Как поступил бы мой отец

Когда Маэглин опять начал осознавать себя, первым его ощущением вполне ожидаемо стала боль: не то чтобы очень сильная, но постоянная, она охватывала его голову, спину, грудь, руки и ноги. Маэглин рискнул вдохнуть поглубже, и боль в груди вспыхнула в ответ с новой интенсивностью. Но если бы он действительно налетел на скалы, и они пронзили его насквозь, или если бы слуги Моргота снова наложили на него лапу — мучения наверняка были бы куда страшнее. Это и придало Маэглину решимости открыть глаза. Над ним раскинулось низкое молочно-белое зимнее небо. Точно не Ангбанд! От облегчения Маэглин вздохнул полной грудью, тут же поплатился за это очередной вспышкой боли и невольно охнул. Возможно, все-таки скалы… — Очнулся, — удовлетворенно произнес где-то сбоку определенно эльфийский голос. Затем послышались легкие шаги, и над Маэглином склонился целитель, одетый в цвета Дома Гневного Молота. Маэглин несколько мгновений разглядывал его с изумлением, а потом подумал, что это все, на самом деле, имело смысл. Рог первым провел своих эльфов по опасной тропе и, не встретив никакой засады Моргота в конце пути, постарался сделать дорогу менее трудной для других. Должно быть, именно эльдар Дома Гневного Молота и вылавливали всех, кто срывался с тропы в ущелье. Маэглину просто раньше не приходило в голову интересоваться такими подробностями. Он ведь на самом деле не боялся упасть. Быть выслеженным Морготом и схваченным его слугами — да. Но простое падение... Подобного с ним с детских лет не случалось. Так что и саму возможность Маэглин не рассматривал серьезно. И вот. Сейчас, лежа на твердой земле и позволяя целителю делать привычную лекарскую работу: поворачивать своего пациента в разные стороны и тыкать в него пальцами, как заблагорассудится, Маэглин ясно осознавал, что никакой гигантской летучей мыши над тропой не было, да и быть не могло. Только не в тот момент, когда в небе парили разом все Великие Орлы, что гнездились в Окружных горах. Скорее всего, одного из Орлов Маэглин и вообразил летучей мышью. Разумеется, он никогда и никому об этом не расскажет. Не стоило позорить себя перед соплеменниками больше, чем он уже это сделал. Да и кто знает, не посчитают ли сами Свидетели Манвэ такую ошибку оскорбительной для себя? Определенно, лучше было держать язык за зубами. Это Маэглин прекрасно умел всю свою жизнь. Тут же из глубин сознания вылезла непрошенная мысль, что, если бы он и в Ангбанде воспользовался своим умением, сегодня вообще никому не приходилось бы никуда уходить. К счастью, именно в этот момент целитель посчитал осмотр законченным и отвлек Маэглина от размышлений, обратившись прямо к нему: — Рухнул ты, конечно, как мешок со щебнем. Более неловких падений у нас точно не было. Но зато тебе и повезло изрядно — ни одной раны, которую не могла бы в мгновение ока полностью исправить лепешка лембаса. Так что давай ешь, и дальше пойдешь уже сам. Тут целитель вытащил из поясной сумки лепешку, по всем правилам тщательно обернутую листьями для сохранности, развернул и сунул в руки Маэглину. Потом, спохватившись, с профессиональной осторожностью помог Маэглину принять полусидячее положение около каких-то поросших чахлой травой камней и ушел, оставив его наедине с лембасом. И с новыми впечатлениями, потому что теперь Маэглин видел вокруг себя походный лагерь, явно не в Орлиной Расселине. Выходит, он провел без сознания достаточно времени, чтобы гондолинцы успели пройти от перевала до первой стоянки. Не то чтобы Маэглин имел хоть малейшее представление, где эти стоянки были намечены, но все же... Неужели он так сильно ударился головой, что много часов провел в беспамятстве? Или целитель просто погрузил его в сон, пока не будет времени всерьез им заняться? Второе выглядело, пожалуй, более вероятным. Задерживаться на перевале дольше необходимого было опасно, даже под прикрытием тумана, который все-таки послал им Ульмо. Маэглин на мгновение задумался, не должен ли он вознести Владыке Вод какую-нибудь благодарность или вроде того — и решил, что не стоит. Ради кого бы вала ни явил свою милость, уж точно не ради него. Причем это не было даже обидно. Теперь уже нет. Мысли Маэглина просто вернулись к тому, что могло бы произойти после его падения. Итак, раны Маэглина могли подождать, раз уж они не мешали его переносить. Других раненых эльдар Маэглин вокруг не видел. Наверное, о них успели позаботиться еще до того, как Маэглин ступил на узкую тропу и с нее неуклюже устремился навстречу скалам. Так что он оказался единственным, неспособным идти, и нести его до первой стоянки действительно имело смысл. Хотя эльдар, которым пришлось тащить его — и его вещи, теперь аккуратно сложенные неподалеку, наверняка не были счастливы. Впрочем, эльдар Дома Гневного Молота славились своей эффективностью в любых делах. Не говоря уж о том, что Тургон мог кому угодно приказать что угодно, и исполнить волю короля в любом случае было бы честью. При мысли о Тургоне Маэглина охватила неловкость. В каком-то смысле чувство было очень привычное: после своего появления в Гондолине Маэглин долгое время с отвращением думал о том, чтобы показаться своему дяде-королю слабым или глупым или как-нибудь иначе разочаровать его. Теперь, конечно, об этом уже не было смысла беспокоиться. Маэглин выдал Морготу Гондолин! Разочаровать дядю еще сильнее все равно уже не получится, сколько бы он не запинался со страху о собственные ноги. Но неловкость не исчезала, и Маэглин решил, что, как только сможет встать, первым делом разыщет дядю и — извинится, наверное. Тем более, Тургон ведь велел ему не отлучаться от себя в дороге. Так что искать все равно пришлось бы. Однако сначала следовало перестать предаваться праздным размышлениям над лепешкой лембаса и начать уже есть эту самую лепешку. Маэглин тяжело вздохнул. В последний раз он ел лембас в своей мастерской, прямо после возвращения из Ангбанда, и это был откровенно неприятный опыт: сперва хлеб казался по вкусу похожим на пепел, и Маэглин решил, что превращается в орка. Потом, правда, оказалось, что его рот и горло были просто обожжены изнутри орочьим «исцеляющим» пойлом, и как только лембас помог Маэглину исцелиться по-настоящему, вкус вернулся. Но все же с тех пор у Маэглина не возникало желания — впрочем, как и необходимости — есть благословленный дорожный хлеб. И теперь тревога самую малость давала о себе знать. Было бы ужасно здесь, посреди эльфийского походного лагеря, который выглядел на удивление нормально, снова испытать, что в нем самом нечто безвозвратно искажено. Но он не узнает, пока не попробует. А никто другой не узнает, даже и после того, как он попробует. И ему нужны силы и исцеление, иначе еще много дней его тело будет чувствовать себя избитым. Маэглин еще раз вздохнул, собрался с духом и наконец откусил очень маленький кусочек лепешки. Рот сразу заполнился вкусом мягчайшего свежеиспеченного хлеба, который лембас мог сохранять годами и даже десятилетиями. Напряжение покинуло Маэглина, а вместо него напомнило о себе чувство голода. Так что Маэглин живо откусил от лепешки чуть не целую четверть, кое-как прожевал и быстро проглотил. Потом все-таки заставил себя доесть остальное в спокойном, приличном для эльда темпе. К тому моменту, когда с лепешкой было покончено, Маэглин уже не чувствовал ни голода, ни боли, ни слабости. Он был здоров, полон сил и даже, пожалуй, немного весел. Даже предстоящая встреча с Тургоном уже не заставляла его внутренне съеживаться.