Моё сердце занято мной.

Потери не восполнить, не вернуть, Не выплакать, не вымолить обратно. Свеча погасла и окончен путь, Лишь крик вернется эхом многократным… Когда уходит близкий человек, В кино о жизни роль свою исполнив, На финише прервав устало бег, — Нам остается дальше жить… Чтоб помнить!       Год. Только и всего. Прошел один год, после ее официального зачисления в Разведкорпус. А кажется, гораздо больше. И сам он не понимает, почему она так тревожит его голову, его покой. Он видел ее на днях, пытался не попасться ей на глаза, когда она проходила мимо него. Он увидел ее, а воздух был наполнен необычайными ароматами имбиря и специй. Она вежливо приветствовала продавцов за их прилавками и, кажется, была довольна своим новым положением. Теперь он разглядел ее поподробнее. Обрезанные по плечи черные волосы, что смотрелись не так изящно, как раньше, но всё равно манили посмотреть и разглядеть их обладателя. Глаза невероятно серые, как будто без зрачков, их голубой окрас куда-то испарился. Идеально прямые брови придают ее облику суровость, смягченную ироничным изгибом губ. Ладошки маленькие, ногти коротко идеально отстрижены — руки профессионала. В ее лице сквозит что-то непристойное и такое недостижимое. Смотрит прямо, всегда прямо — плечи расправлены, подбородок дерзко вскинут. На ней длинная накидка с эмблемой Крыльев Свободы, брюки и облегающий черный свитер — немного пугающее, но манящее сочетание. Как змея, ядовитое насекомое, предостережение врагам.       Он, должно быть, чего-то не понимает, но все равно не должен терять бдительности. Несомненно, Мэри успела измениться и не только внешне. Не ему судить в хорошую сторону пошли изменения или плохую, решать только ей. Но ему было не по себе видеть перед собой не ту маленькую, вечно улыбающуюся и ищущую себе на задницу проблемы девочку, а повзрослевшую, дерзкую и уверенную себе девушку, что могла свести с ума любого. Да, ей было всего семнадцать, а может восемнадцать, он до сих пор путался в ее возрасте, лет, но выглядела она явно не на свой возраст. Естественно, причиной всего стала резкая смена обстановки, новое окружение и невыносимый груз в лице солдата Разведки, что участвовал в опасных экспедициях, вылазках за стены. Кенни это понимал и иногда успевал корить себя за такое спонтанное решение — зачислить Билибин в Кадетский Корпус, а после на съедение титанам. Но если бы он не был уверен в силе и характере девушки, он бы и не отправил ее туда. Он не посмел бы и мучался с придумыванием другого плана по спасению Мэри из подземелья.       Мэри проходит дальше по улице, осматривается, ищет что-то, а Кенни наблюдает. Смотрит и идет за ней. Лавка за лавкой, дом за домом, а она не останавливается и продолжает поиски. Вдруг. Останавливается. Оборачивается. Улыбается. — Вот ты где, — она подходит к светловолосому мужчине и протягивает ему сумку с продуктами, — дальше ты несешь.       Кенни понимает, кого он видит перед собой. Эрвин Смит, что неожиданно появляется из-под земли и смело крадет Билибин из его рук. Он дождался, когда они отвернутся, проследовал за ними. Он видит, как та подходит к очередной продавщице: — Мне горький шоколад, пожалуйста, — заказала она, уткнувшись пустым взглядом в продавщицу, которая немного опешила от подошедших к ней солдат Разведки. — Сию минуту, — она не стала уточнять, какой именно шоколад, ведь сама не знает. Это была просьба Ханджи, что вдруг захотела горький шоколад и немедля впихнула девушке пару монет. — Я всё же не понимаю, зачем я хожу с тобой за такой ерундой, — Эрвин поставил сумку на землю, но тут же поднял из-за испепеляющего взгляда Билибин. — Ты всё равно освободился, а девушкам не свойственно носить тяжелые сумки, — она с минуту, прищурившись, смотрела на протянутый ей шоколад, потом робко прикоснулась к нему. — А убивать титанов ей свойственно? — девушка лишь покачала головой, явно немного посмеиваясь над сказанными словами. Это была не ее воля вступить в Разведку. — На днях, — заговорила Мэри неестественно беспечным тоном, — я была у вас и забыла заплатить. — Пальцы у нее длинные и, как ни странно, изящные, несмотря на мозолистые подушечки. В непринужденной обстановке ее лицо несколько утратило тревожное затравленное выражение и кажется красивым. — Прошу прощения. — Она почти с вызовом бросила на прилавок монеты. — Ничего страшного, — с беззаботным лицом ответила продавщица, — с кем не бывает.       Мэри подозрительно взглянула на продавщицу и, убедившись, что она не рассержена, чуть расслабилась. — Ваш шоколад очень вкусный, — похвалила она, — моя подруга вечно берет именно его. — Я сама готовлю, — объяснила та, — из какао тертого, еще не разбавленного какао-маслом, которое добавляют для того, чтобы масса затвердела.       Они поблагодарили женщину и направлялись обратно, где их ждала повозка. Только Мэри почему-то не торопилась. С вечера опять похолодало, что накидки не хватало, чтобы согреться полностью. Подходя уже к извозчику, чтобы передать тому вещи, Билибин заявила, что доберется сама. Последовал только обеспокоенный взгляд Смита, но останавливать девушку он не стал.       Мэри наблюдала, как повозка удаляется и дожидалась, когда она пропадет из виду. Тяжело вздохнув, она медленным шагом направилась туда, где Кенни пропадал последние дни. Аккерман ждал, когда же та наконец придет в место, которое связывает ее и ее прошедшую хорошую и беззаботную жизнь. Он по-прежнему следовал за ней. У него сложилось чувство, как Мэри уже придуривается и не подает виду, что давно заметила Аккермана, следящего за ней. Следящего за ней с того самого первого дня, как она вступила на живую землю и по сей день.       Сейчас она стоит у входа, который ведет в сырое прошлое, где полно света и мрака. Она видит родные мамины тюльпаны у порога, от которых остались только сухие веточки. Она переступает порог и останавливается. Стоит и смотрит только в одну точку, на свечу, что горит. Ей не мерещится. Свеча горит. Мэри будто прикована к полу и не может пошевелиться, а глаза уже давно на мокром месте. — Неужели я схожу с ума? — шепчет себе под нос девушка. Поглощённая своими мыслями, она не замечает вдруг появившейся тени сзади нее. Кенни встал позади входа и скрылся, давая девушке и ее родителям побыть наедине. Девушка проходит вглубь комнаты, прислушивается, вдруг кто-то в доме. Но никого. Она подходит к столу, на котором стоит подожжённая свеча, а рядом лежат спички.       Мэри медленно садиться за стол и наблюдает за танцующим пламенем огонька. Слезы уже давно стекают ручьем, сил подать голоса нет, она немо кричит в пустоту, словно задыхается. Свеча будто прожигала девушку изнутри, смотрела на нее, старательно демонстрируя равнодушие, чем напомнила мгновенно ей саму себя в недалеком прошлом. Она хотела сказать ей — им всем, — что ей понятны их обида, возможно разочарование, что она тоже прошла через тот ад, что прошли они, что они не одиноки в своем счастье. Но она также знала до последнего, даже если лишиться всего, что имеют, они будут всегда рядом с ней, в живых они или мертвы давно. — Простите меня, — она упала внутри себя глубоко в пещеру, откуда нет возврата, — вы же сейчас здесь, да? — девушка направила все свое внимание на свечу, выдавая ее за тех, кого давно нет. — Я хочу быть там, где вы сейчас. Я так скучаю, мама, — снова пронзающий плачь. Знала бы она, как сердце у родителей разрывается при виде страдания своих детей. Знала бы она, что где-то там, недалеко от дома, ждет ее Кенни, что порывается пойти к ней и хоть как-то утешить, даже не зная, как это делать.       Мэри понимает. Конечно, она понимает, что смерть — она неизбежна. Как бы она не старалась сохранять жизни своих родных людей, она не сможет, ведь смерть приходит неожиданно, спонтанно, а перед ней любой смертный беспомощен. О смерти хочется забыть, от нее хочется отвлечься — только есть некая необходимость встречать ее и вступать с нею в единоборство, ведь только перед лицом смерти обретают себя, каков я есть на самом деле, а не каким хочу казаться себе и другим. Своей смертью не могу ни с кем поделиться, а значит она важная составляющая меня самого. Смерть — не смерть вообще, а моя собственная — не просто случится однажды, смерть как-то, что мне предстоит, ко мне определенным образом взывает. Принимая смерть как-то, что мне предстоит, я оказываюсь лицом к лицу с этим таинственным собеседником. Стремясь к смерти — и ее зов обособляет нас, вырывает из жизни вообще. В смерти обнаруживают себя не как человека вообще — а как самого себя, единственного и единичного. И это обнаружение самого себя во всей бренности и хрупкости моего собственного внутреннего мира — позволяет мне увидеть мир иначе, под совершенно иным углом. Моя смерть — если я не отворачиваюсь от нее, а мужественно принимаю связанную с ожиданием смерти тревогу — делает меня зорче не только к смерти, но и к жизни. Однако эта зрячесть достигается ценой тотального одиночества, ведь: — Умирают в одиночестве, — приходит в голову девушке, что сливает воск из мисочки, где поставлена свеча.       Это одиночество в смерти есть ее необходимое условие. Собой можно стать, лишь выполнив свою собственную работу одиночества и страха; сделать это за другого или даже вместе с ним — невозможно. Никто не может снять с другого его умирание, как бы не хотелось. Кто-то наверное способен пойти за другого на смерть. А такое умирание не может подразумевать, что с другого тем самым хотя бы в малейшей мере снята его смерть. Смерть, насколько она «есть», по существу всегда моя, всегда принадлежит кому-то. В событии с мертвым не удается понять, что значит приход к концу для самого умершего. Ведь смерть приоткрывается как утрата, но как та утрата, которую испытывают оставшиеся в живых. — Как мне справиться с этой болью в груди, папа? — думается Мэри, а глаза начинают неприятно покалывать из-за переизбытка слез. — Почему мне нельзя просто закончить это? Что меня здесь удерживает? Я не хочу умирать, но и не хочу жить без вас.       Вдруг Мэри стало не по себе. Она начала осознавать всю ситуацию и ей стало боязливо. «Я стала думать о смерти», подумала Мэри, «Какая же глупая». Её все снова и снова постигала мысль о том, что она слишком рано стала осиротевшей, слишком рано ощутила боль и глубокие моральные расстройства, слишком рано стала взрослой, а детства ей так и не хватало. Хотелось вернуться в детство и насладиться по полной этим чувством беззаботности и счастья. — Жизнь не закончилась, верно? — ей казалось, что сзади нее кто-то стоит. Она повернулась, но никого не обнаружила. Может и вправду…свеча — это некий портал между ею и родителями. Может, это они подсказывают ей и направляют в правильные мысли.       Она помнит, как закрылась у себя в скромной комнатушке и укрылась теплым одеялом, когда ещё маленькой девочкой осознала, что родители уже не вернутся за ней. Она оплакивала их. Только сейчас Мэри поняла, что оплакивала не их, а саму себя — да, не их я оплакивала, а собственное горе — потерю самых родных людей. Девушка в последний раз посмотрела на свечу. Как же она красива. — Мама, ты по-прежнему красива, — она длинными своими пальчика утерла последнюю стекающую слезу. — Папа, ты по-прежнему такой же дурак, правда? — Мэри улыбнулась собственным словам и вспомнила улыбку отца, которую он всегда дарил им. — Пап, ухаживай за мамой, а мама — ты следи за отцом. — Она надеялась, что они слышат ее и слушают ее последние слова: «Я буду жить. Ради вас, я буду жить!»       Девушка поклонилась стоявшей напротив свече. Наслаждаясь моментом, Мэри надеется, нет, она уверена, что ее родители сейчас также счастливы вместе, как и раньше. Она досчитала до десяти и задула свечу. Вышла из дома и плотно закрыла за собой дверь.       Придет ли она сюда снова? Не знает. Возможно, дом здесь уже не будет стоять, когда она решит вернуться.       Она ступила на холодную землю и так спокойно стало на душе. Девушка будто обрела новую жизнь — жизнь, которую она проживет не напрасно и достойно. Улицы начали стихать. Город начал засыпать. Мэри заворачивает за угол, замечая тень мужчины в такой родной и знакомой шляпе. Она знает её обладателя. Она знает, что Кенни следит и помогает ей, думая, что та не замечает. Она благодарна. Она благодарна за всё, что он сделал для неё.