рядом с ним просто молча бродил вокруг да около Ринальдо. Юрия нигде не было видно, но Дмитрий и Честер, осевшие на тренировочной площадке, обмолвились, что тот решил побродить по крышам. А искать Галию или Мише было бессмысленно, если те сами не захотели бы быть найденными.       Ночь подкралась незаметно.       Дауд, Томас, Александр и Честер отправились на площадь Холджера. К их удивлению, та уже была пуста, как бы газеты не пытались выставить всё героическим поступком. Три тела были прикреплены к металлическим столбам, они окоченели, что едва можно было удобно прихватить, чтобы утащить подальше от площади. С горем пополам у них получилось доставить их на край бухты Дануолла, где их уже дожидались остальные: Дауд заранее сказал, где их ожидать и что приготовить к их прибытию. На тёмной, как смоль, воде уже мирно покачивались три деревянные лодки, которые они нашли у причалов в Затопленном квартале; на суше, рядом с Коннором, уже было небольшое корыто со смазанными ворванью палками. Горел небольшой костёр, дрожавший под волнами мягкого солёного ветра.       Дауд осмотрел присутствовавших. Не хватало только Мише, но её отсутствие Галия объяснила тем, что та и так еле уснула из-за «рыданий», что «болванке» — так она называла Коннора — пришлось насильно поить её успокоительным. Галия не стала будить её, опасаясь, что опять заставит ту задыхаться от слёз.       Лицо Дауда сморщилось, но он ничего не ответил на это.       Тела трёх китобоев: Доджа, Элоса и Карло, — аккуратно и бережно сложили на лодки, каждого по отдельности. Их лица накрыли тряпками, которые только смогли найти, части тела смазали ворванью. По команде Дауда все зажгли факела. Каждый из живых провожал мёртвого в свой путь, подходя и поднося факел к краю лодки, к телу или к тряпке — сам Дауд пошёл последним. Когда маленькие очажки огня только становились всё больше, они оттолкнули лодки в глубь Ренхевена. Пахло палённой гнилью. Три огонька озарили тьму прохода в Мировой океан, сияя и сгорая дотла. Казалось даже, что свет был настолько силён, что низы туч, сгустившихся над непокрытыми головами, грузными крышами домов, где только-только загорелись окна, приобрели золотистый оттенок. Только когда свет вдали окончательно потух, все засобирались назад, в Затопленный квартал.       Улицы пустовали. Не было даже стражи. А потому никто из них не торопился скрыться в переулке или на крышах, с усилием волоча ноги. Они вернулись только под нараставшую ночь, однако стрелка часов до сих пор не пробила даже девяти. В двух комнатах, где спали ребята, горел камин, иногда были слышны голоса, но они тут же умолкали. Дауд также ушёл к себе, снова сев на прежнее место под лестницей.       Его дверь тихо скрипнула, и в полутёмную комнату — лампадка на краю стола силилась осветить хоть капельку такой огромной комнаты — нырнул Джоплин. За стеклом виднелась сутулая тень Томаса.       Джоплин неловко прошёл вглубь комнаты, крепко сжав губы и постоянно поправляя воротник и рукава. Даже такие малейшие движения вызывали только раздражение у Дауда, так что он просто отвернулся — звук проклятых застёжек всё равно доносился до его уха.       — Я глубоко извиняюсь, что тревожу вас в такой час, но… — начал было Джоплин, но Дауд его перебил, явно показывая, что не настроен вести долгую беседу.       — Ближе к делу.       Пьеро поправил свои очки, явно собираясь с мыслями.       — То, что произошло сегодня утром… Действительно ужасная вещь, вне зависимости от рода деятельности ваших людей. Я хотел выразить мои соболезнования, даже если они вам не нужны. Сэмюель тоже, — быстро добавил он последнее, сглотнув.       — Что ж, в чём-то вы правы, мистер Джоплин. Ваша жалость ни к чему здесь, ведь её заслужили те, кто до сих пор лежит во дворе Песьи Ямы. Их цель была… менее жестокой.       — Однако она не увидит свет, вы это давно поняли. И я. Мой друг продолжает гореть пустой надеждой, бережно храня кроху тайн лоялистов, которые нам было позволено знать… мечтая, что когда-нибудь за этой искрой последует праведное пламя. А потому я считаю, что бессмысленно хранить мою задачу, как и Сэмюеля, как бы он ни злился на меня.       Дауд медленно повернулся к нему. Спустя некоторое время, он предложил Джоплину занять стул напротив. Тот не отказался.       — Думаю, вы в курсе, конечно, вы в курсе, что лорда-защитника Корво Аттано год назад обвинили в преднамеренном убийстве императрицы и похищении её дочери. Вы даже прочитали ту мерзкую статью сегодня утром. Это абсурдная ситуация, стоявшая нескольких невинных жизней. Даже не несколько, а множества! Вы видели улицы: нищета, мор, смерти… А регент только богатеет. Я даже боюсь гадать, как именно он провернул покушение, но наш круг был уверен в том, что Берроуз узурпирует власть. Казнь лорда Аттано должна была состояться полгода назад, к тому моменту мы готовились его вызволить из Колдриджа, даже подкупили охрану, но что-то пошло не так. В последний момент, самый последний… лорд Аттано сознался. Это было немыслимо, ведь долгое время он молчал об этом, упорно отрицал, если верить газетам. Да ещё и встал на сторону Берроуза! Немыслимо, да и только! Общество наше еле держалось после этой новости, ведь никто не знал, за что ухватиться. Вечные перепалки, стычки. Мы гнили изнутри, а потому это был лишь вопрос времени, когда кто-то возьмёт револьвер и направит либо себе в голову, либо на остальных. Но это лирика, прошу простить меня… Если бы всё вышло удачно, если бы мы только успели, Сэмюель бы забрал его, а после отправлял бы в различные точки города, к заговорщикам регента. Я же выполнял бы свою функцию: производил бы всё необходимое в их уничтожении для лорда Аттано. С его помощью мы могли бы обескровить регента, а затем и его самого убрать с доски, вернув леди Эмили её законное место. Насколько мне известно, Хэвлок вёл дневник, где все записи, включая имена этих людей… Эх, даже судьба бедного Тига мне неизвестна.       — Тиг?       — Тиг Мартин, он работает в Аббатстве. Или работал. До нас доходили слухи, что его разоблачили в соучастии в заговоре, но связь с ним мы потеряли окончательно после признания лорда Аттано. Он должен был помочь нам с расшифровкой записей Кэмпбелла, если бы у нас получилось их достать.       Дауд помолчал, пытаясь переварить только что услышанное. Значит и эти не знают, что могло произойти с Аттано в тот момент, раз затоптались в одно место после промаха.       — Почему вы так уверены, что Аттано невиновен? — вдруг спросил он.       Джоплин округлил глаза на него, но потом тут же засмеялся.       — Но подумайте, это же просто немыслимо, чтобы доверенный человек дражайшей покойной императрицы так поступил! Да и похищение леди Эмили. Как он мог это сделать? Разве что у него были сообщники, но он только вернулся! К чему такие глупые вопросы?       — Потому что убийца сидит напротив вас.       «То был голос мертвеца», — как сказал бы Пьеро, если бы не проглотил язык. Воцарилась тишина в полутёмной комнате. Лампа едва могла осветить искажённое лицо Джоплина, застывшего на своём стуле, задевая лишь морщинистый подбородок своими голубыми лучами. Очки чуть слезли по мокрому носу вниз.       — Вы были честны со мной, а потому я был честен и с вами, мистер Джоплин, — серые глаза обдали холодом побледневшее лицо Пьеро.       Молчание продлилось ещё минут пять, прежде чем тот на деревянных ногах отправился обратно, к еле утомлённому Томасу. В кабинете вновь не было никого, кроме Дауда, смотревшего в никуда на картине. Неожиданно для самого себя он глухо рассмеялся.       — Значит, вот какую злую шутку ты сыграл.       Его глаза устали, ныли, но он всё продолжал буравить взглядом портрет Берроуза, прикреплённому к шкафу рядом. Сердце его чернело, наполнялось злобой и ненавистью, но к кому? Загадка. Или знал он ответ? Тоже загадка, ещё сложнее предыдущей.       — Виновник? Безусловно.       С этими словами он направился к кровати, хоть ступать по ступенькам вверх становилось всё тяжелее и тяжелее с каждым разом. Однако, и его голова не могла долго смириться с мыслями…       …Почему мы живём здесь, на краю города? — спросил Дауд, стараясь терпеть колкую боль, пока его мама обрабатывала раны.       — Тут очень красиво, — коротко ответила она, нежно прикасаясь тканью к ссадинам. — Твоему отцу здесь нравилось. Он был бы рад знать, что его сын живёт в таком чудесном месте, у моря. Ведь сам он вырос в трущобах здешних краёв.       Дауд молчал. Он внимательным взглядом следил за мамой, чьи глаза не отрывались от процесса. Едва-едва он мог разглядеть её образ, он постоянно смешивался: то её кожа белела, то темнела, волосы то завивались, то спускались водопадом на её мощные плечи. Ему было тошно, что подбородок подпрыгивал.       — Зачем ты врёшь мне?       Её глаза вдруг стали красными. Они налились кровью. Привычный оттенок её глаз сменился алыми пятнами. Слёзы хлынули из них в один момент, заставляя волосы липнуть к щекам.       — Потому что она смотрит.       — Кто?       Лицо матери ещё больше исказилось от плача, хоть тело её было неподвижным — руки так и замерли с тканью на его голом плече — точно окаменело.       — Она, Дауд. И никогда не прекращала, ведь её голод неутолим.       Громкий, точно детский, плач оглушил его, заставив свалиться со стула на пол. Плач, перемешанный с диким воем.       Дауд очнулся на полу, в холодном поту, задыхавшийся. У него с трудом получилось найти силы в принять сидячее положение, не вызвав тем самым ужасной головной боли, давившей в виски. Его рубашка промокла, но не спешил снимать её, ведь она служила единственным средством, чтобы охладить пылавшее тело. Ему было плохо. Настолько, что он шатко спустился вниз в поисках воды. Нетронутый стакан ожидал его.       Стрелки часов показывали почти полночь. Десять минут до конца этого дня.       Как бы Дауд не чувствовал боль по всему телу, сна не было ни в одном глазу. Похоже, придётся вновь навестить Коннора, а вернее, его каморку.       Спустившись вниз, он первым делом решил проверить остальных. Зайдя в небольшую квадратную комнату, он поверил Томаса, Галию и Мише. Все уже крепко спали, даже Томас, который умело мог притвориться. В комнате камин уже потух, а потому было достаточно прохладно внутри; Мише и Галия (она была частой гостьей в этой комнате, особенно после ссор с Ринальдо или Фёдором, хоть это место было за Честером) спали возле очага по разные стороны, а потому всегда были раскрытыми. Но обычно огонь поддерживали. Когда же стало холоднее, фигура Галии скукожилась — Дауд подошёл к ней ближе, учуяв явный запах перегара, и укрыл её смятым у ног одеялом. Слишком длинная шея девушки дёрнулась, заставив короткостриженые золотые волосы зашуршать о подушку, но сама Галия не проснулась. Мише постоянно сбрасывала одеяло на пыльный пол рядом с сапогами, как бы её не накрывали, а потому он, обогнув небольшой стол рядом, приподнял его и накрыл только ноги девушки, шумно дышавшей через рот. Томас заснул лицом к стене, его волосы растрепались, закрывая его глаза.       Другая комната по соседству была побольше, хоть и меньше обеденной. Камин только начал догорать, тут царило лёгкое тепло. Каркасов кровати не хватило на всех, а потому несколько ребят спали на матрасах: Дженкинс и Ринальдо расположили свои прямо напротив камина рядом друг с другом, мирно сопя. Косо поставленная кровать в правом угле принадлежала Галии, но сейчас Честер ворочался на ней, точно до сих пор не мог найти удобное положение даже во сне. Ниже него был Фёдор, по нос укрывшийся своим залатанным пледом. У противоположной по отношению к камину стены пристроился Дмитрий, вот-вот готовый захрапеть, но издавший только хлюпающий звук. Левую стену заняли Александр и Юрий. Первый неподвижно лежал на спине, но Юрий уткнулся лицом в подушку, а его рука небрежно упала на пол, хлипко держа какую-то книжку. Дауд осторожно поднял тёмную книжонку с названием «Белая Ночь»: та была открыта на начале, чуть влажная по краям, пометки и закладки не уходили дальше середины книги. Посмотрев на взъерошенную макушку, Дауд вздохнул и положил книгу на полку небольшого стеллажа, разделявшего кровати Александра и Юрия.       Дауд проверил и Коннора. Тот уткнулся в угол, даже не дёрнувшись от звука чужих шагов по его комнате: обычно он вскакивал и долго смотрел на посетителя, пока тот не уходил за порог. Судя по всему, Честер всё же достал и снотворное для него. Небольшая баночка с капсулами стояла прямо у входа на столе, который этим утром так настойчиво изучал Пьеро.       Взяв всё, что ему было необходимо, Дауд было направился назад, но внезапно остановился напротив той самой комнаты. Его ноги точно приковало, они приросли к полу, когда он думал выйти из коридора обратно на свой этаж. Он направился в кладовую, в комнату по соседству, взял оттуда бутыль, краюху хлеба и остатки консервированных груш, вывалив всё в погнутую металлическую тарелку. Он также с собой прихватил небольшой тазик, предварительно налив туда воды, и тряпку. С этим арсеналом его ноги вновь приволокли к запертой двери.       Внутри не было окон, а потому это место казалось бесконечным внутри, ломая все законы природы. Тревожная и печальная тьма. Дауд вернулся и взял фонарь со стола Коннора. Голубоватое свечение лизнуло тьму, заглатывая её — в центре всё так же стоял стул, в прикованный к нему пленник согнулся пополам, заваливаясь вперёд. Однако услышав приближавшиеся шаги, голова чуть дёрнулась.       Дауд придвинул небольшой столик ближе к Аттано, разместил на нём тазик, бутылку, тарелку и лампу; тряпку он обмакнул в таз, выжал и слегка смял — Дауд чувствовал, как за каждым его движением следили эти тёмные глаза. Приблизившись к Аттано, запрокинул его и тут же услышал тяжёлый выдох.       — Тише, — шепнул Дауд, нерешительно прикоснувшись к влажному от пота лбу концом мокрой тряпки, — я не собираюсь с тобой что-либо делать.       И он продолжил вытирать лицо Аттано, которое в свете лампадки казалось ещё бледней и унылей, пропитывая ткань старой кровью, грязью и потом. К рваной щетине даже налипли комья, что приходилось ещё усерднее вымывать их. Его лихорадило. Благо вода была прохладной и успокаивала его. Практически от каждого прикосновения Дауда тот вздрагивал, пытался отвернуть лицо, но и не сопротивлялся, когда он его поворачивал обратно.       Вода в тазике стала мутной.       Когда Дауд закончил с мытьём, он попробовал дать тому воды. Рот был упрямо закрыт.       — Надеюсь, ты понимаешь, что можешь просто умереть от обезвоживания с таким упрямством, — выдохнул он, садясь на стул напротив и сделав глоток из бутылки. — Видишь? Она не отравлена.       Аттано никак не отреагировал, продолжая смотреть на него. Дауд вновь выпил.       — Ты узнаёшь меня? То самое утро, ты меня запомнил, не так ли?       Тишина.       — И ты помнишь, что я сделал. Что же ты почувствовал тогда? И что чувствуешь сейчас?       Дауд тщательно высматривал в этих бездонных глазах хоть что-то, малейший намёк, что он был прав в своих мыслях, но находил лишь пустоту. И если вчера его кровь кипела от молчания Аттано, то в эту ночь он чувствовал себя неимоверно жалким. Он покрутил бутылку у себя в руке.       — Вчера троих наших не стало, — глухо проговорил он, жалея, что вместо воды внутри не было ничего покрепче. — Их представили как кукол на одной из главных площадей… А ведь ещё раньше это место мог занять и ты, не признав свою вину. Но ты знал правду. Ты там был. Почему вдруг соврал, ведь повинная — простое соглашение на очередной обряд фанатиков, подготавливающий к казни. Почему Берроуз оставил тебя при себе? И почему ты так его и не убил, ведь шансов было предостаточно. Что-то в этой картинке не сходится…       Он вновь поднял взгляд на Аттано.       — Очередная ненавистная мне загадка, — мрачно хмыкнул Дауд. — И ведь мы оба знаем виновника, из-за которого ты сейчас передо мной, Аттано.       С усилием сглотнув ком в горле, он положил на стол бутылку. Он знал, что должен делать.       — Но что бы ты подумал, если бы я предложил тебе помощь? Не только Берроуз получит по заслугам, но и все, кто ему помогал. Все, без исключений. Дочь императрицы вернётся, а ты вновь будешь стоять на защите наследницы. Как тебе такой расклад?       Дауд впился взглядом в лицо Корво, выискивая малейшие признаки ответа на его предложение. Едва уловимое движение пересохших губ не стало исключением, однако Аттано тут же сухо и болезненно закашлял, загибаясь всем телом. Тут же встав, Дауд вновь схватил бутылку воды и подставил к губам Аттано — тот сначала сопротивлялся, но всё же принял. Он жадно пил, струйки воды смачивали его подбородок, края рубашки и тяжёлого пальто.       — Пей, тебе нужны будут силы.       После Дауд порвал ломоть суховатого хлеба на несколько кусков и разделил мягкие дольки груш, поднося по отдельности ко рту Аттано — чтобы тому проще было жевать, он либо смачивал их в соку на тарелке, либо сразу же давал запить водой. Не пир, но для первого раза могло сойти, чтобы подготовить того к дальнейшему приёму пищи, более тяжёлой и сложной. Он должен окрепнуть. Не сказать, что Дауд чувствовал себя подобием няньки для узника, наоборот, ощущал в самых костях необходимость помочь человеку напротив него, хоть и не совсем мог понять этого.