Всё, что от тебя осталось

Дом встретил необычным теплом. Юнги никогда не ощущал ничего подобного в своей квартирке и только потому начал любопытно осматриваться и елозить носом по воздуху, принюхиваясь, стараясь понять, точно ли в свое жилище он попал. Но ничего необычного рецепторы не уловили: горячий воздух из теплого шкафа для обуви со специальным противогрибковым порошком, лавандовый освежитель воздуха, сработавший прямо сейчас, пугая Чонгука, который еще не привык, и какой-то цветочный освежитель, которым он стирал все свои простыни, отчего запах тянулся по квартире. – Тепло, – хмыкнул больше для самого себя Мин. Он отметил про себя, что слишком долго находится в реальности. В последние месяцы воспоминания про Пака настолько заволакивали все его существо, что он уже не отличал их от происходящего в текущий отрезок жизни. Он порой пугал сотрудников редакции, спрашивая: «Хей, Нэн, когда ты перекрасилась? Еще вчера у тебя были фиолетовые волосы?» Но Нэн только крутила пальцем у виска, выходя из кабинета начальника, потому что перекрасилась она полгода назад. Он сам себя иногда пугал, когда смотрелся в зеркало и вместо прежних округлых щек или весенних веснушек находил там острые скулы со впалыми щеками и уже не аристократическую, а немного болезненную бледность. Но не сейчас. В последние два дня он, конечно, ударялся в свое забвение, но все было спровоцировано им самим, происходило по обоюдному с его головой желанию. Такое чувство, будто его собственный организм вновь стал ему подчиняться. Пугало, но Юнги отдаленным уголком своей души радовался этому. Он застыл в коридоре, не зная, что делать. Дома было тепло, на кухне горел приглушенный свет (все-таки установить круговые выключатели с регулировкой уровня освещенности было хорошей идеей), шумел чайник, а на сковородке уже что-то шкварчало. Странное ощущение какого-то уюта. Да, наверное, «тепло» подходит к этой ситуации больше всего. Он молча поставил диктофон на зарядку, бросил на него еще один жалостливый взгляд, который перебило чувство победы над ним. Он буквально захотел ухмыльнуться тому, что стал сильнее какой-то железки с устройством воспроизведения внутри – что ж, возможно, все еще не вернулось в непривычно-адекватную колею. Юнги вернулся на кухню, отодвинул молочного цвета стул с высокой спинкой и сел, прижимаясь к ней грудью. Он обнял спинку стула обеими руками и уставился из-под темной челки на спину Чонгука, который напевал известную им обоим песенку из детства. Часто Мин замечал, как малец исполняет эту незатейливую считалочку, когда очень увлекается работой, и это заставляло его самого вспоминать беззаботное и счастливое детство в Тэгу, у бабушки. Чонгук двигался в ритм своему голосу и кидал друг за дружкой резанные овощи на сковородку, от которой начинало тянуть сладковатым приятным запахом. Аромат, проникая в носовые пазухи, заставил расслабиться и прикрыть тяжелые веки, все еще зудящие от нахлынувших сегодня слез. Юнги плакал особенно много в психиатрическом, после него старался сдерживаться, а потому отвык. – Тепло, – бездумно повторил он про себя, подавляя зевок и открывая глаза, лишь бы не уснуть сидя на кухне. Чонгук закинул последнюю порцию овощей и прикрыл сковородку крышкой, поворачиваясь к хозяину квартиры лицом. Он ударился взглядом в нечто расплавленное по стулу, мягкое и податливое, ничем не защищенное и не ожидающее нападения. Юнги был сейчас максимально уютным со стороны: расслабленные плечи, опущенный на спинку стула подбородок, от чего щеки стали не такими худощавыми, мягкие сонные черты лица и уставший, но пустой взгляд. Он наконец-то не выражал боли, за что Чон готов благодарить всех старых и новых богов. – Ты вообще знал, что у тебя есть функция подогрева полов? – ухмыльнулся мелкий. Юнги заметил, как младшего буквально колыхало от непреодолимого желания подойти поближе, оказаться рядом. Но он сдерживал себя, понимая, что ни к чему не приведет. Внутрь его желудка снова пробралось что-то острое, отдаленно напоминающее застоявшуюся желчь. Он готов был отдать все, что у него есть: деньги, работу, прошлое, настоящее и будущее, лишь бы все оставалось на таком уровне уюта и комфорта, как секундой ранее. Он готов был даже разбить свой диктофон об пол, лишь бы всегда наслаждаться пустой головой. Но сейчас его начало грызть чувство вины. Скорее всего, он никогда не сможет принять вот эту реальность, где не нужно себя корить за что-либо, где не нужно сожалеть об ошибках прошлого, где тебя безгранично любят, и ты готов любить в ответ. Он немного поежился, ощущая, как к пазухам подкатывают слезы, ведь он не так давно находился в таком уютном состоянии, но с другим человеком, в другое время. И он пока что не готов был принять тот факт, что жизнь не остановилась в то мгновение, а стремительно летит дальше. – Чонгук, – тихо проговорил мужчина, поднимая взгляд на младшего. Тот стоял совершенно непоколебимой стеной. Кажется, кинь ему под ноги гранату, и он не шелохнется. Хмыкнет напоследок и покорно примет эту участь, – Я… Но договорить ему не дали. Юнги буквально налетел в глазах напротив всеобъемлющее понимание и осознание, как на штыри с заточенными краями. Сбило с толку, от чего морщинка пролегла меж сведенными бровями. Чон только покачал головой, как марионетка, улыбнулся слишком смазано и криво, а затем устало ткнулся в свои ладони. Мин не понял – собственные это слезы в уголках глаз, или действительно чужие ладошки сейчас мелко подрагивали. – Только не вслух, – почти умоляюще попросил он и нашел в себе силы поднять взгляд. Он резко дернул головой, смахивая челку в бок, и прошелся языком по пересыхающим от нервов губам, – Я все прекрасно понимаю. И не было необходимости подтверждать это. Юнги действительно видел, что парень все понимает: и нежелание Мина расставаться со своими призраками прошлого, и отсутствие любви, и потерю связи, и разницу в возрасте, в понятиях и даже долгие годы будущего смирения. Он все понимал, осознавал и принимал таким, какое оно есть. Эти чувства просто не могут быть поняты Юнги прямо сейчас, потому что такой силы они ему встречались только раз. Этот раз закончился неудачно. Следующий Юнги просто не переживет. – И тебе это нуж- – Да. Как отрезал. У обоих не осталось сомнений, что все останется на прежних местах, ничего из этой квартиры уже не уберется и не денется. Юнги оставалось только принять этот факт и тихо смириться с чувством поедающей его изнутри самоненависти и угрызений совести по отношению к младшему. Он осознавал, что в скором времени его ленивая натура закопает и эти чувства, найдется сотня отговорок и утешений для самого себя, чтобы это не чувствовать. Но пока что принял решение просто смириться. В конце концов, если Чонгук поможет ему справиться и отпустить, он уже готов примириться со всеми последствиями. А дальше… а как жизнь повернется. Юнги просто чертовски устал. Он уселся за стул адекватно, когда перед ним оказалась тарелка с аппетитным рагу. Такое готовила его бабушка в какие-то незапамятные времена. Он помнил, как летним вечером приходил уставший после работы, плюхался на лавочку, обтянутую вязаным ковриком, и смотрел на тянущийся в темноту двор. За воротами домика, на улице, играли дети. Один из них, пухленький и вечно пыхтящий, постоянно пробегал мимо всей этой кучи малы из деревенских мальчишек, когда видел возвращающегося по главной улице с работы мелкими шагами уставшего Юнги. Чон вваливался во двор Минов без разрешения буквально через пять минут после самого хозяина – знал, что уже никто даже не обратит внимания, и приземлялся рядом с ним. Чувство было похожее. Юнги осознавал даже тогда, что никогда ничего не получится и не могло бы получиться, но он был благодарен этому ребенку за то, что тот помогал бабушке по дому, участвовал в семейном быте, приносил своему взрослому другу ароматный чай, заваренный еще утром из собранных трав и просто слушал рассказы о том, как прошел этот скучный и долгий день в местной амбулатории за заполнением кучи бумаг. – Да, я тоже часто вспоминаю лето в Тэгу, – кивнул Чонгук, отправляя в рот стручок зеленой фасоли. Он выглядел сейчас как в то легкое на подъем детство: довольный, жующий и мечтающий. – Я задумывался вернуться туда, поднять бабушкин дом, оборвать все связи с обществом и удариться в земледелие. Выращивать клубнику, а? – слабо улыбнулся Юнги и подковырнул палочкой кубик сладкого болгарского перца. Они оба отметили про себя, что впервые Юнги так спокойно рассуждал о будущем, не беспокоясь о том, что что-то не получится, что-то где-то оборвется. Он действительно расслабленно опирался на мечты, а не на долговечные и убедительные догмы. Но еще не все записи на диктофоне были прослушаны, не все прошлое было перевернуто вверх дном, чтобы принять его спокойно, а потому он от этого спокойствия дернулся и проглотил кубик перца непрожеванным. – Все возможно, подумаешь об этом, когда тебе будет сто лет, – стараясь расслабить и успокоить, тихо засмеялся Чонгук. – О, не сомневайся, мне по ощущениям уже в три раза больше. Дальше ели под ненавязчивые разговоры о каком-то незначительном. В основе – про дела редакции, про Тэхёна, который недавно разнес стеллаж в коридоре, за что огребал от всех уборщиц до конца смены и ходил красный словно итальянский томат. Все это казалось таким маленьким и бестолковым, что просто не могло задеть ни одну сторону двух многострадальных душ. Посуду никто не вымыл по окончанию. Чонгук предусмотрительно замочил тарелки – дальновидный пацан, практичный, за что ему завтра утром скажут спасибо. Сейчас слишком тяжело подобрать какие-то слова с непривычки. В его доме уже давно никто не хозяйничал, даже курьеры оставляли его заказы с едой около порога, не решаясь проходить. О включенном подогреве и вовсе было принято решение забыть, потому что в холоде тяжелее вспоминать что-то, тяжелее думать, потому Юнги просто не знал, как себя вести сейчас и чего вообще от него ждут. Он, улучив момент, когда Чон замешкался в своем смартфоне, слабо хлопнул его пару раз по плечу и ткнулся носом в это самое плечо, пробормотав неразборчивые слова благодарности за ужин. Юнги не был уверен, разобрался ли друг в его комках слов, вывалившихся изо рта, но был абсолютно убежден, что каждый его жест расценят правильно. Не прогадал, кстати, потому что Чонгук улыбнулся и бросил что-то про должок и ужин в ресторане. Переместились в зал. Снова на исходные позиции: Чонгук залез в кресло и подобрал ножки, скрещивая их, Юнги – на диван, стоящий перед креслом. Ничего не предвещало беды, но в руках у последнего оказался заряженный наполовину диктофон. Этого должно хватить, чтобы дослушать самую чернь того, что осталось в границах отношений с Паком. – Ты уверен, что сегодня, хён? – тихо спросил младший тут же прикусив нижнюю губу. Он неожиданно для самого себя проявил эту слабость, за что готов был отвесить себе пощечину, но Юнги это всецело понимал, потому как палец предательски соскальзывал с кнопки воспроизведения. Неужели ему впервые страшно столкнуться со своим прошлым? – Боюсь, если я не прослушаю все сейчас, я не решусь больше на это никогда. Но если ты... – Нет, давай. Давай разберемся с этим. И Юнги безмерно благодарен ему за это, потому что иначе все вернулось бы на круги своя. Все за эту ночь перемешалось бы в его чугунной голове и заставило сомневаться в реальности происходящего, где он начал потихоньку возвращаться и… отпускать? Да, наверное, так. Просто не верилось, что он вообще на это способен.       Перед глазами закрутилась какая-то маленькая песчинка, тут же застилая все происходящее вокруг. У Юнги мутнеет взгляд, когда он видит перед собой вымокшего насквозь Чимина. В этот раз не дождь привел его в подобное состояние, да и улыбка на лице более солнечная. Он смеется почти как Ёни, да и ничем почти не отличается от нее.       Все началось с нечаянно пролитой на футболку Юнги кружки воды, когда Чимин от неожиданности налетел на него утром. Видимо, юноша забыл, как вчера вечером разрешил Юнги остаться, а тот и не захотел покидать эту уютную квартирку с желтоватым светом ламп несмотря на то, что не закрыл на ключ дверь своей квартиры – выходил то на пять минут.       Юнги в долгу оставаться не хочет, а потому поднимает вверх указательный палец, произносит «Ван момент» с жутким акцентом, пробивая на улыбку, и набирает в рот остатки воды из кружки. Чимин застывает в ожидании, потому что выглядит Юнги очень презентабельно, как будто сейчас толкнет предвыборную речь и не иначе. Но тот, не извиняясь перед годами эволюции и природой, создавшей его с генетической точки зрения идеальным существом, фонтаном выплевывает все содержимое на ничего непонимающего сонного Чимина. Тот пищит, пытается закрыться руками, но ничего у него не выходит. Он уже стоит мокрый наполовину, с потекшей тушью и расползающимися в улыбке губами.       Месть очень сладкое блюдо, но не такое сладкое, как победа. Потому никто из этой нелепой игры не хочет выходить проигравшим. Расскажи кому подобное – покрутят пальцем у виска: двое взрослых мужчин сейчас стоят у краника с водой на кухне и плещутся друг в друга из кружек, даже не пытаясь укрыться. Смех отталкивается от стен, заливает все вокруг приятным теплом и заставляет верить в то, что все в теории может быть хорошо.       На практике же в кухню почти заваливается Ёни, таща за собой по полу мягкого плюшевого зайца светло-голубого оттенка. Любовь к голубому цвету в этой семье виднеется издалека, потому что все, что могло и не могло имело самые разнообразные сочетания и оттенки голубого: занавески, простыни, посуда, скатерти и полки. Теперь еще и игрушки. Махонькая потирает глазки кулачком и застывает перед дуркующими парнями.       Но вместо ожидаемого смеха заходится в слезах. Юнги от неожиданности роняет кружку на пол, от чего та разлетается на осколки. Это действие только усугубляет ситуацию, потому Ёни бросает игрушку, самоотверженно встает между взрослыми – ближе к Чимину – и выставляет ручки вперед. Она зажмуривает глазки и только иногда поглядывает на стоящего в недоумении Юнги. – Ты чего, малыш- – Ты обещал, что не будешь обижать Чимина! – жалобно скулит малышка, бросается к брату и обнимает его, такого же оторопевшего, за ногу. Она хватается ладошкой за домашние шорты Пака и начинает сильнее шмыгать носом.       Пак поднимает сестру на руки и пытается заглянуть ей в глаза, так как только это успокаивает его малышку. Ёни сначала упрямится, не желает успокаиваться, но затем покорно распахивает огромные голубые глазенки. Взгляд ее мечется от Юнги к Чимину. Взгляд, наполненный жалостью или страхом – Юнги не успевает разобрать. – Хей, Ёни, тише, – Пак целует ее в макушку и поправляет выбившуюся прядку за ухо. Она выглядит сейчас еще меньше, чем обычно, отчего у Юнги сжимается что-то на уровне сердце, – Меня никто не обижал, Юнги-хён просто играл со мной.       В глазах непонимание. У Юнги, кстати, тоже. Ёни уже второй раз за второй день проливает слезы потому, что кто-то может обидеть ее брата. Выдумать сама никак не смога бы, следовательно – либо лицезрела сам факт «обиды» Чимина, либо последствия. Возможно, кто-то из взрослых просто запугал ее этим, как пугают бабайкой, но это меньше всего походило на правду. – Иг-грал? – тихо спрашивает она и виновато поджимает губки, опускает голову. Она все еще не готова принять, что ошиблась, но активно старается, - Простите, Ги-оппа. Я д-думала, вы как- – Ёни, – предупреждающе обрывает ее Чимин своим строгим тоном, от чего та вовсе сжимается и просится опустить ее на землю.       Чимин покорно выполняет ее просьбу и отправляет девочку в ванну, чтобы та умылась и переоделась. Не умеет он долго злиться на нее, а потому какое-то время сидит на корточках и смотрит вслед босым ножкам, шлепающим по линолеуму. Он неосмотрительно прижимает руки к груди, когда поднимается с пола, мокрая футболка прилипает к его телу, а взгляду Юнги открывается солнечное сплетение. Вернее, огромный желтеющий синяк на его месте.       В горле все сводит от саднящей ненависти к тому, кто это сделал. Неважно, кто это был. Юнги уже готов размозжить его череп об маленькие иголки. Невозможно? Юнги попробует. Слишком мучительно и долго – то, что по рецепту прописано. Он закрывает дверь за Ёни и молча тянет Пака за плечо, прижимает его к стенке и смотрит самым недобрым, но обеспокоенным взглядом. Он мечется по лицу Пака, которое приобретает такие же нотки испуга, как у Ёни пяти минутами ранее.       Теперь Юнги убежден еще больше в том, что кто-то с небольшой периодичностью любит пересчитывать ребра Пака. В глазах напротив на секунду мечется животный страх, а затем осознание, что он сам выдал себя с головой.       Чимин с самого начала догадывался, что Юнги может докопаться до самой его сути, почти не притрагиваясь. Чимин для него был чем-то вроде... фисташки. Вроде в скорлупе, вроде прячется надежно. Но поддается даже если просто ногтем прижать. Раздражает, что с ним кто-то может вот так легко справиться, а потому он тяжело вздыхает и отдергивает футболку, которая так предательски раскрыла его удачную игру в счастливого человека, которого ничего не касается, кроме проблем со здоровьем сестры.       И Юнги бы продолжал верить в этот спектакль, потому что Чим слишком солнечный для такой тяжелой жизни. – В байки про хулиганов ты, конечно же, не поверишь, – гулко отзывается Чимин и отталкивает Юнги от себя одним рывком. Он слишком сильный, и это уже служит сигналом к недоверию. – Верно мыслишь. Скажи мне правду, пожалуйста.       Юнги непривычно умоляет. Он не верит, что собственный голос срывается в подобный тон, потому как раньше никогда себе слабости не позволял. Но рядом с этим парнем все в его жизни менялось и становилось не таким, каким он привык видеть. Чимин будто бы призма, через которую все видится вверх тормашками. – Окей, я сплю с людьми за деньги в ночных клубах, чтобы заработать, потому что три работы мне уже недостаточно. Да, помимо редакции я работаю в студии записи вторым голосом и убираюсь по ночам в двух моллах.       Он, кажется, пытался выдать эту информацию максимально точно, но как можно быстрее, чтобы не растягивать и не разжевывать. Он одним движением просто выплюнул огромное пушечное ядро на стол, а Юнги сейчас предстояло его каким-то образом проглотить и смириться, потому что теперь он тоже в это посвящен. – А синяки… – А попался один, который не захотел платить.       Чимин смотрит куда-то в пол. Глаза прикрыты спадающей вниз чуть вьющейся от влаги челкой, а в уголках маленькие капельки кристально чистых слез. Его руки и ноги напряжены настолько, что он сейчас способен своей статистической работой мышц проломить кухонный стол и пол заодно. Юнги хочется хотя бы что-то сделать, но он просто не понимает, что именно в такой ситуации делать вообще. – Ну? Где осуждение? – нетерпеливо бросает Чимин и срывается с места. Он вихрем подлетает к Юнги и хочет вцепиться ему в лицо ногтями. Он за минуту меняется до неузнаваемости, только мужчину это нисколько не пугает. Только вызывает еще большую жалость. – Не будет осуждения.       Вот так просто ломается вся агрессия в глазах Чимина. Он не понимает, куда именно девать нерастраченную энергию, руки начинают дрожать, а потому он начинает болванчиком скакать рядом с Юнги от мелкой дрожи по его тоненькому и худому телу.       Мин прижимает его к себе крепко, но осторожно, чтобы не причинить боли. Он цепляется за комочек спутавшихся на затылке волос, осторожно распутывает его кончиками пальцев и ведет ими вверх до самой макушки. Чимин начинает задыхаться от слез благодарности, но лишь улыбается куда-то в ключицу Мина. Его впервые, кажется, ценят. – Осуждения не будет. Но с завтрашнего дня ты перестанешь это делать, потому что теперь тебе с деньгами буду помогать я.       Чимин только кивает быстро-быстро и много раз, пытаясь сдержать эмоции, но только сильнее заходится в слезах. Эти слезы в момент перетекли с его ключицы куда-то за десять метров от него. Юнги показалось, что в помещении стало на десять градусов теплее, а одежда в момент оказалось сухой. В уголке плакал вопреки всем желаниям не Чимин, вдруг изобретший телепорт и оказавшийся за пару мгновений так далеко. – Прости, хён, – вытирая свои щеки рукавом рубашки, взмолился парень и запрокинул голову, рассматривая потолок и надеясь, что слезы наконец-то зальются обратно в резервуар. Если для Юнги вошло в привычку проливать иногда, ну хотя бы раз в месяц, цистерны слез на все предметы своего обихода, то для Чона это было чем-то новым. Юнги может по пальцам пересчитать, сколько раз тот плакал за свою сознательную жизнь (с момента встречи в Сеуле, в Тэгу этот пацан ревел чаще, чем дышал). А еще Юнги хочет и может завести дома цветы, потому что так от его слез будет хоть какая-то польза, хоть землю поливать будет. Он улыбнулся мыслям, представляя себя, сидящим над горшком с какой-нибудь пальмой, поливающим ее слезками, и попытался разглядеть дальний уголок своего зала. В комнате неожиданно стало темно – на вечернее небо опустились тучи. Когда глаза привыкли к освещению, он вычленил худощавое тельце на неудобном кресле, что сидело прижавшись к холодной стене и скрутившись комочком. Чонгук в процессе прослушивания тихо пропитывал слезами декоративную подушку. Видимо, ее придется выжимать после окончания этого сеанса причинения себе почти физической боли. Мину впервые захотелось это прекратить раньше, чем собственная крыша начнет отъезжать, потому что теперь с ним страдал еще один человек, который как и Юнги, не мог сдерживать слез, когда из динамика диктофона начинал говорить знакомый им обоим голос. Когда же этот голос переходил в поток неразличимых благодарностей или слез отчаяния, у всех в радиусе, наверное, километра начиналась великая депрессия. Но дело было начато. И прекращать сейчас было равно тому, чтобы перечеркнуть их совместный успех в изначально невыполнимой миссии. Потому он только глубоко вдохнул, как перед нырянием и почти негнущимися пальцами сжал диктофон. – Переползай на диван, мелочь. Там холодно, – тихо бросил Юнги, пытаясь вытрясти из своей головы навязчивые слова Чимина, которые еще тогда показались ему где-то не сходящимися в показаниях, – А слушать еще много. Мы еще не дошли до его браслета.