Другой уровень отношений. Сеанс

Сильнее всего Азирафель сейчас боялся Кроули… оскорбить. Задеть неловким словом, растревожить что-нибудь, что тревожить не следует – и сломать, испортить то, что видел и ощущал сейчас почти так же ясно, как физическую оболочку демона. Поэтому он практически ничего не говорил. Если он куда-то не туда надавит или что-то не так повернет, это будет не очень страшно, легко поправимо. А здесь… Собственно, последние минут пять ангел пытался подобрать тому, что он видел, подходящее наименование. И терялся в облаке слов, вычитанных из горы книг, старых и новых, не находя нужного. Он увидел это безымянное нечто там, в соседней комнате, когда Кроули протянул к нему руку – и Азирафелю показалось, что воздух между ними сломался с хрустальным звоном, так пронзительно было это видеть, ощущать. То, которому он не мог подобрать слова, которому, быть может, нужно было не одно слово, несколько, много – тех, которые смогут верно рассказать о том, что демон так долго и так сильно прятал внутри. А потом он позволил Азирафелю увидеть: краешек, кусочек, словно луч, пробивающийся в узкую щель из-за приоткрытой двери. И тогда ангел шагнул навстречу и обнял – пока успевал, пока было можно, пока выходило – чтобы постараться никогда больше не отпускать. Он не мог сказать ничего увереннее, нежели «постараться», потому что это было трудно. Привычный Кроули вернулся к Азирафелю буквально через пару секунд после того, как они разжали объятья. Обозвал массажер баклажаном и сообщил, что он ему не нравится, потом целых три с половиной раза подряд попытался отказаться от массажа и, кроме того, высказал сомнительное замечание про кушетку. Азирафель любил его таким – уже не первую тысячу лет, так давно любил, что представить не мог, как бывает иначе. И эта любовь его ослепила. Ангел вовсе не был уверен, что теперь ясное зрение до конца вернулось к нему. Ведь он же думал, он всерьез думал, что наконец понял тогда, после неслучившегося Апокалипсиса, что творится у Кроули внутри. И ошибся снова. «Глупый ангел!» – отругал себя Азирафель. Наивный, беспечный слепец – вот кто он такой. Он воспринимал изменения в их отношениях как нечто вполне естественное, практически очевидное… Они стали ближе, им ни к чему старые условности, от которых наконец можно с легким сердцем отказаться, и это хорошо. Все к лучшему, все к счастью. Тем более к счастью, что Азирафель наконец может предложить Кроули заняться его спиной, которая ангела беспокоила последние три с половиной тысячи лет (он еще отругал себя тогда, что раньше не заметил). И не знал, не подозревал даже, предположить не мог, как эта их не-близость была мучительна для его демона – как долго, сильно, больно это его терзало. И Азирафель был перед ним виноват во много большем, нежели непростительно долгое отсутствие помощи со спиной. «Сколько? – спрашивал он себя. – Две тысячи лет, дольше?..» Кроули сказал: «Ты мог сделать это еще в Риме»… но, может, лишь потому, что до тех пор ангел вовсе не был похож на того, кто способен это сделать. А вовсе не потому, что раньше Кроули не был к подобному готов. Они могли бы стать ближе, еще в Риме. Азирафель теперь хранил эти слова в сердце, как драгоценное признание. Это оно и было, признание в том, как мучительно, бесконечно его демон жаждал этой близости. И в том, насколько невозможной он ее считал. Признание в том самом, чему никак не выходило подобрать нужного слова, в том, которое Кроули так долго прятал, а теперь показал. Этому неназванному так невыносимо сильно был нужен Азирафель, а тот не приходил. Оставался невозможно, недопустимо далеко от самого дорогого ему создания, самого ценного и важного во всей Сотворенной Вселенной. Кроули дрожал. Эта странная лихорадка не унималась до конца ни пока Азирафель обнимал его, ни потом. Хотя демон вел себя как обычно, но когда так хорошо кого-то знаешь, неизбежно видишь даже малейшие изменения в знакомых наизусть движениях. И Азирафель знал, что его демон все это время напряженно, едва заметно подрагивает. И попросил его расслабиться, надеясь, что Кроули послушает и попытается. Вполне возможно, он действительно попытался, вот только это не помогло. Почему-то от прикосновений, которые должны были стать расслабляющими, дрожь стала еще сильнее. Стала крупной и заметной, будто у Кроули температура под сорок подскочила – чего с его демоническим телом случиться в принципе практически не могло. И он действительно был слишком горячий, и сердце у него билось учащенно, а дыхание стало неровным и прерывистым. Азирафель перепугался не на шутку! Да что там, он почти запаниковал: такие вещи с их телами могли происходить только если все было очень-очень плохо. Вот только ангел не представлял, что могло случиться. Ведь он пока даже старался не трогать там, в том месте, где должно было болеть, где из спины вырастали невидимые обычному человеческому взгляду черные смоляные крылья. Он ничего страшного не делал, а Кроули было плохо настолько, что впору было подумать, будто с демоном… происходило то, о чем лучше не думать. Даже на всякий случай не представлять. Потому что развоплощение для них обоих теперь означало вещи куда худшие, чем бумажная волокита. И к тому же оно неизбежно значило – остаться без второго, оказаться в опасности, когда некому прийти на помощь. Так что куда как лучше было подумать о том, что творится с Кроули и как, к Дьяволу и Господу, его спасать от этого. Азирафель уже открыл рот, чтобы испуганно спросить: «Что с тобой?» – когда Кроули тоном ребенка, которому очень не хочется пить горькое лекарство, поинтересовался, точно ли идея с массажем так хороша. И ангел все понял. На него волной накатило облегчение, а следом – такое же пронзительное сопереживание. Его демон был напуган. Чересчур сильно для такой совершенно нестрашной, в сущности, ситуации. Панически. И это действительно значило, что Кроули очень плохо, но он не мог от этого умереть. Слава Господу! Зато мог глубоко страдать, две тысячи лет, а может и дольше… Желая прикоснуться и пугаясь уже одного своего желания, а уж тем более самих прикосновений. «Тише, мой дорогой. Все в порядке. Успокойся», – хотелось сказать ангелу и снова обнять. Прижать к себе, словно защищая своего демона от Ада, от страха, от него самого, ото всего на свете. Но Азирафель не стал, бросив лишь одно короткое «уверен» в ответ на сомнения Кроули. Он все еще опасался сказать неподходящие слова, от которых Кроули, скорее всего, перестанет пугаться, но вновь захлопнется, как раковина. И неизвестно когда и как удастся снова ее открыть, если ему настолько страшно. Азирафель никогда раньше не видел и не слышал, чтобы у демона или ангела случалась паническая атака, но если подумать, ничего невозможного в этом не было. В отличие от гриппа, паника начиналась в сознании. А разум демона мог сотворить с его физической оболочкой очень многое, и паническую атаку в том числе. И творил, прямо сейчас. И ангелу нужно было сделать так, чтобы он перестал, при этом не испортив все остальное, хорошее… прекрасное. Ангел боялся неверных слов, но для того, чтобы выразить чувства, эмоции, переживания – слова никогда не были обязательны. И если Кроули пугался прикосновений, его можно было попытаться успокоить… ими же. Тем, что они вовсе не страшные, чем бы они так его ни пугали. Мягко, но уверенно сжать ладонями плечи – это просто, это значит: «Не бойся». И погладить вниз по спине: «Все хорошо». А потом дальше, сложнее, Азирафель вполне мог сказать руками несказанное раньше: «Тише, мой дорогой. Все в порядке. Успокойся». И еще: «Я с тобой, я тебя люблю, и мы вместе с этим справимся». Они как-то справились с Апокалипсисом, в конце-то концов, и сейчас у них тоже все получится. Раз уж Кроули не собирается от него никуда развоплощаться, раз уж они вместе. Дыхание постепенно успокаивалось, Азирафель и слышал это, и ощущал под руками – и улыбался. «Вот и чудесно, – говорили Кроули его пальцы и ладони. – Слава Господу, теперь все точно в порядке…» А потом он и сам себе позволил наконец расслабиться немного, обратить внимание не только на ощущения Кроули, но и на свои собственные. Азирафелю, в конце концов, было любопытно – так близко и много трогать его впервые. «Определенно, массаж для этого годится куда лучше, чем секс. Да и полезнее намного», – умиротворенно рассудил ангел. Хотя и то, и другое позволяло познакомиться с чужим телом довольно близко. Но из того, что Азирафелю было известно о плотской любви, это зачастую оказывалось довольно торопливым и сумбурным процессом. А сейчас у него было сколько угодно времени, чтобы рассмотреть и пощупать Кроули как следует, не спеша, пускай и только со спины. Телу Кроули, тонкому, гибкому – очень подходило слово «змеиное», выражаясь и образно, и прямо. Сложно было представить его в каком-то ином телесном облике, по правде сказать: все же оболочка всегда в большей или меньшей мере отражала содержание. «И то самое, скрытое содержание, которое ты сегодня впервые разглядел, она отражает тоже», – вдруг осенился Азирафель, проводя пальцами вдоль выступающих позвонков. Пальцы будто перекатывались по косточкам ребер, которые на худощавой спине было легко нащупать: вниз, вверх и снова вниз… Впереди, там, куда двигались руки, маячили острые лопатки – именно откуда росли крылья. Там Азирафель до сих пор трогал Кроули с осторожностью, хоть и знал, что придется намного сильнее, если он действительно хочет помочь. Но ангел все же опасался сделать слишком неприятно, чересчур больно. Потому что Кроули выглядел сейчас… ужасно хрупким. И Азирафелю хотелось касаться исключительно бережно этого прочнейшего из возможных в природе тел, способного пережить очень многое. Потому что Кроули казался ему в эту минуту невероятно уязвимым внутри и снаружи. Везде, весь целиком. У Азирафеля ненадолго перехватило дыхание от неожиданного трепета внутри. Он взволнованно закусил губу, а потом наконец назвал то, что видел перед собой, нужным словом. Хрупкость.