Тёмно-синий галстук

      В начале ежедневного звонка Юри всегда требуется несколько минут, чтобы полностью проснуться. Виктор нисколько не возражает: сонный Юри бормочет что-то себе под нос по-японски и произносит имя Виктора с милым дополнительным слогом на конце. Сонного Юри будто и не волнует совсем молчаливый Виктор, любующийся им, пока он с ноутбуком идёт на кухню готовить завтрак. Сегодня Юри бросает горсть черники в миску с хлопьями, и с каждой следующей ложкой его губы синеют, Виктор дважды открывает рот, чтобы сказать, что любит его, но удерживается невероятной силой воли. Он знает, что ещё слишком рано. Юри во всём требуется больше времени, чем ему, и сейчас, когда всё так хорошо, Виктор может его спугнуть рискованными поступками.              Юри по-настоящему просыпается: замечает, что Виктор пристально смотрит на него, и спрашивает с набитым ртом:              — На что ты смотришь?              — У тебя губы синие, — отвечает Виктор.              Юри сглатывает и рассматривает своё отражение на экране. Открывает рот: зубы и язык тоже синие.              — Ой, — говорит он, откидываясь назад. — Обычно я не ем чернику. Эту украл у Пхичита.              — Как поживает Пхичит? — спрашивает Виктор. — В последние дни он ничего не публиковал. Я уже начал беспокоиться.              — У него всё хорошо, — говорит Юри, снова жуя. — Я бы даже сказал, замечательно. Челестино разрешил ему использовать «Покатаемся» в короткой программе следующего сезона, поэтому он без перерыва редактирует песню на ноутбуке.              Виктор морщит нос.              — Смотри, чтобы он не увидел, что ты так кривишься, — предупреждает Юри, указывая ложкой на Виктора. — «Король и фигурист» — его любимейший фильм.              — Он не может хотя бы использовать другую песню? Не ту, которая обыгрывалась уже миллион раз?              — Он хочет, чтобы именно его выступление все запомнили, — говорит Юри. — Ни один тайский фигурист этого не делал, хотя большая часть фильма проходит в Таиланде, поэтому он чувствует особую связь для такого исполнения.              — Хм-м, могу понять. — Виктор задумывается. — По меньшей мере, его энергия поможет успешно такое исполнить. И правильный артистизм. — Он задумчиво постукивает ладонями по столу. — Думаю, если кто-то и может показать эту песню с новой точки зрения, то только он. Хорошо, можешь передать ему моё благословление.              — Уверен, что он волновался по этому поводу, — сухо говорит Юри.              — Я тоже послушал несколько песен для следующего сезона! Нашел парочку многообещающих, которые, как мне кажется, тебе понравятся.              По лицу Юри пробегает тень лёгкого подозрения.              — Песни для тебя?              — Нет, для тебя.              — Виктор, — раздраженно говорит Юри. — Чемпионат Европы через неделю. Тебе нужно сосредоточиться на нём!              — Я сосредоточен! — протестует Виктор. — Можно мне хоть иногда отдыхать? Так что я слушал музыку.              Он не упоминает, сколько сделал заметок к потенциальной хореографии для Юри. Он знает, что Юри отреагирует неправильно. В последние годы Виктору становилось всё труднее и труднее поставить себе необычную и поразительную программу, но думать о хореографии для Юри было весело. Даже простой процесс доработки готовой произвольной был весёлым. Было что-то удовлетворяющее в просмотре видео тренировок Юри, видеть все места, где Юри принял его совет, воплотил абстрактное воображение Виктора. Это почти стоит раздражения в тех случаях, когда вместо этого Юри решает воспользоваться советом своего настоящего тренера. Это не значит, что Челестино плохо справляется со своей работой, но Виктор постоянно разочарован тем, насколько общими были его предложения, не предусматривали уникальные сильные стороны Юри.              Может быть, это несправедливо. В конце концов, Челестино приходится заботиться о нескольких фигуристах, а Виктор думает только о Юри. Но разве Юри не заслуживает тренера, который может посвятить ему как можно больше времени и мыслей?              — М-м-м! — мычит Юри с ноткой понимания в голосе. — Я забыл тебе сказать. Вчера я получил фотографии с фотосессии в Пидмонте.              Виктор оживляется. После успеха на всеяпонских Юри получил новое спонсорское предложение от компании по производству пищевых добавок, и на прошлой неделе они послали фотографа в Детройт, чтобы сделать рекламные фотографии.              — И как же вышло? — спрашивает Виктор.              Юри колеблется.              — Нормально.              Учитывая склонность Юри к самокритике, фотографии должны быть лучшими из когда-либо сделанных.              — Пришли их мне! — требует Виктор, в предвкушении беря телефон в руки.              Всего шесть фотографий, на всех Юри выполняет различные упражнения. Они довольно хороши: на всех фотограф запечатлел сильную динамику движений, и Юри не зафотошоплен до неузнаваемости.              — О! — восклицает Виктор, когда доходит до последней фотографии. — Вот эта, что на степпере! Это...              Наверное, это самая тщательно составленная композиция, запечатлевшая зад Юри в спортивных штанах, которую Виктор когда-либо видел. Виктор начинает ревновать, когда понимает, что где-то в мире есть фотограф, который любит задницу Юри так же сильно, как и он сам.              — Это, хм, моя новая заставка, — говорит Виктор, сохраняя фотографию на телефон.              Всего неделю назад Юри, вероятно, застонал бы или пожаловался, услышав подобный комментарий. Но сегодня Юри просто наклоняет голову набок и бросает на Виктора быстрый взгляд.              — Да, я так и думал, что эта тебе понравится.              Виктор моргает, глядя на него. Затем внезапный жар приливает к щекам: это явно был флирт. В последние дни Юри становился всё смелее, когда Виктор флиртовал с ним, и каждый раз, когда он это делал, Виктор переходил от красноречия к косноязычию ровно за две секунды. Так же сильно, как Виктор любит моменты застенчивости Юри, его моменты дерзости... заводят.              На экране он видит, как на лбу Юри начинает проступать небольшая морщинка. Виктор вдруг понимает, что теперь его очередь говорить. О боже, как долго он просто сидел молча и пялился?              — Кхм! — откашливается Виктор. Он перегибается через стол и хватает свой блокнот. — Итак. У меня есть заметки к видео, которое ты прислал вчера. Почему бы нам... почему бы нам их не обсудить? Прямо сейчас?              Разговоры о фигурном катании — чуть более твёрдая почва для Виктора. Юри внимательно слушает, по-видимому, не подозревая о том, что продолжает подрывать основы мира Виктора. Голосок надежды в глубине сознания Виктора говорит, что, возможно, флирт Юри — это знак того, что он наконец-то может сказать Юри, что любит его, — голосок, который Виктор очень разумно игнорирует. Можно представить бедного Юри, который полтора месяца привыкал, чтобы почувствовать себя достаточно комфортно, чтобы сделать несколько кокетливых замечаний, а Виктор тут же окатывает его из пожарного шланга своим «Я люблю тебя».              Но новообретенная смелость Юри всё ещё дает Виктору чувство теплого удовлетворения, и это так приятно, что почти смягчает удар от новостей, которые в конце разговора озвучивает Юри.              — Помнишь, завтра утром у меня интервью, я не смогу тебе позвонить.              Виктор корчит недовольную гримасу.              — Знаю, — говорит Юри. — Я бы тоже хотел этого избежать. Я даже лично не люблю давать интервью, а по видеосвязи тем более.              С одной стороны, это очень хорошо для карьеры Юри, что он получает новые спонсорские сделки и повышенное внимание СМИ после успеха на всеяпонских. Как его неоплачиваемый теневой тренер, Виктор должен быть очень рад, что Юри, наконец, получает определённое заслуженное признание. Но Виктор чувствует, как в животе у него поселяется невыносимая тяжесть при мысли о том, что все эти телезрители увидят Юри завтра утром, а он не сможет.              — Вот из всех часов им нужно было выбрать именно этот, — ворчит Виктор.              — Знаю, — соглашается Юри. — Он наш.              И Виктор не знает, считается ли это флиртом, но, тем не менее, заставляет его сердце биться быстрее. Наш. Одно маленькое слово, но тот факт, что Юри использует его, заставляет его чувствовать себя важным. Виктор с вечера банкета употребляет «наш», «мы», «ты и я», но Юри всегда был более сдержан. Тот факт, что он использует это слово сейчас, так легко и просто, кажется ещё одним огромным шагом вперёд.              — Я буду скучать по тебе завтра, — говорит Виктор. Он старается говорить легко, потому что они пропускают всего один день, и кажется ребячеством так разражаться всего-навсего из-за одного дня.              — Я напишу тебе, когда интервью закончится, и расскажу, как всё прошло, — обещает Юри.              После того, как они прощаются, Виктор проводит остаток дня со странной смесью эмоций: удовлетворение, смешанное с горечью. Почему всё всегда так? Почему хорошее переплетается с плохим? С тех пор как он обнял Юри на прощание в Сочи, это стало правилом его жизни. Радость от ежедневного разговора с Юри смешивается со страстным желанием увидеть его лично. Волнение, которое он чувствует, когда Юри пишет ему, смешивается с разочарованием от долгого молчания Юри, когда он спит или тренируется, или просто слишком занят, чтобы говорить. Встреча с Юри принесла Виктору в жизнь больше счастья, чем он когда-либо мог вспомнить, но эта радость никогда не кажется чистой. Она каждый раз мутная, с мрачным осадком.              Виктор заканчивает планы дня: тренировка с личным тренером, ужин, долгая прогулка с Маккачином. Когда он готовится ко сну, чувствует себя достаточно усталым, чтобы быстро уснуть, что приносит ему облегчение. Завтрашний день, долгий и без Юри, будет тянуться марафоном, который придётся бежать.              Но когда он устраивается под одеялом, появляется небольшая слабость. Он знает, что пытаться вспомнить ощущение объятий Юри не очень хорошая идея; оно длится всего лишь мгновение, призрачное ощущение почти осязаемо кожей, но после надолго охватывает меланхолия. Но сейчас он устал, а сила воли слаба. Он закрывает глаза и ищет в своем сознании эти знакомые чувственные воспоминания: голова Юри у него на плече, руки Юри за спиной, дыхание Юри около уха.              И не может их найти.              Он на мгновение открывает глаза и моргает, глядя в потолок. Затем он закрывает глаза и пытается снова: дотянуться до своего частички разума, как прежде бесчисленное количество раз эти статичные воспоминания воскрешал на своей коже.              И ничего. Слишком давно это было, воспоминания стали плоскими фактами. Он очень отчетливо помнит ту ночь в Сочи, как мог бы вспомнить фильм, но это всего лишь аудиовизуальное изображение. Чувство, ощущение — всё исчезло.              Ну, не совсем так. Боль в сердце — боль, вся опутанная радостью этого воспоминания — не исчезла ничуть. Она падает Виктору на грудь свинцовой тяжестью, заставляет прерывисто дышать, и он снова открывает глаза и садится, прижавшись спиной к спинке кровати.              Исчезло. И что удивительного? Прошло уже больше полутора месяцев с тех пор, как он в последний раз прикасался к Юри. Скорее замечательно, что он смог продержаться так долго. В любом случае, эти воспоминания никогда не приносили ему ничего хорошего. Это всегда был краткий миг счастья, за которым следовал долгий печальный отлив, и не к тому ему нужно было стремиться снова и снова.              Он долго сидит, тяжело дыша, пока не слышит шлепанье лап Маккачина у входа в комнату. Она запрыгивает на кровать и подходит прямо к нему, обнюхивая и утыкаясь носом ему в лицо. Она всегда чувствует, когда он расстроен.              — Глупышка, — говорит он ей, стараясь звучать легко. Некоторое время он почесывает ей затылок, а потом снова забирается под одеяло. Она тут же плюхается рядом с ним.              Даже обнимая Маккачина, требуется очень много времени, чтобы заснуть.       

***

      Пхичит — слишком хороший друг, которого Юри не заслуживает — встаёт на два часа раньше, чтобы помочь Юри сделать прическу и макияж для интервью.              — Что тебя попросили надеть? — спрашивает Пхичит.              — Тёплую куртку. Как будто я только что со льда.              — Будто бы непринуждённо, но красиво? — спрашивает Пхичит. Он энергично откидывает волосы со лба Юри, а затем осторожно приглаживает несколько выбившихся прядей спереди. — Ладно, дай мне гель.              Пхичит делает несколько фотографий Юри, когда по мере их стараний взъерошенные после сна лохмы превращаются в художественно расстрёпанные.              — Пошлю Виктору, — говорит Пхичит. — Бедный мальчик так расстраивается, когда у него нет твоих новых фотографий.              Этот бедный мальчик на добрых семь лет старше Пхичита.              — А он тебя об этом просил? — спрашивает Юри.              — Нет. Но я умею читать между строк. «Ох, я так рад, что Юри получил заслуженное внимание прессы! Просто жаль, что в такое неудобное время». И восемнадцать печальных скобок в конце.              Юри невольно улыбается.              — Не волнуйся, обычно он гораздо лучший собеседник, — говорит Пхичит. — На днях подсказал как улучшить четверной тулуп! Я даже не просил, он просто увидел загруженное видео с тренировки и проанализировал.              Очень в духе Виктора. После нескольких недель шуток о тренерстве, Виктор перестал шутить и просто начал... тренировать, без иронии. Юри до сих пор не совсем понимает, что произошло. Но, кажется, Виктор наслаждается собой, а произвольная программа Юри от его советов только выигрывает. Если Виктор сумеет помочь Пхичиту надёжнее приземлять четверной тулуп, к Четырём Континентам у обоих будет преимущество.              Когда приходит время для начала интервью, Пхичит делает несколько разрушающих иллюзию фотографий Юри, сидящего за столом в теплой куртке и пижамных штанах и скрывается из комнаты. Юри смотрит в веб-камеру, за ним пустая, без плакатов стена, и принимает видеозвонок. Как только интервью официально начинается, Юри впадает в то полусознательное состояние, в которое всегда погружается во время интервью: он отвечает, даже не совсем уверенный, что говорит. Вроде интервью проходит хорошо. Он рассказывает о своей новой спонсорской сделке, успехе на всеяпонских, и даже немного о своём разочаровании в финале Гран-при, не слишком волнуясь. Но он вообще не упоминает Виктора. Так сам Виктор велел, хотя ложью кажется не упоминать человека, столь значимого в его успехах. «Конечно, я хочу, чтобы ты говорил обо мне», — сказал Виктор. — «Но ты же знаешь, какова пресса. Журналисты не могут в голове держать две мысли одновременно. Скажешь обо мне — и именно на мне они и зациклятся. А я хочу, чтобы они сосредоточились на тебе!»              Когда интервью, наконец, заканчивается, первым делом Юри с облегчением пишет Виктору:              «Готово!»              «Вроде всё прошло нормально, как в тумане»              Поглядывая на телефон, быстро переодевается и собирается на утреннюю тренировку, но Виктор не отвечает. Юри идёт на каток, ответа всё нет. Юри дважды проверяет разницу часовых поясов между Детройтом и Санкт-Петербургом: рановато для тренировки Виктора с личным тренером, может, он занят чем-то другим. В конце концов, Виктор же в курсе, что у Юри сегодня нет возможности поговорить.              После первого часа тренировки Юри прерывается, чтобы попить, и снова проверяет телефон. И опять ничего. Это немного странно. Может быть, написать что-то ещё, на случай, если Виктор каким-то образом пропустил предыдущие сообщения. Но решает не писать. В такое время Виктор с личным тренером, и всё равно не будет проверять телефон.              Юри старается не позволять рассеянности мешать следующему часу тренировки. Как странно думать, что меньше двух месяцев назад Юри с Виктором и парой слов не обмолвились, а теперь Юри обеспокоен тем, что Виктор не ответил ему мгновенно. Когда Юри, наконец, выходит со льда на обеденный перерыв, он берёт телефон и включает его с тревожным предчувствием.              И опять ничего. Теперь в животе завязывается узел беспокойства. С одной стороны, Виктор не обязан Юри быстро откликаться — у него есть своя жизнь. Но с другой стороны, раньше на сообщения он всегда отвечал быстро. А если что-то не так? Юри открывает сообщения и колеблется нескольких секунд, прежде чем напечатать:              «Как день проходит?»              Он чувствует себя неестественно, палец колеблется над кнопкой отправки. Он никогда не осознавал, как часто Виктор был инициатором разговоров; теперь так странно брать инициативу в свои руки. Он стискивает зубы и нажимает на кнопку.              Он берёт себе обед и садится есть, держа телефон в руке. Проходит десять минут, пятнадцать. Нет ответа. Узел в его животе всё растёт. Если Виктор не ответит до того, как Юри вернётся на тренировку, сможет ли он вообще сосредоточиться? Юри снова проверяет время в Санкт-Петербурге — Виктор наверняка уже вернулся с тренировки. Чем он может быть занят?              Юри может попробовать позвонить. Такой скорый звонок после неотвеченных сообщений выдаст волнение, но... он и правда волнуется. До того, как успеет отговорить сам себя, Юри нажимает кнопку вызова и прикладывает телефон к уху.              На линии раздаётся один гудок, второй, а потом щелчок.              — Алло, — говорит Виктор хриплым голосом.              Похоже, он только что проснулся. О боже, он же спал. Облегчение, которое почувствовал Юри, услышав его голос, быстро сменяется смущением.              — Эм-м, привет. Я тебя разбудил? Прости.              — Ничего страшного, — говорит Виктор. Юри слышит, как он ворочается в постели. — С тобой всё в порядке?              — Да, — говорит Юри. Он чувствует себя глупо. — Я просто… Я уже писал тебе, и когда не получил ответа, начал немного... волноваться.              — Ох! — удивленно восклицает Виктор. — Юри, мне очень жаль. Я не важно себя чувствовал на тренировке, поэтому вечернюю решил отменить и вздремнуть. Наверное, во сне не услышал уведомлений.              Узел в животе Юри внезапно снова затягивается.              — О боже, ты заболеваешь?              — Нет, просто устал. Не волнуйся, я вижу разницу между этими двумя состояниями. Просто нужно было немного отдохнуть.              Юри смущенно потирает щеку.              — Прости, что разбудил тебя. Теперь чувствую себя глупо.              — Не стоит! — говорит Виктор. Его голос полон тёплой настойчивости. — Мне это нравится. Я имею в виду, мне не нравится, что я заставил тебя поволноваться, но мне нравится, что ты волнуешься за меня. Теперь, если меня когда-нибудь похитят, я могу рассчитывать, что ты заметишь моё исчезновение.              Юри почти хохочет.              — Ты о таком волнуешься?              — О, когда был моложе, всегда очень беспокоился, что меня похитят. Я видел фильм, в котором банда похитила лучшую американскую лыжницу, чтобы она не могла участвовать в соревновании и победить их лыжника, и я был убеждён, что так со мной так будет. — Виктор прерывается. — Наверное, это слишком самонадеянно, да? Не могу представить банды, ставящие огромные деньги на исход чемпионата юниоров.              Теперь Юри хохочет всерьёз. Он слышит, как Виктор снова ворочается в постели.              — А где ты сейчас? — спрашивает Виктор. — На тренировке?              — Да. У меня перерыв на обед.              — Ты можешь есть и разговаривать одновременно? — спрашивает Виктор. — Я хочу знать, как прошло твоё интервью.              Последние следы смущения Юри смываются любовью. Виктор всегда такой милый.              — Ты уверен, что хочешь слушать, как я жую? — спрашивает Юри.              — Больше всего на свете, — уверенно отвечает Виктор.       

***

      Последствием дневного сна становится то, что после, ночью спать Виктору совсем не хочется. Следующим утром он приходит на тренировку с мешками под глазами, замаскированными консилером. Яков бросает на него тяжелый взгляд.              — Как ты себя чувствуешь? Лучше, чем вчера?              — Да, — говорит Виктор. — Просто нужно было немного отдохнуть.              Яков всматривается в его лицо так долго, что Виктор на мгновение сомневается в своём умении тушевать. Но, в конце концов, Яков отводит взгляд и скрещивает руки на груди.              — Не знаю, от чего тебе нужен отдых. В последнее время ты едва ли прикладываешь какие-то усилия.              Он прав, но это не тот разговор, который сейчас хотелось бы вести Виктору.              — Яков, сегодня я сделаю для тебя всё, что в моих силах! — говорит Виктор с той яркой беззаботностью, которую Яков терпеть не может.              Он надевает коньки и делает разминку. Когда выходит на лёд, как и всегда мысленно оценивает, какая это будет тренировка. Он достаточно уставший, чтобы это повлияло на его катание, Яков будет кипеть от неточностей. Но, по крайней мере, со вчерашнего дня в голове прояснилось. Вчера он пришел на тренировку, всё ещё неся боль в груди с прошлой ночи; она отвлекала его, лишала равновесия, делала вялым. К счастью, после вчерашнего разговора с Юри это чувство почти исчезло.              Почувствовав себя достаточно свободно, он начинает делать разминочные прыжки. Прыгать двойные почти так же легко как дышать. Затем несколько тройных. Он колеблется в тройном тулупе и предвкушает лай: «Небрежно!» — ещё до того, как Яков закричит об этом. Он снова становится в позицию на льду и решает сделать тройной аксель. Любимый прыжок Юри. Виктор отталкивается, взлетает, вращается и...              Падает.              Не то чтобы Виктор никогда не падал на тренировках. Каждый такой случай так осчастливливает Юри, что жалко лишать его такой радости. Но Виктор всегда знает, когда упадёт. Он ощущает неудачный взлёт, недостаточное вращение, неправильное положение ног, пусть и всего за долю секунды до того, как его тело касается льда.              Но на этот раз Виктор сидит на льду с болью в бедре абсолютно удивлённый. Его тело инстинктивно сгруппировалось, чтобы защититься от более сильного удара, но шок мешает немедленно подняться.              — Витя! — кричит Яков, и Виктор, подняв голову, видит, как он выбегает на лёд и катится в его сторону. — Головой ударился?              — Нет, — говорит Виктор.              — Ушибся? Почему ты просто сидишь?              — Я в порядке, — говорит Виктор немного раздраженно. — Просто неприятно удивлён.              Яков подходит к нему и протягивает руку. Виктор с его помощью с трудом поднимается на ноги, слегка морщась. Он прижимает руку к бедру — будет огромный синяк.              — Я хочу, чтобы тебя осмотрели, — говорит Яков.              — Я в порядке, — повторяет Виктор.              — У тебя соревнования через пять дней, а ты падаешь на прыжках, с которыми у тебя уже много лет не было проблем. Ты не в порядке. А теперь прочь со льда.              Виктор идёт к штатному медику, подтверждается, что и бедро, и гордость лишь ушиблены. Вот о гордости он беспокоится больше всего. Виктор может признаться, что в последние недели не прилагал особых усилий — впервые за долгое время у него было что-то вне тренировок, чего он ждал, и тратил свое время на это вместо того, чтобы продлённой тренировкой заполнить пустые часы своего дня. Но он и не думал, что зашёл так далеко, что может провалить прыжок и даже не предвидеть этого.              Когда он возвращается, Яков бросает на него ещё один тяжелый взгляд.              — Иди в мой кабинет, — говорит он наконец.              — Это ещё зачем?              — Я бы предпочел не смущать тебя, ведя этот разговор здесь при всех.              Виктор работает с Яковом уже больше пятнадцати лет, и получал в кабинете многочисленные лекции, тирады и нагоняи. Но разговор может оказаться самым зловещим из всех. Он идет за Яковом, снова чувствуя себя четырнадцатилеткой, и садится, когда Яков закрывает за ним дверь.              Когда Яков садится напротив него, его голос становится размеренным.              — Мне не нужно говорить тебе, что я вижу. Ты небрежен. Тебе не хватает концентрации. Твоё выступление на Национальных было слабым, и становится только хуже.              Вялое изложение фактов в тысячу раз хуже криков.              — Ты всё это знаешь не хуже меня, — говорит Яков. — Так скажи мне, что происходит.              Виктор не ожидал, что поводья разговора будут брошены ему так внезапно. Он говорит немного натянуто:              — Я... я не прилагал к этому никаких усилий.              — А почему нет?              Никак нельзя ответить на этот вопрос и при этом не показаться грубым или неблагодарным. Виктор не приложил все силы, потому что не хотел их прикладывать. В этом сезоне собственное катание его совсем не интересует. Летом он потратил так много усилий, чтобы сделать свои программы необычными и поразительными, но после каждого выступления аудитория реагирует немногим больше, чем по привычке. Какой смысл прилагать все силы, когда ни он сам, ни зрители не получают от этого никакого удовлетворения?              К этому сезону Виктор уже выиграл пять золотых медалей. И ни одна из них не осчастливила его так, как катание Юри на всеяпонских. Ни один из часов ежедневной тренировки Виктора не даёт даже отголоска того удовлетворения, которое он испытывает, когда даёт Юри идеальный совет и на следующий день видит его отражение в программе Юри. Вот куда он хочет приложить все свои усилия. Хочет видеть, как катание Юри становится всё сильнее, красивее, удивительнее.              Но он не может сказать этого Якову.              Когда Виктор не отвечает ему, Яков слегка наклоняется вперёд.              — Этот мальчик, в которого ты так влюблён, — говорит Яков. — Кацуки. А он знает, как плохо ты катаешься с тех пор, как познакомился с ним?              Виктор почти сражён настолько прямым ударом под дых.              — Не вини в этом его, — жёстко отвечает он.              — Не виню. Я сомневаюсь, что он имеет хоть малейшее представление о том, насколько безответственно ты действуешь во имя него. Неужели ты думаешь, что он не поймет этого на следующей неделе, когда увидит, насколько небрежен ты стал?              Внезапный холодок пробегает по телу Виктора. Потому что он прав. Даже после всех ежедневных звонков по скайпу, Юри всё ещё периодически говорит Виктору, что, если нужно, они могут пропустить разговор, потому что Юри знает, что есть очень тонкая грань между тем, чтобы быть успешным фигуристом и иметь личную жизнь, даже если Виктор притворяется, что это не так. Если Виктор поедет на Европу и откатает низкопробную подделку своей программы, Юри узнает, что Виктор потерял концентрацию и солгал об этом.              И что еще хуже, Юри любит катание Виктора, он был его поклонником в течение многих лет. Плохое исполнение тоже разочаровало бы Юри. Дыра в груди Виктора, которая почти затянулась, снова широко зияет. Мысль о разочаровании миллионов поклонников по всему миру — ничто по сравнению с мыслью о разочаровании Юри.              Яков, наконец, прерывает тишину.              — У тебя еще есть пять дней до отъезда на соревнования. Если сосредоточишься и постараешься, то сможешь наверстать упущенное. Но это потребует от тебя полной концентрации. Это означает, что ты будешь достаточно спать, придерживаться плана питания, и выключишь ноутбук и мобильный телефон. Без отвлечений.              Без отвлечений. Он имеет в виду без Юри. Он хочет, чтобы Виктор порвал контакт с Юри сейчас, когда между ними всё так хорошо, когда Юри начинает больше открываться Виктору. Кто скажет, что после недели молчания Юри не станет снова робким и неуверенным? Кто скажет, что Виктор сможет кататься с этой зияющей дырой в сердце без поддержки туманного счастья присутствия Юри в его жизни?              Выражение лица Якова слегка меняется. Сквозь суровость пробивается едва заметная тень сочувствия. Он прекрасно знает, что то, о чём он просит Виктора, очень тяжело. Эту часть тренерства Виктор ещё не испытал — не был тем, кто открывает жестокую правду перед кем-то, кто не хочет эту правду слышать. Потому что Яков прав. Если Виктор не сосредоточится, то плохо выступит на Европе. И после сегодняшнего падения, выход на лёд вообще под вопросом, какие ещё ошибки могут за этим последовать. Ошибки могут снова ослепить его, оставить ошеломленным перед Юри и всем миром.              Виктору требуется много времени, чтобы собраться с духом и заговорить.              — Хорошо, — говорит он. — С завтрашнего дня. Дай мне день, чтобы... привести дела в порядок, и тогда, начиная с завтрашнего дня, я сделаю Чемпионат Европы своим единственным приоритетом.       

***

      Когда Юри просыпается на следующее утро, он на сонном автопилоте поднимается с кровати прямо к своему столу. Звонок Виктору уже заложен в мышечной памяти: поднять крышку ноутбука, открыть скайп и нажать кнопку вызова. Когда появляется лицо Виктора, Юри подсознательно ощущает прилив нежности, и ему слишком хочется спать, чтобы смущаться из-за этого.              — Виктор, — говорит он, хотя в этом нет особой необходимости, потому что Виктор знает своё собственное имя. — Привет.              — Доброе утро, спящая красавица, — говорит Виктор. Его голос звучит немного мягче, чем обычно. — Как спалось?              — М-м, хорошо, — говорит Юри. Он делает запоздалую попытку провести пальцами по своим спутанным со сна волосам. — Как прошла твоя сегодняшняя тренировка?              — Ох. Могла бы быть лучше.              В его голосе звучит какая-то странная нотка. Это немного пробуждает Юри. Он наклоняется и внимательнее разглядывает Виктора на экране. Виктор улыбается, но совсем не похоже на его обычную улыбку. В ней есть какая-то нерешительность и хрупкость.              — Что случилось? — тут же спрашивает Юри, и всплеск беспокойства полностью пробуждает сознание. — Ты всё ещё плохо себя чувствуешь?              — Нет, дело не в этом. Я просто... Юри, мне нужно кое о чём с тобой поговорить.              У Юри сводит живот. Эти слова, произнесенные таким тоном, не предвещают ничего хорошего.              — О чём?              Виктор поджимает губы и опускает взгляд.              — У меня с Яковом сегодня состоялся разговор. Очень серьёзный. Он недоволен состоянием моих программ.              — Ох, — вырывается у Юри. По какой-то причине, это не то, что он ожидал услышать. В последнее время Виктор говорил о том, что тренировки проходят так себе, что какие-то элементы программы не удаются, но он всегда казался оптимистичным, как будто трудности были вызовом для их преодоления. Юри совсем не понимал, что дела серьёзнее. В конце концов, он же Виктор Никифоров. Что может быть ему не по силам?              — Как ни печально признавать, но он прав, — говорит Виктор. — Ты видел мои выступления на Национальных, объективно более слабые, чем обычно. С тех пор они не улучшились. Если не ухудшились.              На секунду Юри хочет возразить: слабые выступления Виктора всё ещё превзошли всех остальных фигуристов в мире. Но он также знает, что для Виктора важен не счёт — они не соответствует его собственным ожиданиям.              — С чем у тебя проблемы? — спрашивает Юри.              Виктор вздыхает.              — Я не знаю, — говорит он. — Со всем. Я не чувствую, что мои программы влияют на зрителей так, как я того хочу. А когда они не заинтересованы, мне труднее оставаться мотивированным. Это... — Он колеблется. — Помнишь, как после проката «Когда облака льются дождём» ты сказал, что по любви кататься проще? Я просто... сейчас не чувствую такой любви.              Юри больно слышать, как он это говорит. Программы Виктора великолепны, изумительны, полны удивительных технических подвигов и требовательного внимания художника к деталям, а он их не любит.              — Я люблю их, — глупо выпаливает Юри, словно чтобы заставить Виктора передумать.              Лицо Виктора смягчается.              — И я бы катал их только для тебя. Но...              Он снова опускает взгляд. Юри видит, как он облизывает губы.              — Яков хочет, чтобы перед отъездом я провел время в интенсивных тренировках. Дополнительное время на льду, дополнительные проработки. Чтобы я полностью сосредоточился на том, чтобы правильно настроиться на соревнование. Так что... никакого телефона и интернета. — Он поднимает глаза. — Я не смогу говорить с тобой, пока не закончится Чемпионат Европы.              Ох.              — Это… — говорит Юри, и он твёрдо намерен добавить слово нормально. Именно это Юри и говорил ему всё время: если ему нужно меньше времени проводить с Юри и больше времени уделять своему катанию, так и нужно.              Но слово застревает на языке. До Чемпионата Европы четыре дня, а само соревнование длится почти неделю, что означает, по крайней мере, девять дней без контакта с Виктором. Что-то в Юри холодеет от этой мысли. Вот уже больше месяца Юри разговаривал с Виктором каждый божий день, а вчера трёхчасовое молчание Виктора так сильно поглотило внимание Юри, что он не мог сосредоточиться ни на чём другом.              А теперь ещё и девять дней.              Юри замолкает. Его незаконченная фраза повисла в воздухе между ними.              — Я не обязан этого делать, — говорит Виктор. На секунду он смотрит почти с надеждой. — Я не хочу этого делать.              И Юри стыдится того, как сильно тоже не хочет, чтобы Виктор исчез. Два месяца назад такого вопроса даже и не возникло бы: конечно, катание Виктора в приоритете. Но теперь Юри требуется настоящее усилие, чтобы сказать то, что требуется.              — Нет, — говорит Юри. Он пытается придать своему голосу твердость. — Конечно, ты должен это сделать. Может быть, если у тебя будет время снова сосредоточиться на своих программах, ты сможешь увидеть то, что я вижу в них. Они потрясающие, Виктор. Я хочу, чтобы ты это видел, даже если... Даже если при этом я буду скучать по тебе.              Юри всегда было нелегко говорить такое — такое милое, сентиментальное. Но то, как на мгновение светлеет лицо Виктора, оправдывает эту неловкость.              — Но я уже скучаю по тебе, — говорит Виктор. Его тон лёгок, но Юри знает, что он имеет это в виду. — Я не хочу скучать по тебе ещё больше.              Юри пытается придумать какой-нибудь легкомысленный ответ, чтобы помочь ему справиться с тяжестью момента, но ничего не может придумать. В конце концов, именно Виктор прерывает молчание, выпрямляясь в кресле и явно натянуто возвращает лицо к привычному выражению.              — Ну, если я это сделаю, значит, какое-то время не смогу помогать с твоей произвольной программой. Так что, я просмотрел вчерашнее видео и составил список вещей, над которыми ты будешь работать, пока меня не будет.              Он наклоняется в сторону и достаёт что-то похожее на четыре или пять листов блокнота. Юри беспомощно смеётся при виде всех записей.              — О боже. Ты серьезно?              — Ну конечно! — оживленно отвечает Виктор. — Я не дам тебе бездельничать в моё отсутствие. И на этот раз я написал всё на английском, так что могу отсканировать записи и отправить тебе для напоминания. Никаких отговорок.              Волны любви, которая омывает Юри, почти достаточно, чтобы смыть тяжесть внутри. Виктор такой милый, добрый и нелепый.              Девять дней без него будут казаться вечностью.       

***

      Вот уже четыре дня подряд Виктор сосредоточен.              Достаточно спит. Придерживается плана питания. Он делает упражнения на визуализацию, которые использовал, когда был моложе, до своей победной серии, до того, как стал достаточно уверенным, чтобы обходиться без них. Он проводит больше времени на льду и больше времени с тренером, а когда возвращается вечером домой, делает растяжку на коврике в гостиной. Он водит Маккачина на долгие прогулки, тщательно чистит её мех и засыпает, прижимая собаку к себе, потому что, ложась в постель, думает о Юри.              На третий день у него уже получается каскад в конце «Останься со мной». Не так легко, как в начале сезона — он заканчивает программу, непривлекательно задыхаясь, — но достаточно чисто, чтобы Яков остался доволен. На четвертый день он все еще задыхается, но уже меньше. Он отводит Маккачина к собачьей сиделке, обнимает её на прощание и заползает в постель в одиночестве, будильник установлен на четыре утра, чтобы успеть подготовиться к полуденному перелёту.              Но сна нет. Без веса Маккачина на нём, зияющая, ноющая дыра в его груди остается открытой.              Кажется невозможным думать, что эта узкая, стеснённая жизнь когда-то была пригодной для существования.              Виктор появляется в аэропорту с лёгкими синяками под глазами. Яков этого не замечает, он управляется с Георгием, Милой, обслуживающим персоналом, их горами багажа. Когда они садятся в самолёт, совершающий шестичасовой перелёт в Великобританию, Яков почти сразу засыпает, его усталость вполне заслужена.              Виктор не спит.       

***

      Прямая трансляция Чемпионата Европы попадает прямо в середину тренировки Пхичита на льду, поэтому Юри смотрит её в одиночку. Он виновато возвращается к старой привычке, от которой пытался избавиться с тех пор, как подружился с Виктором: он загружает в твиттере учетные записи неисправимых поклонниц Виктора, которые отслеживают каждое его движение. Есть фотографии Виктора со вчерашней публичной тренировки, и когда Юри смотрит на них, ему становится немного грустно. Виктор в полностью чёрном спортивном костюме, его волосы очаровательно растрепаны, лицо сияет от напряжения и — теперь Юри это ясно видит — умело наложенного макияжа. Он выглядит сосредоточенным, красивым и отстраненным. Он выглядит как Виктор Никифоров, далекая знаменитость, перед которой Юри благоговел последнее десятилетие.              Но это не он. Это Виктор, который посылает Юри по двадцать сообщений за раз, и официально представил Юри своей собаке, и прислал четыре с половиной страницы мучительно конкретных инструкций о том, как передать решимость через позиции рук. Юри не понимал, как трудно будет снова наблюдать за ним издалека, как будто последних полутора месяцев никогда и не было.              В короткой программе перед Виктором выступают ещё двенадцать фигуристов. Юри смотрит все выступления: теперь, когда он занял своё место на Мировых, они официально стали его конкурентами. Эмиль Никола приземляет много четверных в довольно слабой программе; Микки Криспино нерешительно катается из-за заживающей лодыжки; Крис Джакометти более уверен и резок, чем Юри когда-либо видел, и занимает лидирующее место с новым личным рекордом.              С приближением выхода Виктора Юри охватывает нервозность. Юри понятия не имеет, как прошли интенсивные тренировки Виктора. Когда Виктор появляется у катка, Яков рядом с ним, Юри наклоняется ближе к экрану ноутбука, чтобы посмотреть на него. Он ничего не может сказать по выражению лица Виктора. Красивый и бесстрастный.              Наконец Виктор выходит на лёд, машет толпе, и трибуны орут для него громче, чем для кого-либо другого. Он занимает исходную позицию, и камера переключается на крупный план. Лицо Виктора заполняет экран ноутбука Юри.              И теперь Юри видит что-то в выражении его лица. Такое нехарактерное, и настолько незаметное, что он задается вопросом, замечает ли это кто-то ещё в мире кроме него.              Волнение.       

***

      Виктор понимает это на выдохе ещё до начала песни.              Его мысли не здесь. Перед началом выступления ему требуется переключиться на очень специфическое мышление, войти в узкую колею концентрации. И прямо сейчас он стоит вне её. Вот уже десять лет, как он входит в неё инстинктивно; он не может вспомнить, когда в последний раз ему приходилось найти настрой принудительно.              Но он устал после трёх ночей беспокойного сна. Он одинок и несчастен из-за недели без Юри. Когда он велит своему разуму сосредоточиться, оттолкнуть всё это прочь, полностью сжаться...              Это не помогает.              А потом уже слишком поздно. Музыка уже началась. Мышечная память не двигает его ноги вперед: ему приходится толкать себя словно марионетку. Начиная движение по льду, он уже на целую секунду выбивается из ритма.              «Ох», — думает Виктор немного ошарашено. — «Всё очень плохо».       

***

      Через двадцать секунд после начала программы Виктора Юри прижимает ладони ко рту и не опускает их на протяжении всей песни.              Он помнит выступление Виктора на Национальных, то, как во время первой половины у него были проблемы с эмоциональностью. Ему не совсем удалось попасть в ноты. Но сегодня эти изящные нотки полностью исчезли. Выражение лица Виктора, положение его рук и кистей — всё слишком вяло и необдуманно. Он едва поспевает за потоком музыки. Его первый прыжок, его фирменный четверной флип, так явно грозит катастрофой, что Юри закрывает глаза, когда коньки Виктора отрываются ото льда. Он слышит, как вздыхает толпа.              Когда Юри снова открывает глаза, Виктор уже стоит на ногах с мрачным выражением лица. Он не может вернуть равновесие, каждый элемент даётся ему с боем. Он касается льда на тройном акселе, удерживается в комбинированном вращении, и когда наступает время для каскада — четверной сальхов, тройной тулуп — выражение кипящей решимости застывает на его лице, и он приземляет его неэлегантно, с помощью грубой силы воли.              Когда всё это, наконец, заканчивается, Виктор разворачивается из своей последней позиции, и Юри наблюдает, как этот бесстрастная маска скользит обратно на его лицо. Он машет рукой толпе, не обращая внимания на дождь цветов на льду, и катится навстречу Якову, в «уголок слёз и поцелуев».              В течение десяти лет Юри наблюдал, как Яков отчитывает Виктора после его программ. Когда он был моложе, Юри всегда возмущался его несправедливости. Но сегодня Яков не кричит. Бесстрастный взгляд на его лице совпадает с викторовским. Он говорит всего одну фразу, когда они садятся, и Виктор отвечает ему, а затем ни один из них не говорит больше ни слова, пока они ждут оценок.              Тишина гораздо хуже криков.              Юри сжимает кулаки и прижимает их к своему животу. Он знает, каково сидеть там после неудачной программы: смущение, разочарование, широко раскрытые глаза и шёпотки людей. После произвольной программы в Сочи Юри оплакивал свои основательно разбитые амбициями. Если бы не шесть бутылок шампанского и Виктор Никифоров, он бы вообще не пережил этого.              Почти так же плохо видеть, как то же происходит с Виктором, за тысячи километров и полностью вне досягаемости Юри.              Выражение лица Виктора не меняется, когда он видит свои баллы. Участвуют более двадцати фигуристов, а Виктор на четвертом месте. Прямая трансляция переключается на следующего фигуриста, и это всё — он скрыт от взгляда Юри.              Юри чувствует, что он должен что-то сделать. Он мог бы написать Виктору, возможно, просто на случай, если он решит проверить телефон. Но что вообще Юри может сказать? Что такого можно сказать, что не прозвучало бы банально, оскорбительно или фальшиво? «Всё было не так уж и плохо». Но ведь так и было. «Я знаю, что ты справишься лучше в произвольной». Но Юри этого совсем не знает. У Виктора ещё не было прецедента с плохим катанием.              Но потом, ни с того ни с сего, проблема Юри решается сама собой. Звучит его рингтон, и на экране телефона появляется фотография Виктора, потому что Виктор звонит ему. Он пробыл за кулисами меньше двух минут. Юри нащупывает кнопку «Ответить» и зовёт, немного отчаянно:              — Виктор?              — Привет, — говорит Виктор. Сердце Юри сжимается от звучащей в голосе усталости. — Я тебя не отвлекаю? Можешь говорить?              — Конечно.              В трубке повисает долгое молчание. Виктор вздыхает.              — Я звоню тебе и даже не знаю, что сказать. Об этом я как-то не подумал.              — Где ты?              — Прячусь, — отвечает Виктор с ноткой глупого веселья в голосе. — Сначала Яков поговорит с репортёрами. Кто знает, что он им скажет.              Юри почти бездумно спрашивает: «Что случилось?» Но помнит, как сильно этот вопрос бередил рану после его собственного испорченного проката. Виктор тщательно избегал этого вопроса, когда они были в Сочи.              — Как ты себя чувствуешь? — вместо этого спрашивает Юри.              Снова долгое молчание.              — Я так и знал, — наконец говорит Виктор. — Прямо перед тем, как заиграла музыка. Мои мысли были не на месте. Было так, как будто я был вне тела, контролировал себя на расстоянии.              Юри точно знает, что он имеет в виду.              — И... я не ожидал, что это случится, — продолжает Виктор. — Юри, за последние дни всё стало намного лучше. Правда. Перед нашим отъездом Яков вёл себя так, будто всё вернулось на круги своя. Но...              Предложение прерывается.              — Я скучал по тебе, — говорит Виктор. То, как он это говорит, так близко к его последней фразе, почти заставляет думать, что именно из-за отсутствия Юри всё пошло наперекосяк.              — Я тоже по тебе скучал, — говорит Юри. — Я всё время забывал, что не могу тебе позвонить, как только просыпался. Всё время открывал ноутбук и искал тебя в скайпе.              — Мне очень жаль. Мой бедный сонный Юри.              От привязанности в голосе к щекам Юри приливает тепло. Виктор, кажется, никогда не испытывал затруднений, говоря такое — такое милое, сентиментальное. Виктор никогда не сомневался, показывая Юри, что чувствует.              — Жаль, что я не могу быть рядом прямо сейчас, — выпаливает Юри.              — Мне тоже этого бы хотелось.              Затем Юри слышит на фоне тихий голос, говорящий что-то по-русски. Виктор отвечает, а потом говорит страдальческим тоном:              — Юри, я должен идти. Яков закончил разговор с репортёрами, и мне нужно выяснить, что он им сказал. — Он невесело смеется. — Нам нужно согласовать наши оправдания.              — Ох. Ладно. Хм…              Он хочет сказать что-то ободряющее, что-то искреннее. Но ничего не получается. «Удачи тебе. Я буду думать о тебе. Я уверен, что ты справишься».              — Я здесь, если понадоблюсь.              — Спасибо. Может быть, мы могли бы ещё раз поговорить перед произвольной программой.              — Конечно. Когда захочешь.              — Хорошо. — Тут наступает пауза, как будто Виктор собирается сказать что-то еще, но потом он просто добавляет: — Пока, Юри.              — Пока, — отвечает Юри.              Юри вешает трубку. Он чувствует себя ещё хуже, чем до звонка. Прошло шесть дней с тех пор, как они в последний раз говорили друг с другом, и Юри бесит такое воссоединение: запинающееся, неестественное, печальное. Юри был первым человеком, которому позвонил Виктор, ища поддержки или утешения, но Юри не знал, что сказать. «Я здесь, если понадоблюсь». Какую пользу может принести ему Юри, сидящий здесь с онемевшим языком, за тысячи километров от него?              Это нечестно. Виктор так много для него сделал. Виктор отдаёт всего себя, бесконечно, безропотно, а Юри так мало даёт ему взамен. И теперь, когда Виктору действительно что-то нужно, Юри ничего не может ему предложить. Он не умеет говорить так же легко, как Виктор, но слова — это единственное, что есть у Юри на таком расстоянии.              Почему он не может просто быть там?              Его рука сжимает телефон так сильно, что костяшки пальцев болят. Он медленно дышит, пытаясь ослабить хватку. И именно на втором вдохе чувствует, как что-то в его сознании меняется: лёгкое изменение точки зрения, как будто он только что сделал один шаг вправо.              Почему он просто не может быть там?              У него на банковском счету лежит несколько тысяч долларов, которые он никогда бы не получил без помощи Виктора. Он никогда не рассчитывал на эти деньги, они никогда не были частью бюджета этого сезона.              Если Юри захочет, он может купить билет на самолет в Великобританию прямо сейчас.              Он долго сидит в тишине этой мысли. Затем бросает телефон, хватает ноутбук. Ближайший рейс Детройт-Манчестер туда и обратно — хорошо. Он резко выдыхает. Стоит меньше, чем он заработал, но не намного.              Разумная часть сознания Юри начинает лихорадочно метаться. Это нелепая идея, совершенно неосуществимая. Он проведет двенадцать часов в самолете туда и двенадцать часов на обратном пути. Четыре Континента через две недели. Репутация Юри всё-таки улучшилась после всеяпонских, но Четыре Континента — это его первый шанс реабилитироваться на международной арене. Срыв тренировочного графика, потеря ледового времени — это рискованно и безответственно.              Юри пристально смотрит на список рейсов. «Я скучал по тебе», — сказал Виктор. И то, как он это сказал, как будто это был конец запинающегося предложения перед ним: «Юри, за последние дни всё стало намного лучше. Правда. Но…»              «Я скучал по тебе».              Юри кликает мышкой.