Всё, что от тебя осталось

      Он смеется.       Юнги не может оторваться от звучания его голоска, эхом отдающегося от стен звукозаписывающей студии. Даже этот смех, срывающийся с почему-то бледноватых губ, звучит настолько профессионально и выкатанно, что можно прямо сейчас вставлять в легкие на подъем синглы.       Юнги не помнит, когда в последний раз посвящал кого-то в свои рабочие «выходные» и рассказывал, что занимается сведением записей, подрабатывает мелким и низкооплачиваемым продюсером, который после выпуска очередного сингла, получает не малые деньги. Все песни местного творчества, имеющие кредиты загадочного «Agust D» захватывает внимание слушателей.       Мин в своей студии даже хранит парочку старых газет, где желтая пресса пыталась вычислить, кто же скрывается за этим ником. Однако, все их выводы скатывались в невнятную жижу, из которой не вытекало ничего логичного. Они просто искали не там, пытались разрыть прошлое в известных кругах музыкантов и продюсеров, не подозревая, что все лежит на самой поверхности. Рабочий его ник, как некогда известного журналиста Кореи – Suga.       И дело не в том, что ему нравилось быть черной лошадкой в этих бессмысленных гонках или в нелюбви к открытости и известности. Дело в том, что он тоже придерживался известного столпа: «искусство не продается». Ему не хотелось той известности, обратной монетой которой будут восторженные, но фальшивые взгляды, обращенные к нему. Он этого дерьма наелся еще в годы работы на телевидении. Больше желания нет.       Ему хотелось чего-то настоящего. Отдаленно напоминающего Чимина, который сейчас с интересом разглядывал каждый уголок этого уютного пристанища «начальника-отшельника Мина». Это прозвище придумал ему сам Пак, проваливая очередную попытку вытянуть Юнги раньше положенного из офиса или нарушить его «выходные» в студии. Чтобы не быть голословным о своей занятости, Мин и притащил его сюда.       И немного, чтобы полюбоваться. Но Чимину знать об этом необязательно.       Он стоит сейчас немного сонный, наблюдает через плечо за бегающими на экране ползунками и хочет выяснить, что каждый из них значит, но упорно и вежливо молчит. Юнги буквально своим изгибом плеча ощущает, как разрывает парня сзади от интереса, а потому сдается и ласково прикрывает глаза.       Он ловким движением разворачивается на своем профессиональном стуле, сбивает Пака с его хрупких и стройных ног, тут же позволяя ему промять своей округлой задницей не пол студии, а его коленки. Доля секунды, а раскрасневшийся Пак неуверенно ерзает на коленках своего начальника – который сегодня выглядит совсем не как начальник в своей растянутой толстовке салатового цвета – и пытается не обращать внимания на удовлетворенную лыбу Мина, который тот теперь тянет за спиной. – Хён-ним, ты не можешь вот так… – пытается слезть с колен Пак, хотя явно этого не хочет. Мин это замечает и только сильнее прижимает к себе юнца, перехватывая его рукой поперек талии. Он делает вид, что он тут главный, он тут властный. На самом же деле, лишь исполняет желания Чимина – и так было всегда. – Студия чья? Моя. Стул чей? Мой. Ты сейчас на чьих коленях? На моих. Следовательно, из этого всего, я могу сделать вывод, что я могу вот так, – просто заключает Мин и продолжает работать, но теперь не молча, а поясняя каждое свое действие.       Чимин расслабляется через долгих десять минут увлеченной работы, и только теперь может спокойно вслушиваться в сводимую мелодию. Юнги ощущает это как только маленькая ручка перестает беспокойно теребить ремешок его часов.       Пак имеет неосторожность один раз подсказать, что следует увеличить удары семплов на низах, чтобы звучание казалось более глубоким, чем выводит Юнги из привычного рабочего состояния, в котором хоть ядерный гриб за спиной – лишь бы закончить шедевром. Юнги ударяется своим взглядом в приоткрытые губы Пака, когда тот, пользуясь минутой промедления, осторожно забирает мышку из рук и сам настраивает необходимые параметры.       Он готов смотреть на него вечность, но звук почему-то искажается. «Вот и все, хён-ним» сказано уже не так мягко, с радиопомехами его старенького диктофона. Юнги хмурится и долго всматривается, пытаясь понять, что же именно сейчас идет не по запланированному воспоминанию, но лишь слышит очередное: «Я скрываю такую гору секретов и тайн, что ты с литром виски не разберешься».       Он ловит эфемерный поцелуй около макушки, ощущает легкость на своих коленях, синхронную с тем, как Пак покидает их насмешливо. Смаргивает слезы с уголков глаз и встречается взглядом с потерянной карей бездной перед его лицом. Вновь Чонгук, вновь непонятно откуда взявшаяся его промозглая квартира, вновь это сочувствие, которое было пропитано тонким сиропом непонимания ситуации. Он окончательно вернулся в себя и свой разум (если он все еще может так считать), когда диктофон, включенный им, начал озвучивать ничего не значащие уже слова начальства о предстоящих на неделю выпусках редакции. Юнги убавил звук и нашел в себе силы наконец-то осознанно взглянуть на Чонгука. – Это… – неуверенно протянул Чонгук и почти рефлекторно, они оба в этом уверены, обхватил дрожащее запястье Мина – Да. Это его голос и это всё, что у меня осталось. Такие дурацкие эмоции, которые совсем не вязались никогда в его представлении со взрослым и статным мужчиной. «Всё, что у меня осталось» – сказано было самым тихим шепотом, но их обоих оглушило. Душа Юнги сейчас кричала слишком надрывно, у Чонгука от этого крика по коже пробежались мурашки. Оба они сейчас понимали, насколько глубокими были испытываемые чувства, но оба не хотели с ними мириться. Чонгук – потому что понимал, что никогда не сможет добиться таких же. Юнги – потому что такие чувства потерял и больше никогда не обретет. – Зачем ты записывал, – уже отрешенно бросил парень, но в нем все еще чувствовалась дрожь. Кажется, Юнги по тонким связям передавал свое состояние всему живому и неживому в этой комнате. – Ты же помнишь, что как-то раз он пропал. Тогда чуть не уволили, только чудом удалось его отстоять, – тормоша свои воспоминания, тихо проскулил Юнги, – Вот тогда я понял, что не вынесу, если от него не останется совсем ничего. Знаешь, как предчувствие. Чонгук бросил ему его одежду, тихо скомандовал: «Одевайся, это невыносимо слушать в четырех стенах и сидя», а после удалился в коридор, чтобы достать верхнюю одежду и обувь. Юнги, находящийся в своих раздумьях, выполнил все приказанное на автомате. Отрезвел только от свиста ветра в ушах, бьющего по нежной коже лезвиями. Глаза моментально заслезились, и он был уже не в силах понять, от ветра это или от всей каши из чувств в его сознании. – И поэтому ты стал записывать? Как ты выбирал моменты? – Поэтому я начал записывать, – вторил ему Юнги, сжимая в руках покрепче диктофон с остановленной речью начальства, – Не знаю, просто в какие-то моменты рука сама тянулась к записи. Теперь уже не уверен, что это было правильным решением, но, если у меня отъедет крыша, я буду довольствоваться этим в своем тихом уголке, где меня никто не найдет. Мин уже долгое время думал об этом. Снять где-нибудь домик – благо, его состояние позволит ему сделать это – уйти в отшельничество с головой, сжечь все симки и выбросить все телефоны. Оставить только этот диктофон с этим таким нужным голоском. Он каждый раз думал, что это позволит ему наконец-то обрести долгожданный покой. Мысль о том, что это ненормально и ему нужна квалифицированная помощь отбрасывалась тут же на задний план. Он удалил запись с голосом начальника, потому как ни к чему уже было, и мгновенно пожалел. Наткнулся на то острое и терпкое, к которому следовало бы готовиться долгое время. На то тяжелое и смутное, что просто так не вынести. Что даже с «литром виски» не вынести.       По крышам тихо барабанит дождь, что идет в разрез с солнечным рассветом, который они сегодня встретили. Дробь эта больше похожа на пулеметную, потому что попадает ровно в середину лба его раскалывающейся от мыслей головы. Юнги бросает незначительный взгляд в сторону киоска, куда спустился на пару минут, в тапочках и шортах, чтобы купить сигарет на еще одну бессонную ночь.       Он видит перед собой силуэт. В буквальном смысле, потому что этот парень худеет, кажется, на глазах. Еще с месяц назад, в той самой студии, стройные ножки занимали большую часть его бедер. Сейчас, он уверен, если провернет такой же фокус еще раз, парень сможет поместиться на одной его ноге, и ему будет совершенно комфортно.       По его трясущимся плечам скатываются злосчастные холодные капли, ветер теребит легкую ветровку голубого перламутрового оттенка. Волосы все еще пшеничного цвета, от чего руки так и тянутся зарыться в них. На секунду Мину кажется, что это просто сон, что он все еще в своей постели, пытается закинуться таблетками от бессонницы, но не выходит.       Но лишь секунду, потому что сам Чимин подходит к нему на негнущихся ногах и утыкается холодным мокрым носом в грудную клетку.       Юнги в ступоре ловит его при неудачной попытке свалиться без сознания в свои объятия. Ничего не понимает, но прижимает к себе слишком сильно, как будто готов защитить от сотни воинов прямо в это мгновение. Пак задыхается от объятий и чего-то еще, но показывать не собирается. Он лишь жмется сильнее, он пытается заглушить внутреннюю боль физической. Если бы мог, давно бы вжался так сильно, чтобы переломить себе ребра. – Ты чего тут делаешь, котенок, – нелепое прозвище, придуманное в секунду какими-то не менее нелепыми ассоциациями, – Пойдем домой.       Он пытается тянуть мальчишку за плечи, но тот неистово сопротивляется и уходит в другую сторону, уводя Юнги по лужам в тапочках прочь от его собственного дома. На секунду у Юнги перед глазами показалась та же дорожка, но сухая, без следов дождя, а на ногах – дорогие лакированные туфли. Но он сморгнул эту навязчивую реальность, снова ударяясь в тот вечер.       Чимин плетется по безлюдным улицам, тянет за собой ничего непонимающего Юнги, который безвольно подчиняется этому порыву. Он просто не может сопротивляться, когда парень напротив выражает такую бурную гамму эмоций. У него внутри по ощущениям черная дыра и не меньше, потому что Мина самого засасывает, и он не обращает уже внимания.       Не обращает внимания и в тот момент, когда Пак щелкает кнопкой домофона и поднимается на шестой этаж одним взмахом крыла. Только удушающее чувство в груди, потому что у Юнги дома лифт, ему такие дистанции преодолевать ни к чему, он стар для подобного. Вкупе с отсутствием любви к спорту в нем отсутствует понимание ситуации.       Потому что пошарпанная дверь впускает его в слишком теплое помещение с желтоватыми лампочками. Нет практически ничего – дверь, прихожая только для одного человека с маленькой тумбочкой для обуви. Юнги ставит свои вымокшие напрочь тапки на полку и немного хмурится – маленькие желтенькие кеды стоят рядом. Он, конечно, не эксперт, но у Чимина нога явно не настолько миниатюрная.       Чимин, видимо, тоже не особо понимает, почему поступает именно так, но не сопротивляется. – Мы дома? – тихо спрашивает Юнги, все еще ощущая тепло дрожащей ручки в своей руке.       На чужой голос рефлекторно отзывается Чимин, начиная дрожать еще больше. И он не может понять, от промозглого ветра, слишком быстро сменившегося теплотой помещения, или от подкатывающих к горлу слез. Скорее всего, второе, потому что на этот раздражитель в лице Юнги, из комнаты высовывается маленький солнечный комочек.       Юнги теперь теряется вовсе. Потому что ребенок тихо шмыгает носом и утирает заново появляющиеся слезки в огромных даже для такого возраста глазках. Она утыкается в свои ладошки и повторяет: «Тебя опять будут обижать, да?». Юнги только переводит замыленный взгляд на Чимина, который в свою очередь разводит руками и смотрит в ответ, просто не в состоянии успокоить ребенка.       Все приходится брать в свои руки. Слышится легкий шелест одежды, а Юнги присаживается на коленки перед малышкой, заходящейся в слезах еще сильнее от этой близости. – Тшш, смотри, что у меня есть, – он достает из кармана шорт лимонный леденец, который когда-то дал ему Чим на прогулке.       Ребенок приоткрывает только один глаз, неловко переминается с ноги на ногу и посматривает на Чимина, который все еще в прострации опирается на стену лопатками и ничего не может ответить сестренке. Юнги кажется, что того сейчас просто переломит от какого-то странного чувства внутри, смутно похожего на боль, но сначала нужно успокоить Ёни, ведь Чимину она гораздо важнее, чем он сам. – Бери, Чимин не против, он не будет ругаться, – добавляет Юнги и чуть ближе тянет ладонь с конфеткой.       Малышка быстро схватывает леденец и тут же засовывает себе в рот, придерживая ладошкой, лишь бы никто не украл предложенную ей любимую сладость. Она уже не смотрит с таким диким страхом в глазах, изучает короткими и острыми переглядками. Юнги протягивает к ней обе руки и улыбается максимально комфортно, вспоминая улыбку матери, когда та еще была жива. – Пойдем ко мне, Ёни. Я даю тебе честное слово ордена котиков, что не буду обижать Чимина. И тебя не буду обижать.       Девочка заинтересованно изгибает бровь. Чимин делал точно также, когда Юнги делал что-то совершенно несвойственное ему и удивлял своего подчиненного. Только сейчас Мин понимает, насколько сильно Ёни похожа на своего старшего брата: такие же светло-голубые глазенки огромного размера, такие же мягкие и закругленные черты лица. Только волосы иссиня-черные и шелковистые, поблескивающие на свету. Она тянется к мужчине и комфортно располагается у него на руках.       Мина удивляет. Обычно дети с трудом идут к незнакомым людям, но видимо не этот ребенок. Что-то в ее глазах слишком взрослое и умное не по годам, а значит она привыкла к подобному. Юнги лишь бегло смотрит на припавшего к стене Чимина, который благодарит его одними глазами и начинает медленно скатываться на пол по стенке. Юнги на мгновение ощутил, как сам стал присаживаться также. Перед глазами стоял знакомый подъезд, медленно уезжающий в его сознании и взволнованный голос «Хён?», который перекрывается детским милым лепетом: «а ты расскажешь мне про орден котиков, Оппа?»       Он трясет головой, чтобы получше запомнить эту нежность в сказанном слове. Но девочка расценивает это как угрозу, извиняется и склоняет голову, добавляя испуганное: «Извините, я просто не знаю вашего имени…»       Юнги усаживает ее на кровать в спальне, сам садится рядом. Девочка трет глазки и зевает в полумраке – дико устала за сегодня, и по ней это видно. – Все хорошо, не бойся. Меня зовут Юнги, – тихо говорит Мин и утыкается губами в макушку ребенка, тут же подставляя ей под спину подушку.       Маленькая расслабляется от тепла, нахлынувшего на нее неожиданно, и сворачивается в клубок на подушке. Все еще боится, но где-то далеко-далеко понимает, что, если этого дядю привел Чимин, значит ему можно доверять. Если этот дядя не обидел ее Чимина, значит он точно не обидит ее. Она не прижимается к нему, но Юнги и не настаивает. Ему главное, побыстрее уложить солнышко спать, чтобы вернуться к Паку в коридор и растормошить его.       Он слышит тихие задушенные всхлипы с коридора в этот момент. Кажется, Чимин кусает себя за руку, чтобы вновь не напугать сестренку. – Юн…ги, как-то сложно, - зевает еще раз Ёни и тоже прислушивается. Но Мин перебивает слезы своего маленького Чимина, чтобы не усугубить ситуацию, каким-то нелепым рассказом про орден котиков. – Знаешь, мы противостоим ордену песиков, потому что… они слишком громко лают и мешают нам спокойно нежить пузико на солнышке, – он несет совершенную ахинею, полную чушь, но маленькая верит, потому закрывает глаза и в последний раз зевает перед тем, как провалиться в сон. – Я буду звать тебя Ги, ты хороший, – уже во сне шепчет малышка и отворачивается на другой бок, скользя по подушке.       Юнги укрывает ее одеялом и возвращается в коридор, где на полу в конвульсиях бьется Чимин. Он молча душит себя слезами, лишь бы не напугать сестренку. Мечется, как раненый зверек по полу, и пытается разбить голову об угол. Мин понимает, что тут уже не успокоить лимонным леденцом, потому осторожно присаживается на корточки и касается плеча.       Сначала невесомо, отчего парень начинает заходиться в истерике сильнее. Потому Мин давит сильно и вжимает в пол. Он прижимает Чимина к полу, пока тот окончательно не ослабляет хватку и не начинается просто плакать, без попыток покалечить себя сторонними предметами.       Юнги одним рывком поднимает его с пола, прижимает к стенке и берет его тонкое, искаженное болью личико в обе руки. – Смотри на меня. Посмотри мне в глаза, – тихо шепчет Юнги, получая в ответ только «нет», показанное одной головой. Он плачет настолько сильно, что успокоить кажется совсем невозможным, потому Юнги идет на отчаянный шаг, за который определенно точно получит по своему лицу.       Он резко тянется вперед и прикасается губами к губам Чимина. Одно мгновение, за которое он успевает ощутить все эмоции, словно лучший проводник: боль, страх, отчаяние, нежелание жить, любовь слишком огромную для такого маленького и хрупкого парня. Он успевает ощутить запах моря и кофе, привкус меда и ментола, который срывается одним незначительным движением, отводящим подбородок в сторону.       Поразительно, но действует. Чимин смотрит на него без тени слез, но с непониманием и немного страхом. В нем теплится какая-то странная надежда, которую Юнги расценивает как собственную победу. Он человек не глупый, прожил на этом свете по меньшей мере на семь лет больше этого ребенка, а потому понимает все чувства, проявляемые к нему, которые так неумело прикрыты какой-то нахлынувшей бедой. – Ты… – Спокойно, я просто хотел, чтобы ты успокоился. Ничего так не избавляет от слез, как шоковое состояние. Как видишь, сработало.       Он отстраняется и тянет за плечо Чимина в сторону зала. Теперь, когда оба Пака находятся в более или менее спокойном состоянии, Юнги позволяет себе оглядеться.       Перед глазами махонький зал с минимальным убранством: диван молочного цвета, игрушечный столик, за которым сидят куклы. Юнги уверен, что они ненамного меньше самой Ёни. От этой мысли губы сами растягиваются в легкой улыбке. Он представляет себе вечерние чаепития, где Ёни разливает из чайничка по маленьким кружечкам чай, который нужно представить. Первым всегда наливает старшему брату, потому что очень любит его, затем куклам и только оставшееся себе.       Чимин замечает направление взгляда и тоже улыбается. – Да, мы часто играем за этим столиком. Я думаю, она будет хорошей хозяйкой, – Чимин тут же меняется в лице и утыкается в свои ладони, заходясь повторно в плаче, – Точнее была бы…       Юнги хмурится, силясь осознать, почему «была бы». Почему про эту маленькую солнечную девочку он говорит в подобном ключе, но давить не собирается. Видит, как Чимину сейчас тяжело. Он один не справляется с этим грузом, потому и привел Юнги сюда, хотя никогда не собирался нарушать их «чисто рабочие» отношения. Раз за разом нарушая.       Он кладет руку на трясущееся плечико и сжимает посильнее. – Хей, котенок. Я могу тебе чем-то помочь? – все же решается спросить Мин. Он жалеет об этом в то же мгновение, когда Чимин вонзает в него острый, словно иглы, взгляд. – Даже я не в силах себе помочь, Юнги. Даже я, – он прикусывает губу и упирается взглядом в черное табло телевизора, пытаясь разглядеть в нем себя, – Ёни три года, я оформил ее на себя, как опекун. Поэтому я просил у тебя так много работы. Мне нужен был достойный заработок, чтобы разрешили провернуть это.       Юнги рефлекторно напрягается. Он всегда считал Пака маленьким мальчиком, еще совсем нетронутым этой жизнью, но теперь этот образ стал потихоньку смываться, а новый – вырисовываться на обратной стороне его век. Этому мальчику явно нужна была помощь уже много-много лет, но он никогда не позволял себе обращаться за ней. – При оформлении ей нужно было пройти медицинский осмотр. Мы прошли, но кардиолог выставил ей врожденный порок сердца. Необходима операция, иначе она не доживет даже до пяти. А у меня просто нет таких денег… Я такую сумму даже не представляю.       Он протягивает Мину бумажку с баснословной суммой денег: 18 150 000 вон. Видя испуганный взгляд Юнги, Чимин лишь сильнее заходится в слезах и зажмуривает глазки. Он как ребенок надеется, если он не увидит этот мир, то и мир не увидит его, не продолжит избивать его настолько сильно. – Чимин, успокойся, – Юнги в этот момент решил, что просто не может дать заднюю. Он осознает, что теперь ответственен за этих двух малышей, а потому, как можно спокойнее заявляет, – Мы соберем эту сумму. Какой срок у нас есть?       Чимин вытягивает шею и по-детски смотрит на Юнги. В нем сейчас ведется ожесточенная борьба, которую Мин никак не может понять, а потому только протягивает ладонь Паку в надежде на то, что он примет эту «руку помощи». Чимин же непредсказуем, как солнце в дождливый день. Он шарахается от ладони и вжимается в спинку дивана. – Хён-ним, я благодарен, я знал, что вы благородный человек, но… Я не могу, это так много… – Чимин, дело сейчас касается не тебя. И это не просто сумма денег, которую я вдруг хочу засунуть тебе в трусы, – Юноша тушуется от осознания, что Мин понял все его мысли. Тот действительно думал, что это просто продажа себя и своего тела в рабство, потому что за такую сумму иначе не рассчитаться, – Дело касается Ёни, и ты не можешь позволить ей умереть просто за свою гордость. Нелепую, причем, потому что я ничего от тебя не требую.       Чимин сдается и подползает ближе к Юнги, он утыкается к нему в плечо и тихо плачет. Юнги сморгнул соленую влагу с глаз, протянул ладонь и зарылся ей в мягких волосах. Они были значительно длиннее, чем ожидалось. Запах какой-то выпечки и трав сменился побелкой и сыростью, а желтоватый свет, мягко ласкающий глаза, вдруг стал синими и холодным. Перед ним на коленях сидел Чонгук, прижавшись к его груди. Он также тихо плакал, как маленький Чимин, поэтому реальность и воспоминания путаются перед его глазами. Диктофон зашелся в истошном визге, сигнализируя о том, что кончилась зарядка и отключился, окончательно возвращая Юнги в реальность. – Хён, прости меня. Прости, прости, прости… – тихо шептал Чонгук, пытаясь поднять почти распластавшегося по полу подъезда Юнги. Мин же уже трезвым взглядом обвел знакомые стены и вздрогнул. Он находился в подъезде Чимина прямо сейчас, отчего по телу бегали огромные мурашки. Он выволок своего младшенького на улицу и встряхнул. – Хей, за что ты извиняешься, Гуки? – постарался спокойно спросить он, но чувство ответственности и беспокойства за младшего долбило по стенкам головного мозга. – За все. Я ведь так глупо ревновал тебя к Чимину, я не могу понять, почему он лучше, почему ты так любишь его. Я вставлял ему палки в колеса, я делал ему еще больнее, чем ему было, – он зашелся в приступе плача, – А он только ярче улыбался мне. Юнги прижал к себе своего Чонгука. Он снова был ведомым чужими руками, потому не своим голосом тихо сказал. – Все в порядке, Гуки. Он знал, что ты не от ненависти к нему себя так ведешь. Все в порядке, пошли домой.