Всё, что от тебя осталось

Наверное, Чонгук смотрел на него слишком долго или слишком провально, потому что внутри не шевельнулось ровным счетом ничего, кроме легкой жалости, а на лице и вовсе красовалось тонкое непонимание того, чего от него хотят. Наверное, Юнги смотрел слишком пусто куда-то сквозь своего друга, потому что тот сжимался порой до невыразимых размеров и казался вовсе незаметным или несуществующим. Чтение какой-то бестолковой японской сказки об измене любимому человеку, прекратилось ровно час и тридцать минут назад – Юнги подсчитывал секунды, измеряя неровные скачки сердцебиения. Аритмия давно стала его сопроводителем в этом пространстве, но он научился не обращать на нее внимания, обходясь ежегодными нудными медицинскими осмотрами. Он никогда не любил больницы, потому что сразу вспоминал эти слепящие белые стены, запах хлорированной воды, бьющей прямо по обонятельным рецепторам и оглушающим их в одно мгновение, горсть таблеток в своей руке – по одной от каждого симптома – и врача, который рассказывал напуганному Чонгуку, примчавшемуся в отделение с другого конца города, как именно бороться с приступами «беспричинной» агрессии. Да, Мин действительно отлежал в психиатрическом три месяца, но безрезультатно. Ни один психолог и мозгоправ не смог вытащить из него хотя бы одну причину, которая могла бы привести к столь глубокой депрессии и неконтролируемым вспышкам гнева. Они все пытались найти какой-то круг его симптомов, выстроить по ним обратную цепочку от результата к причине, но ничего не получалось. Потому что в глазах крутились только усталость и злость. Две его эмоции сменялись слишком быстро, он сам уставал от этой блядской карусели, на которой его дико укачивало и подташнивало с каждым новым оборотом. Он уставал от собственной апатии, злился на свою усталость, а после уставал от своей злобы. И так минута за минутой, час за часом, месяц за месяцем. Это не кончалось и по сей день. Просто все, наверное, привыкли и перестали обращать внимание на бегущую красную строчку в глубине его зрачков, которая, на самом деле, просила помощи у каждого прохожего, у каждого друга, у каждого попутчика. Только начальство до сих пор побаивается и скептично смотрит на него при выдаче материала, за которым придется просидеть всю ночь и вернуться на работу выспавшимся и бодрым. Потому что прошлый раз, когда это случилось, он надел коробку с бумагами на голову главного редактора и порвал к чертовой матери важный контракт. Чуть работу не потерял. Вместе со своим здравым смыслом. И только сам Юнги знал, что причиной этому – имя «Пак Чимин», приклеенное на цветастый стикер сбоку от выданной ему коробки и слишком болезненное расставание с этим человеком, который уже точно никогда к нему не вернется. Он знал, что именно губит его изнутри, сидит в самой его печени, пожевывая эритроциты, вызывая у него клеточную анемию, от которой было так лень лечиться. От которой так не хотелось лечиться. Но Мин знал, что сдать этого парня с поличным, чтобы люди в медицинских перчатках выкорчевали его из глубины собственного сердца, он просто не способен. Ему бы не хватило смелости расстаться даже с воспоминаниями о мягких блондинистых волосах, чуть коротковатых из-за ошибки парикмахера, срезающего отросший лиловый оттенок. Он ведь уже расстался с самим Чимином? Значит, этого достаточно. Они смотрели друг на друга так бестолково, что становилось смешно. Первым под гнетом этой тихушной истерики сдался Юнги, у которого в уголках глаз скопились соленые маленькие слезинки. И он бы хотел зарыдать, но из самой груди вырвался тихий смех. Смех, нарастающий с каждой секундой, переходящий в нечто неконтролируемое. Чонгук смотрел еще тридцать секунд на то, как Мина корчит от нехватки воздуха и спазма в мышцах живота, а затем сам подхватил этот смех, медленно подчиняясь правилам этой дурацкой игры. Никто из них не собирался ее начинать, каждый хотел ее закончить, но она лишь продолжалась. Продолжалась даже тогда, когда Мин резко прекратил смеяться в одну секунду вместе с Чонгуком. Сбившееся дыхание, поднимающийся над облаками рассвет, запах выветривающегося алкоголя и стремительно растущего отчаяния. Все перемешалось. Они смотрели друг на друга почти час, без тех пяти минут, что ушли на приступ смеха. Наверное, только этих пяти минут не хватило на поиск здравого смысла, утерянного где-то около порога, когда они оба переваливались через него, оставляя голову, себя искусственного и свои воспоминания за ним. Сейчас перед ними не было ровно никаких препятствий в лице каких-то надуманных призраков прошлого или страхов перед настоящим. Между ними – три вдоха и взгляд глаза в глаза. Под ними только жерло ада.       Юнги не ощущает ничего, кроме прикосновений к своим волосам, что на тон светлее его натурального. Неудачная попытка осветлиться в домашних условиях, над которой долго и ехидно посмеивался Пак Чимин в парикмахерских перчатках. Он тогда почти час говорил, что не получится у них справиться с таким темным оттенком и нужно идти в парикмахерскую, но Юнги застеснялся и решил справиться своими силами. Как всегда.       Он смотрит замылено перед собой, в темноту комнаты, по стенам которой медленно ползет оранжевый цвет. Юнги прищуривается, пытается осознать происходящее, но может только уловить слабый запах моря вперемешку с тонким шоколадным виски. Этот запах всегда до дикости сочетался с блондинистыми волосами и этими светлыми невинными глазками, что смотрели на него с каким-то благовеянием. Но не сейчас… Сейчас взгляд был наполнен какой-то тоской и желанием. Сейчас взгляд был на тон темнее, каким-то неестественным, но Юнги не желает копать глубже и разбираться.       Юнги тихо ругается под нос и вжимается в чужие мягкие губы, которые буквально пульсируют от долгожданного прикосновения. Ему это кажется странным, ведь прошлый поцелуй, произошедший в коридоре, закончился несколько минут назад. По жадности парня – прошло десять лет и ничуть не меньше. Чужая рука хватается за плечо, сжимая ткань его потрепанной временем рубашки. Юнги расценивает это как желание разорвать чертову ткань, а потому молча начинает расстегивать мелкие пуговицы. Руки Чимина сегодня слишком холодные, грубые, но Мину в любом случае нравится.       Главное – не открывать глаза. И он точно не знает, отчего это крутится в его голове, но он не сопротивляется.       В квартире загудели стены. Юнги не узнает сегодняшнего Чимина, что в один момент необъяснимым порывом оказывается под ним. Пак мягко обхватывает поясницу своими тонкими ножками, прижимает к себе, потому что невероятно хочет, но до безумия боится спугнуть. Мину кажется, что Чимин не уверен во всем происходящем между ними, но он четко ощущает вибрирование его слабого голоса, который шепчет его имя у самой ключицы. По оголенному телу бегут табуны мурашек, проделывая тот же путь, что и ладони Пака.       В джинсах становится жарко. И он не знает точно, от вставшего члена или от того, что Чимин стыдливо трется об его бедро своим пахом, просит ласки, как подбитая собака, и тихонечко стонет. Юнги нравится этот высоковатый стон, больше похожий на мольбу. И он готов отдать ему не только этот акт соития, но и всего себя целиком. Раствориться в нем, как бы банально это не звучало.       Юнги смотрит только на свои ладони, что сжимают талию. Она значительно тоньше, чем ему казалось. Чимин сильно исхудал с того момента, как Юнги бегло осматривал желанные черты в клубе полчаса назад. С этим он тоже обязательно разберется, но только не сейчас, когда ему так адово хорошо. Чимин гибко гнется в его руках, словно разогретая глина, податливо тянется за каждым прикосновением, и Юнги это до последнего нравится.       – Посмотри на меня, пожалуйста, – не своим голосом тянет Чим, приподнимая бедра, чтобы Юнги смог стянуть с него эту чертову одежду.       – Пожалуйста, не заставляй, – все понимая, отвечает Юнги и сжимает челюсти.       И как бы он не пытался, до него медленно доходит. Запах моря перебивается терпким одеколоном, а в глазах начинает троится, будто он опьянел второй раз. Он хочет остановиться, но этот голос… Этот чертов высокий голос, что так похоже тянет его имя. Этот голос, от которого хочется взвыть и выдрать на себе все волосы с корнем. Кажется, Мин сейчас способен укусить себя за локти, потому что невозможно так. Это невыносимо.       Он не помнит, как стянул с себя низ, как собственное белье полетело в ту же темную кучу, на которую так кстати падает солнечный луч из неприкрытого шториной окна. И Юнги уверен, что никогда не видел такие штаны у Чимина, но снова отвлекается на смущенный смех с подушки.       Перед ним чужие глаза. Но такие же голубые, такие же бездонные и умоляющие, как были в ту ночь, которую он клялся забыть, которую он показательно не помнил только ради Чимина и его чувства достоинства. Только ради Чимина, который буквально умолял его на утро не вспоминать своим смущенным взглядом.       Парень под ним неестественно гнется, когда Юнги осторожно вводит первый палец. Он не хочет причинить боли, не хочет испортить впечатление от первого раза, ведь именно с этого начинается жизнь. Он знает, что он первый, что парнишка совсем еще юный и чистый, и только потому не хочет все сломать своими грубыми бесстыжими руками, хоть и разрушил уже почти все.       По собственным плечам ползут капельки пота, когда уха касается тяжелый дрожащий стон. Он понимает, что не следит за временем, что ножки призывно разъехались в разные стороны и мелко подрагивают от его умелых действий, что эта округлая задница ждет только его одного, ведь готова отдаться ему. Для него это удивительно, для парня под ним – нисколько.       Но Мин так не может. Его нервы не выдерживают, струны на периферии до предела натянутые, и ему хочется сорваться. Он дергает за локоть и, не смотря на свою внешнюю хрупкость, переворачивает парня на живот, тут же подкладывая для удобства декоративную подушку-подлокотник. Вот так, когда не видно взгляда, когда он не чувствует на себе груза ответственности, намного легче. Вот так он может себе позволить приставить пульсирующую до боли головку и войти.       Голос срывается. Он чувствует, как парень буквально тянет связки – завтра будет ужасно хрипеть – и сжимается вокруг него. Он хочет, хочет и еще раз хочет. Венки пульсируют во всех частях его тела: у виска, на шее и особенно у паха. Он хочет, он напряжен. Но лишь осторожно целует в трясущееся плечико, проходится мокрой вереницей до шеи и замирает, отсчитывая сдавленные выдохи.       Он готов выйти и загнать снова до упора, потому что хочет сорваться, но терпеливо ждет, когда ему позволят это сделать. Одно неосторожное движение бедер, один облегченный выдох, и перед мутными вновь пьяными глазами загорается зеленый свет. Только это «Юнги», протянутое так тепло, в миг меняет его настроение.       Он вновь видит перед собой спину, исполосованную синяками от каких-то странных ударов. По всей видимости, они получены от жесткой плети. Мин никогда таким не увлекался, но имел парочку друзей. Видит пальчики, запущенные в собственные светлые волосы, сжимающие их у корня, как будто хочет вырвать. Слышит тихий всхлип и упавшую на подушку слезу. <tab>«Его насиловали» – лишь думает Мин и зажмуривается еще сильнее.       Он сбавляет темп, вводит член лишь наполовину, останавливается, а затем вводит до конца – слишком аккуратно. Он еще никогда не занимался сексом вот так, как сейчас. Но ему было до умопомрачения хорошо. Просто потому что член скользил по мягким чуть неровным стенкам, попадая сразу, куда ему нужно, вызывая дрожь тельца в его руках. Потому что по члену скатывались капельки смазки и чужой влаги, ведь Чимин и сам намок от его рук на теле. Потому что чужой голос его буквально благодарил за понимание.       Он хочет испытывать счастье, ведь знает, что должен. Чимин наконец-то ему открылся, не испугался его и не убежал к себе. Он наконец-то позволил зайти так глубоко – в прямом и переносном смысле этой чертовой фразы. Наконец-то показал себя настоящего. Не того, что был на работе, и даже не того, какого удалось ему увидеть в клубе. А такого, каким он был задуман самой природой. Но счастье не хотело рождаться в его груди от этого открытия. Там лишь открывалась новая глубина с каждым толчком.       Там лишь образовывалась могила. Для него самого. Которую он сам себе выбивал.       Он слышит это «быстрее, хён», вновь возвращается в реальность и рычит. Звериный возглас вырывается из его глотки, когда он срывается. Ладони сжимают мягкие половинки, не осмеливаясь шлепнуть. И без этого останутся синяки и фиолетовые кровоподтеки, мышцы ног напрягаются и становятся почти каменными, а сам он вдалбливает бедного мальчишку в жесткую постель.       И Юнги знает, что ему это простят. Только он сам себе никогда не простит, потому что это – омерзительно. Это – неправильно. Это – глупо до безумия. Но ему безумно нравится. Хотя бы потому, что он на мгновения может слышать его голос не из динамиков своего диктофона, а в живую. Хотя бы потому, что он наконец-то понимает, что окончательно поехал крышей и больше это нечем оправдать.       Он чувствует, как колечко мышц рефлекторно сжимается вокруг него, по члену проходится дрожь чужого тела, а сам парень обмякает в его руках. Юнги последний раз входит до упора, врезается кончиком головки в простату и изливается с тихим стоном прямо внутрь. Вязко, грязно и мокро – так, как они оба не хотели, но получилось.       Он замечает, как со спины пропадают следы плети, а волосы вновь становятся угольно-черными. И пускай он понимал это с самого начала, осознание только сейчас вонзилось в него. Равносильно тому, как он резко вошел в этого не до конца растянутого мальчишку, который никак не ждал такого подвоха. Юнги замечтался. Он действительно на какие-то мгновения искренне верил, что под ним Пак Чимин. Тот самый мягкий, нежный и такой загадочный. Тот самый, от которого дрожь расходилась по бедрам, спадая до колен. Тот самый, которого хотелось зацеловывать до смерти, получая взамен смущенные смешки. Но мечты с треском ломались в последнее время. Вот и сейчас под ним действительно лежал Чонгук. Он тяжело дышал, а плечи подрагивали от несдерживаемых слез. Юнги натянул на себя свою одежду и присел на край дивана, ощущая, как ноги не гнутся после пришедшего минутой ранее оргазма. Ему внутри было хорошо, хотелось ласково прошептать что-то на любимое ушко и сварить кофе на двоих. Но вот в глубине души металось осознание собственного уродства, да и Чонгук был совсем по-другому любимым, не так, как нужно. Он, хоть и не хотел, заставил мальчика страдать своим вырвавшимся «Чимин» на пике удовольствия. Мин осторожно положил ладонь на плечо, что ходуном заходило от прикосновения, и сжал посильнее. – Посмотри на меня, пожалуйста, – прошептал мужчина почти неслышно и попытался развернуть Чонгука к себе. – Пожалуйста, не заставляй, – ответил ему парень, продолжая пропитывать подушку слезами и вырываясь из его хватки. И Юнги все понимал. Чонгук считал себя всего лишь хорошей заменой, получасовым развлечением, которое, по его мнению, могло помочь отпустить мысли о таком ненавистном Чимине, который стоял между ними стеной. И только Юнги знал, что никакая это не замена, что сейчас, на этом диване, он был именно с Паком. Он никогда не будет ассоциировать этот секс с Чонгуком. Как бы это не было отвратительно больно. Чонгук подтянул к себе плед, укрыл дрожащие ноги и шмыгнул. Юнги видел в нем разочарованного ребёнка, который долгое время не верил в свое взросление. Того самого невинного и чистого, которого реалии судьбы сбросили прямо на острые пики потерянности Юнги. И пускай Чонгук любил его слишком сильно, такое – нельзя отпустить просто так. Юнги помнил, как Чимин отзывался о людях, что остались на улице, без дома и документов. Помнил, как этот светлый человечек пытался помочь всем, кто казался ему обделенным этой жизнью или просто несчастным. Он помнил, как Пак приучал и самого Мина к такому образу жизни, обнимая какого-либо сотрудника, что выходил из кабинета начальства опущенным, или делясь своим кофе с вредным и невыносимым по утрам Тэхёном. Сейчас в такой заботе нуждался Чонгук. Юнги это всецело ощущал, и просто не мог противиться. Сам Чимин где-то в глубине его сердца подсказывал ему: Мин подтянул к себе сопротивляющегося парня, приобнял за плечико и натянул плед повыше. Чонгук прижался к нему, словно только об этом были все его последние мечты. Он не мог просить ни о чем другом, но гордость все ещё была немножечко выше. – Если ты думаешь, что после этого я смогу сделать вид, что между нами ничего не было и обращаться с тобой, как со старшим братом, – сдавленно проговорил Чон, сворачиваясь в клубок, подтягивая к себе колени, – То, прости, я правда не смогу. Если хочешь, я уйду прямо сейчас и никогда больше не появлюсь. Наверное, так будет лучше для нас обоих. Юнги взглянул на него. Слишком беззащитный. Хотя бы ради Чимина и его жизненных принципов, что цеплялись за сознание Юнги так крепко, он должен позаботиться о Чонгуке. – Только попробуй, – тихо сказал Мин чужим голосом, который они оба так хорошо знают.