Клятва Гиппократа

Утром Эрвину стало очень-очень стыдно. Особенно когда он понял, что лежит в постели Ханджи, на подушке, что пахла ароматом ее волос — она пользовалась шампунем с зеленым яблоком, и от наволочки исходил запах яблока, нежный и приятный. Эрвин сел, проводя ладонью по лицу, и еле слышно застонал, припоминая вчерашнее: они с Леви вместе пили в каком-то баре, а потом Аккерман заявил, что ему уже хватит, и еще работать надо, между прочим, и уехал из бара, предоставив Смиту возможность делать, что ему заблагорассудится. А заблагорассудилось Эрвину именно поехать к Ханджи — на что он надеялся, он и сам не знал. Да и дома ее не было — что вполне логично. Зато был шкафчик с алкоголем, в котором скучающий, страдающий и уже пьяный Эрвин и нашел виски. Отличный виски, что скрасил остаток его вечера. Эрвин встал, и спальня поплыла у него перед глазами. Постояв пару секунд, чтобы не упасть, он на негнущихся ногах побрел в ванную. Принимать душ не рискнул — не у себя дома, и так злоупотребляет гостеприимством подруги, к чему еще больше неловких ситуаций? Эрвин только умылся и почистил зубы, кое-как пригладил волосы и заглянул в гостиную — Ханджи еще спала, свесив с дивана руку и улыбаясь во сне. Эрвин вздохнул и пошел на кухню, решив загладить свою вину хотя бы тем, что приготовит завтрак. Ему было, что заглаживать — наверняка Ханджи на него разозлилась, и была права. Хорошо еще, что она не знала истинной причины его поведения! Смит не хотел говорить ей. Как бы это прозвучало? «Я влюбился в тебя в старших классах, ты никогда не замечала моих неловких намеков, я не сказал тебе о своей любви прямо и решил стать твоим другом, но люблю тебя до сих пор, при этом постоянно меняю женщин, в каждой безуспешно пытаясь найти тебя, и все равно молчу о своих чувствах, а теперь, когда ты пошла на свидание, я злюсь, потому что, оказывается, ты нормальная женщина, а не только светило науки, и тебе нужны отношения, так что подумай о том, чтобы стать моей девушкой?» Форменный идиотизм. Ханджи пошлет его куда подальше и правильно сделает. Он бы на ее месте себя послал. Вот что, ну что ему мешало поймать Ханджи в перерыве между ее учебой или работой и поговорить с ней начистоту? Вместо туманных намеков, вместо завуалированных комплиментов и подарков, которые она принимала, расценивая исключительно как дружеские, он мог сказать прямо, но… Эрвин боялся ее отказа, и из-за глупого мальчишеского страха даже не попробовал быть честным. А теперь уже поздно. Ханджи пошла на это чертово свидание, Нифа сказала, что она рада и возбуждена… Эрвин злился на Ханджи, на ее кавалера, а больше всего — на себя, но решил не думать об этом и заняться завтраком. Ханджи это оценит. Она любит поесть, а насчет фигуры может не переживать благодаря быстрому обмену веществ. Отличный способ извиниться за позднее явление и необходимость спать на диване. Открыв холодильник Ханджи, Эрвин обнаружил на удивление много продуктов. Обычно доктор Зоэ не закупала их, ограничиваясь перекусами, но иногда ее холодильник заполнял Леви — он постоянно заботился о беспечной Ханджи. Ругал ее при этом на все лады, но все равно делал для нее очень много, и не требовал ничего взамен. Да, судя по куриному паштету любимой марки Аккермана — это все он купил. Ханджи могла пока даже и не видеть. Эрвин был готов спорить, что Леви тратил свои деньги. Далекая от бытовых проблем Ханджи не заметила бы пропажи нескольких купюр из своего кошелька, но Леви был слишком благородным. Да и зарплаты у них были большими — можно себе позволить. И неважно, что Ханджи зарабатывает больше Леви и даже немного больше Эрвина, благодаря своей исследовательской работе. Решив приготовить омлет с беконом, горячие бутерброды с сыром и салат из помидоров, Эрвин принялся за работу. Ему нравилась кулинария, да и это отвлекало от похмельной боли в голове. Периодически Смит глотал рассол из банки с консервированными огурцами — где искать таблетки от похмелья, он понятия не имел. Зная Ханджи, она могла хранить их хоть в морозилке, хоть в духовке, причем в банке из-под кофе или соли. Кстати, кофе тоже нужно сварить, да покрепче.

***

Ханджи проснулась от аппетитного запаха бекона, приятно щекочущего ноздри. Она сразу поняла, что на этот раз у себя дома — свой старый, доставшийся ей еще от бабушки диван Ханджи знала до последней вмятины. Он был шире, чем диван Леви, и ей не пришлось удерживаться от падения, повернувшись на другой бок. Сразу же после пробуждения Ханджи вспомнила Моблита — свидание с ним, его улыбку, его голос и его поцелуй. Сердце от воспоминаний забилось немного быстрее, и доктор Зоэ пощупала свой пульс — странно, но тахикардии не наблюдалось. Сердце, вопреки ощущениям, билось ровно. Так откуда это радостное возбуждение? В любовь Ханджи не верила. Существование любви не было научно доказано. Все происходило на уровне гормонов, а гормоны — это сексуальное желание, но никак не то, о чем пишут в книжках и поют в песнях. Любви не существует. Есть просто подходящие тебе партнеры — для секса и совместной жизни. И, судя по всему, Моблит подходил Ханджи. А вот она ему… — Ханджи? — в гостиную заглянул Эрвин. На нем был фартук, который однажды забыл у подруги Леви. А может, оставил специально — она склонялась к последнему. Леви крайне редко терял свои вещи, а сама Ханджи фартуки не использовала. — Ты уже проснулась? — спросил Смит. — А я хотел тебя будить. Там завтрак уже готов. — Вау! — Ханджи вскочила с дивана, широко улыбаясь. — Завтрак! Я такая голодная! А что на завтрак? — Сама увидишь, — улыбнулся ей в ответ Эрвин. — А где у тебя… Кхм… Таблетки от похмелья? Все же рассол был не слишком действенным средством. Ханджи влетела на кухню, на секунду затормозила у накрытого стола, но вспомнила о просьбе друга и направилась к шкафчику, вынимая оттуда таблетки. Как Эрвин и предполагал, она держала их в очень странном месте — рядом с упаковками овсяных хлопьев, в коробке из-под жасминового чая. Пока Смит принимал лекарство, она уселась за стол и пододвинула к себе тарелку. Несмотря на сытный ужин, она снова была голодна, а Эрвин потрясающе умел готовить. — Так что вчера было? — спросила Ханджи, поедая бутерброд и бекон, при этом игнорируя яйца. — Тебя бросили? Или ты сам бросил еще одну несчастную женщину? Тактичностью доктор Зоэ никогда не отличалась. Она была кардиологом, а не психологом. Она лечила сердца физически, душевные же сердечные раны врачевать не умела. И не видела смысла с ними носиться, ревностно оберегая от лишних обсуждений. Случилось — значит, случилось. Расставание с любимым человеком — такой же свершившийся факт, как удаление аппендикса. Рана после операции заживает, а об аппендиците не умалчивают, его лечат. Ханджи считала это единственно верной тактикой. — Скажем так, — вздохнул Эрвин, отпивая кофе. — Есть одна женщина, которую я люблю очень давно. Очень. Я встречался с другими, чтобы забыть о ней, все это время я хотел найти кого-то лучше нее, но… нет никого лучше. И вчера я понял, что она навсегда потеряна для меня. — Оу, — печально сказала Ханджи. — Ну-у… Сочувствую. Это несправедливо. Ты должен быть счастлив. Хотя любовь — сомнительное счастье, но некоторых она делает счастливыми. — А тебя? — спросил Эрвин, опираясь локтями на стол. — Тебя любовь делает счастливой? — Какая любовь? — искренне удивилась Ханджи, накладывая себе салат. — Ну, ты же вчера была на свидании, — в тон ей удивился Смит, в то же время ощущая всплеск безумной надежды. И правда, что могла изменить одна встреча? Не к алтарю же Ханджи пошла с этим своим… как его там зовут. — А-а, ну да, — беспечно пожала плечами доктор Зоэ. — Была. Но это же не любовь? — она почему-то спрашивала об этом Эрвина, и смотрела на него с ожиданием. Ну что он мог ей ответить?! — Конечно, это не любовь, — со спокойной уверенностью заявил Смит. — Но тебе было весело? Или нет? — О, очень весело! — щеки Ханджи покрылись нежным румянцем. — Сначала только я и говорила… о работе. Было ужасно стыдно потом! Эрвин мог себе представить. Он помнил, каким зеленым был Эрен Йегер после лекции руководительницы своей интернатуры, которая продлилась всю ночь до утра. Сердобольная Нифа тогда предложила бедному парню полежать под капельницей, но Йегер мужественно отказался, а потом бросил интернатуру, медицину и пошел служить в армию. Кажется, теперь уже сержант. Быстро летит время… — А Моблит не стал злиться за мою болтовню, — продолжила Ханджи, и Смит мысленно сделал пометку: кавалера Зоэ зовут Моблит. — Он сказал, что ему интересно! — Он соврал, — вмешался Эрвин, воспользовавшись паузой. — Обычным людям не интересна медицина. Просто он хотел произвести на тебя впечатление. Кто он сам по профессии? — Учитель литературы, — ответила Ханджи. — О-о-о, — протянул Смит. — Тогда точно соврал. Взгляд Ханджи стал печальным. Она и так это знала, но подтверждение из уст друга расстроило ее. Видя это, Эрвин ощутил себя сволочью. Ну разве ему станет легче, если Ханджи разочаруется в своем поклоннике? А может… А может, и станет. Ханджи уже поняла, что ей нужен мужчина, она уже нуждается в любви, так почему бы ей не забыть про этого Моблита и не начать встречаться с Эрвином? Они будут идеальной парой. Они оба — врачи, они оба всецело преданы своему делу, они оба в каком-то роде гении и исследователи… Они могут понять друг друга лучше, чем кто-либо еще. Они могут стать счастливыми вдвоем — просто нужно дать понять это Ханджи. — Вкусно? — спросил Эрвин. — Налить тебе кофе? — Сразу две чашки, — закивала доктор Зоэ, забыв о секундной печали. Даже если Моблит и врал, что ему интересно, его ложь была во благо, потому что он не хотел ее обидеть. Это уже хорошо. К тому же, потом они договорились о втором свидании и поцеловались. Нет смысла переживать.

***

В больницу Эрвин и Ханджи приехали вместе. Если это и могло вызвать слухи среди персонала, доктор Зоэ уже не переживала по этому поводу. У Смита и так была репутация бабника. — Ну, как прошло? — спросила Нифа при виде Ханджи. Ее глаза горели ярким огнем любопытства. Ханджи загадочно улыбнулась, поправив очки, и Нифа чуть не застонала от нетерпения. — Доктор Зоэ, ну не томите! Скажите, что все прошло хорошо! Скажите, что он был вами очарован! Я же не зря старалась! — Не зря, — подтвердила Ханджи. — Мы очень хорошо провели время. О своем дурацком монологе она решила Нифе не говорить — добросердечная девушка только расстроится, искренне переживая за свою непутевую начальницу. — И-и? — протянула Нифа. — Мы поцеловались, — одновременно смущенно и гордо призналась Ханджи. — И все? — разочаровалась Нифа. — А что еще? — удивилась Ханджи. — Я же не могла заняться сексом на первом свидании? Или могла? — спохватилась она. На свиданиях-то Ханджи раньше не бывала, а секса ей хотелось — неужели упустила хороший шанс? — Нет-нет, — успокоила ее Нифа. — Лучше и правда не сразу. Я очень рада за вас! Вы должны быть счастливы! Опять эти разговоры о счастье. Ханджи уже хотела сказать то, что думала об этом, но глаза Нифы так ярко сияли, что она не смогла. Нифа же искренне хотела, чтобы доктор Зоэ получила хотя бы часть того счастья, которое она дарит остальным. Едва ли не каждый день ее начальница спасает чужие жизни, а о своей напрочь забывает — ей нужен кто-то, кто будет любить ее и заботиться о ней. — У нас будет еще свидание, — сообщила Ханджи. Нифа издала восторженный визг: — Это же потрясающе! Чур, я буду подружкой невесты! Ханджи нервно засмеялась. Она любила свою ассистентку, но иногда та слишком перегибала палку. И все же спорить доктор Зоэ не стала — в дверь ее кабинета постучали. Начались часы приема.

***

Моблит впервые за долгое время чувствовал себя счастливым. Он хорошо спал, и утром в школу пришел с улыбкой — даже первоклассники так не радовались началу занятий. Моблита уже не раздражало незнание учеников, не раздражала их болтовня и невнимание — внутри него жило тепло. Пустоту, ранее зияющую в сердце черной дырой, отныне заняла Ханджи Зоэ. Прекрасная, очаровательная, безумно гениальная, непосредственная, чем-то она напоминала Бернеру диковинную птицу, которая села ему на руку, доверчиво и спокойно, но в любой момент могла улететь, расправив яркие крылья. И Моблит задерживал дыхание, наслаждаясь моментом. Ему казалось, что в его жизни не было ничего яркого до тех пор, пока он не повстречал Ханджи. Теперь же все приобрело краски, звуки стали громче и мелодичнее, вкус еды — приятнее. Моблит понимал, что улыбается, как идиот, но перестать улыбаться не мог, и когда вел урок, и когда на большой перемене вышел в учительскую. — У тебя случилось что-то хорошее, — констатировала факт Нанаба, учительница физики. Моблит дружил с ней ближе, чем с остальными коллегами, вопреки предрассудкам по поводу того, что мужчина и женщина не могут быть друзьями. Нанаба была давно и счастливо замужем за Майком Захариусом, и к Бернеру интереса более, чем дружеского, никогда не проявляла, равно как и он к ней. — Да, — признался Моблит, делая себе чашку кофе. — Я влюбился. Он в первый раз озвучил свои чувства к Ханджи, впервые облек их в слова, и это было так странно произносить по отношению к себе, а не к книжному персонажу — он влюбился. Моблит много и часто говорил о любви — рассказывал ученикам, когда они проходили произведения вроде «Ромео и Джульетты», но одно дело — любовь, описанная в книге, и совсем другое — любовь в реальности. А Ханджи о его любви и не знает, подумал Моблит. Сейчас где-то работает, спасает очередную жизнь, лечит чужие сердца и не подозревает, что одно сердце бьется только для нее. Моблиту вдруг захотелось совершить почти безумный поступок — позвонить Ханджи и рассказать ей, что он чувствует. Но он передумал, потому что доктор Зоэ могла быть на операции. Не хотелось бы ей мешать. — Вау! — обрадовалась Нанаба. — А я думала, ты книжку по скидке купил. А тут все серьезно! И кто же эта девушка? Моблит отпил глоток кофе. Никогда раньше этот напиток не казался ему настолько вкусным. — Ее зовут Ханджи Зоэ. Она врач, — проговорил Бернер. — Кардиолог. — Та самая? — восхищенно протянула Нанаба. — Что? — удивилась она на вопросительный взгляд Моблита. — Не знал, что о твоей женщине в газетах пишут? Вот, посмотри! Моблит взял протянутую Нанабой газету и на первой же полосе увидел лицо Ханджи. Заголовок статьи гласил «Новое слово в кардиохирургии: методика доктора Зоэ спасает обреченных». — Ух ты, — сказал Моблит. — Я и не знал… Ему стало стыдно. Наверняка вчера Ханджи именно об этом ему и рассказывала, а он… Слушал-то внимательно, но ничего не понял. А перебивать и просить объяснить понятнее постеснялся. — Да ладно? Я думала, что вы так и познакомились, — сказала Нанаба. — Ну, как врач и пациент. Разве нет? — Нет, — ответил Моблит. Мир снова стал серым. Какая разница, что он влюблен? Какая разница, кому принадлежит его сердце, если оно вскоре остановится? У Моблита осталось слишком мало времени. Пять лет — и все. Стоит ли подвергать Ханджи таким испытаниям? — Что такое? — взволнованно спросила Нанаба, видя, как Бернер изменился в лице. — Я сказала что-то не то? — Нам с ней придется расстаться, — вздохнул Моблит. — Пожалуйста, подскажи мне, как лучше это сделать. — Зачем вам расставаться? — нахмурилась Нанаба. — Затем, что она плакала, когда у нее умер абсолютно чужой ей пациент. А если умрет человек, которого она полюбит? — объяснил Моблит. — Я не имею права причинять ей эту боль. Я обречен. Мы — обречены. — Ее методика лечит обреченных, — негромко сказала Нанаба. Моблит печально покачал головой. Он уж точно не хотел быть для Ханджи пациентом. Он не хотел, чтобы она его лечила и видела его слабость. Он хотел быть привлекательным для нее, а не умирающим на ее руках. — Я отменю второе свидание, — решил Моблит. — Сегодня после работы. Извинюсь, скажу, что у меня внезапно нашлись дела… А потом она меня забудет. И ведь Моблит знал точно — забудет. Он видел, какая Ханджи, и не сомневался, что у нее найдется много других забот, помимо грусти о расставании. Да и какое это расставание, если даже сойтись толком не успели? — Не смей этого делать, — угрожающе произнесла Нанаба. — Или я больше никогда с тобой не заговорю. И попрошу Майка тебя побить. Или сама тебя побью! — последняя угроза была еще весомее, чем ее муж. Майк был высоким, крупным и очень сильным, но Нанаба изучала боевые искусства, и умела бить по точкам, которые причиняли невероятную боль. Причем, обещая побить друга, Нанаба не шутила. Однажды она это уже доказала, когда они болели за разные футбольные команды, и Моблит чересчур бурно радовался победе своей. Он поежился. — Но какой смысл… — беспомощно сказал Моблит. — А никакого, — отрезала Нанаба. — Нет никакого смысла. Думаешь, у нас с Захариусом был смысл? Его до сих пор нет, смысла этого. А мы семь лет вместе. Просто потому, что нам так хорошо. И плевать на все. — Но у меня нет семи лет, — возразил Моблит. Нанаба закатила глаза. — Тогда проживи те годы, что тебе остались, на полную катушку. Встречайся с женщинами, спи с ними, вкусно ешь, раз пить тебе нельзя, читай книги, путешествуй… Брось к черту эту работу, делай то, что тебе нравится! Съезди к своей сестре, скажи ей, что любишь ее… В общем, мои советы звучат, как в «Достучаться до небес», и это банально, но, серьезно, неужели ты об этом не думал? Моблит пожал плечами. На самом деле — не думал. Даже в голову не приходило. — А я, кстати, не видел море, — сказал он. — Раз уж вспомнили про «Достучаться до небес». — Там, наверху, тебя окрестят лохом, — вздохнула Нанаба. — Но ты подумай об этом. Правда, Моблит. И не смей отказываться от свидания. Не смей отказываться от жизни раньше, чем она закончилась. И не бойся разбить чье-то сердце. Твое и так уже разбито. Вперед и только вперед! Она встала, потягиваясь, и сообщила: — Сегодня у моих оболтусов тест. Уверена, половина завалит. Никогда больше не соглашусь на классное руководство! Оглушительно зазвенел звонок.

***

— А тебя в газетах печатают, — сказал Леви вместо приветствия. — Да ладно? — изумилась вошедшая в его кабинет Ханджи. — Где? Леви бросил ей газету, не поднимаясь из-за стола. Доктор Зоэ ловко ее поймала и пораженно уставилась на свое фото на первой полосе. Она не помнила, чтобы ее снимали так. Точнее, когда у нее брали интервью, то фотографировали, но Ханджи как-то об этом не думала, равно как и о том, что интервью с ней действительно напечатают. — Методика доктора Зоэ лечит обреченных, — процитировал Леви. — Это правда? Ты лечишь безнадежных? — Ну-у, — замялась Ханджи. — На самом деле… Лечила. Например, был у меня пациент, на которого все рукой махнули. Дот Пиксис. Возраст, алкоголизм, сердце на честном слове буквально работало. Я его с того света достала. Он пить бросил, внучку растит. До сих пор меня с Рождеством поздравляет. Я на нем ту самую методику использовала. И еще на паре человек. Все выздоравливали… — Ну ты даешь, четырехглазая, — впервые в голосе Аккермана при обращении к Ханджи прозвучало уважение. — А мне не рассказывала, — немного обиженно добавил он. — А зачем? — искренне не поняла доктор Зоэ. — Ты же мне не рассказываешь, когда кого-то по кусочкам собираешь. А ты ежедневно собираешь. Это же наша работа. Ханджи и то интервью давать окружившим ее журналистам не хотела. Она не считала свои достижения настолько значимыми. Как будто врачи — какие-то супергерои. Да, они спасают жизни, но они получают за это зарплату, это — их профессия. Нечего тут превозносить. Никто же не печатает в газетах информацию про, например, шахтеров, в то время как работа шахтера гораздо труднее. — Доктор Зоэ! — в кабинет без стука заглянула перепуганная Нифа. — Вот вы где! Там привезли парня на скорой, ему срочно помощь нужна! Ханджи не попрощалась с Леви и даже не посмотрела на него. Бегом она вылетела в коридор следом за Нифой, думая теперь только о пациенте. — Что с ним? — спросила Ханджи. — Похоже на сердечный приступ, — Нифа нервно кусала губы. — И ведь совсем ребенок — лет семнадцать максимум… На каталке лежал подросток — светловолосый и очень красивый. Чем-то он напоминал сказочного эльфа — хрупкий, изящный, слишком миловидный, как для парня… Он тяжело дышал, и его губы посинели. Ханджи вцепилась в протянутые ей Нифой результаты ЭКГ и пробежала по ним взглядом. — У него порок сердца, — проговорила она. — Паршиво. Нифа, готовь реанимацию, срочно! Эти моменты в своей работе Ханджи любила и ненавидела одновременно. С одной стороны — это был невероятный стресс, когда от твоей реакции и твоих решений зависит чужая жизнь. С другой стороны, если все получалось, это было невероятное облегчение и счастье, которое нельзя сравнить даже с наркотическим опьянением. Понимание того, что она кого-то спасла, для Ханджи было лучшим ощущением на свете — лучше сытости, лучше отдыха, лучше секса. И сейчас, когда после ряда манипуляций мальчик снова стал дышать ровно, а его показатели нормализовались, Ханджи ощутила себя на седьмом небе. Вышла из реанимации во внутренний двор больницы, присела на лавочку и закурила — совсем как пару дней назад, когда умер Ури Райсс, но на этот раз — по другому поводу. От счастья тоже можно нервничать, а сигареты успокаивали доктора Зоэ, хотя она каждый раз обещала себе непременно бросить. К ней подошла Нифа и села рядом. — Его зовут Армин Арлерт, — сказала она. — Я уже позвонила его дедушке. У него только дедушка, — пояснила Нифа. — Ему операция нужна, — задумчиво сказала Ханджи. — Срочно. По моей новой методике. Я должна поговорить с его дедушкой. И с ним, если он совершеннолетний. — Ему восемнадцать, — кивнула Нифа. — И перестаньте курить! — она отобрала у начальницы сигарету, повертела ее в пальцах и затянулась дымом сама. — Гадость, — подытожила Нифа. — Есть же способы бросить. Много. Вы — врач, ваше здоровье важно для всех…

***

Заходя в палату Армина, Ханджи немного нервничала. Она не любила общаться с пациентами и их родственниками. Оперировать было намного проще, а вот подготовить человека к операции морально — куда сложнее. Ханджи не понимала, как работают психологи — вот кому действительно трудно. На операции-то все понятно, все видно: органы, сосуды, мышцы, ты знаешь, как все должно быть, и, по сути, просто чинишь человека, как машину. А вот душу напополам не разрезать. Армин полусидел в постели и держал в руках книгу. Ханджи присмотрелась и поняла, что это «Парфюмер». Выбор книги заставил ее улыбнуться — она сама сейчас перечитывала эту вещь. Интересное единодушие. Рядом с кроватью Армина сидел его дедушка. Правда, он был мало похож на дедушку — мужчине было лет пятьдесят пять. При виде Ханджи он встал, и она протянула ему руку. Вместо пожатия старший Арлерт галантно поцеловал тыльную сторону ее ладони. — Спасибо вам, доктор Зоэ, — сказал он. — На самом деле — не за что, — ответила Ханджи. — Если честно, ваш внук лишь получил отсрочку. — Я умру? — подал голос Армин, и от его спокойного тона у Ханджи сжалось сердце. Дико видеть, как ребенок говорит о своей смерти. Тем более, так буднично. Судя по всему, Армин уже смирился, и это причиняло доктору Зоэ боль. — Нет, — решительно сказала она. — Ты не умрешь. Но ты должен ознакомиться с этим, — она протянула парню брошюру с описанием методики своего лечения. — У тебя есть неделя, чтобы подумать. Не спеши. Этот способ операции совсем новый, фактически — ты не подопытный кролик, но все же такие операции людям делали лишь несколько раз. Что-то может пойти не так, и ты должен это понимать. И вы тоже, мистер Арлерт. — А есть… другие способы вылечиться? — спросил дедушка. — Таблетки, уколы, капельницы… Ханджи печально глянула на его осунувшееся лицо и поправила очки: — Нет. Сожалею, но другого выхода нет. Думайте.

***

Вечером Ханджи позвонила Моблиту — как только пришла домой. То, что женщины не должны звонить первыми, ее не волновало. Какая разница, кто кому позвонит, если ты хочешь услышать чей-то голос? Моблит поднял трубку почти сразу. — Ханджи! — она почти чувствовала его улыбку. — Привет! Обменявшись парой слов о прошедшем дне у Бернера, Ханджи, на вопрос, как дела у нее, ответила: — У меня новый пациент. Ребенок еще. Другие врачи не дают ему шансов. Пару месяцев, и все. Пауза в трубке почему-то стала напряженной. Моблит спросил: — А ты… можешь его вылечить? Ханджи тоже на пару секунд замолчала, а потом сказала: — Я попробую. Не могу быть уверенной. Методика новая, она может подходить не всем. Но, скажем так, раньше у Армина было два из ста процентов на выживание. Теперь у него — семьдесят процентов. И я сделаю все возможное, чтобы его спасти. — Ханджи, — вдруг решился Моблит. — А что ты скажешь об этом диагнозе? — он назвал свой, давно выученный наизусть, звучащий, как жестокое проклятие. И наступившая в трубке тишина показалась ему жуткой, почти гробовой — Бернеру даже стало трудно дышать. Как выяснилось, доктор Зоэ просто задумалась. — Сложный диагноз, — сказала она. — Но моя методика может полностью его излечить. Одна операция — и все. А что, у тебя кто-то болеет? — Тетя, — ответил Моблит первое, что пришло ему в голову. — Болела, она уже умерла. Я просто вспомнил, интересно стало. В его груди всколыхнулась надежда, как теплые воды согретого солнцем моря. Ханджи говорила о его страшном диагнозе так спокойно — несомненно, она могла исцелить его. Одна операция, и все… Но разве может Моблит признаться любимой женщине в своей болезни и слабости? Тогда она разочаруется в нем. Тогда он станет для нее просто пациентом, телом на операционном столе, а он хотел любить ее — ровно столько, сколько ему осталось жить. Получается, Бернер может выбирать. Либо признаться Ханджи в своей болезни, прооперироваться и выздороветь, но потерять ее любовь, либо молчать про диагноз, жить вместе с Ханджи на полную катушку, и умереть, ни о чем не жалея. Моблит без колебаний выбирал второе. Как-никак, под конец его жизни ему повезло — повезло встретить самую лучшую на свете женщину. Расстаться с ней, пусть даже ради спасения собственной жизни — невероятная глупость. Ханджи стоит его жизни, был уверен Бернер. Он легко мог пожертвовать собой ради нее. Он лишь жалел, что не может умереть, защищая ее от чего-то — такая смерть была бы благороднее простой остановки сердца. — Значит, ролики в воскресенье? — деловито уточнила Ханджи. — У меня весь день будет свободен. — Да, — подтвердил Моблит. — У меня тоже. Они говорили еще о множестве вещей, обсуждали все на свете и во всех мнениях были на удивление единодушны — оба любили научную фантастику, оба предпочитали шоколадное мороженое всем остальным сортам, и оба ни разу не были на море. Услышав это от Ханджи, Моблит вспомнил слова Нанабы, и у него вырвалось: — А давай вместе съездим на море? Он ожидал отказа или смеха, но Ханджи тут же легко согласилась: — Давай. Обязательно съездим. Увидим, как солнце погружается в воду… На небе только и разговоров, что о море. По спине Моблита пробежал холодок. Он не хотел говорить о небе. Не сейчас. Не с Ханджи. Только не с ней. — У тебя завтра много работы? — вместо ответа спросил он. Доктор Зоэ глянула на часы и ахнула: — Уже три часа ночи! Черт! У меня операция в восемь! Черт, Моблит, извини, мне уже пора. — Конечно, — он понятия не имел, что мешает ей спать своими разговорами, и давно бы попрощался, если бы знал. Бернеру не хотелось причинять Ханджи неудобства. А она — он чувствовал — не собиралась его упрекать и даже не задумывалась об этом, а просто констатировала факт. — Спокойной ночи, Ханджи. — Спокойной ночи, — она положила трубку и пошла глотать снотворное, чтобы получить хоть какой-то шанс на сон, а Моблит отложил телефон в сторону и взял ноутбук, набирая в строке гугл-поиска название фильма. Остаток ночи он смотрел «Достучаться до небес», ел овсяное печенье и ощущал уже привычную и знакомую тяжесть на сердце — то ли из-за болезни, то ли от грустного фильма, то ли от того, что фильм мог превратиться в его реальность. Но в одном Моблит был уверен — он покажет Ханджи море, и на небесах никто не будет над ним смеяться.