Всё, что от тебя осталось

      После того, как собрали осколки разбившейся кружки и отвели довольную Ёни к соседской девочке этажом выше, они вооружились калькуляторами, кипами бумажек и документов, засели на полу в зале и принялись вести тяжелые подсчеты.       Необходимо было в ближайшее время собрать 18 500 000 вон. Конечно, врачи давали срок целый год, но Чимину хотелось как можно быстрее справиться с этим диагнозом, чтобы забыть обо всем, как о страшном сне. Пока мужчина перечитывал договор с медицинской организацией, проверяя все юридические неточности, Чимин тихо рассказывал о том, как уже давно начал замечать у Ёни какие-то отклонения. – Она, знаешь, не может долго играть, – глядя куда-то чуть выше плеча и отстегивая-застегивая кнопки на своем широком браслете, однако, не поднимая рукава свитера, говорил Чимин, – Ну, знаешь, не как все дети. Обычно в ее возрасте энергия бьет ключом, а она хочет, но часто просит перерыв, чтобы отдохнуть.       Юнги старался одним ухом уловить суть рассказа, а другим, про себя, разобраться в юридических терминах. Никогда он не любил эту волокиту, даже на работе старался ее избегать, но сейчас старался быть максимально объективным. Он хотел бы проводить эту деятельность, требующую серьезной концентрации, в тишине, но понимал, как сложно сейчас Чимину, потому изредка даже поднимал на него глаза или вставлял что-то похожее на «О, правда?» или «Боже, бедная малышка». – А когда только-только начала говорить, и родители начинали ссориться, она постоянно клала свою ручку где-то около солнечного сплетения и говорила, что ей больно. Я еще тогда начал быстро ориентироваться. Одевал ее, собирался и выходил на улицу. Я слишком сильно ее любил и люблю, чтобы терять из-за бессмысленных ссор.       Чимин выглядел сейчас подавленным. Его эмоции на лице сменялись одна за другой: нежность и радость от воспоминаний, какой Ёни была малышкой, и горечь вкупе с тяжестью, когда разговор касался родителей или их отвратительного, неправильного быта. Юнги еще не осведомлен, что вдруг случилось с матерью и отцом, Чимин начинает сильно нервничать (особенно при упоминании отца), потому Мин не пытается даже давить. Когда-нибудь Пак сам проболтается, а Юнги уцепится клешнями и вытянет всю нужную ему информацию. – Мы с ней могли часами ходить на улице. Я тогда уже подумал, что можно начать подрабатывать. Расклеивать листовки, пока вожу коляску по улицам. Наше положение уже тогда скатывалось в никуда.       Мин подходил к концу прочтения, и он все внимательнее вслушивался в слова Чимина. Он знал, что, если не трогать говорящего, он может заговориться и болтнуть чего-то лишнего. Никаких неточностей в договоре не было, составлен он был юридически верно. Организация предоставляла за эту сумму операцию, содержание в палате, пропитание и обеспечение медикаментами на время реабилитации. Это лучшие условия, которые могли бы быть. Что тоже наталкивает на определенные мысли, ведь обычному подростку с улицы такого не предложат. Но говорить пока что он ничего не собирается, Чимин слишком импульсивен и доверчив, он сам себя выдаст. – Я помню, как на все заработанные гроши покупал ей смеси. Мама уже не могла ее кормить, рак напал на то самое чувствительное – на грудь. А я не мог потерять их обеих, понимаешь? Зачастую, я сам не ел, лишь бы покормить Ёни или купить что-нибудь маме.       У Чимина дрогнула рука. Он сильнее затянул ремешок на браслете и отчего-то неприятно оскалился. Обычно так реагируют на физическую боль, но Мин и об этом узнает чуть позже. Самое время начать проявлять уважение и эмпатию к ситуации, чтобы Чимин не подумал, что ему бумажки гораздо интереснее истории.       Мин отложил в сторону договор и мягко склонил голову набок, не прерывая, но делая самое участвующее в проблеме лицо.       Чимин тихо шмыгнул, не смотря на своего товарища. Но он чувствовал исходящее от Юнги тепло и поддержку, заметил даже отложенный в сторону недочитанный (Юнги специально не перевернул последнюю страницу) договор. Это только подливало масло в огонь воспоминаний.       Юнги и сам не знает, что именно толкает его так поступать. Никогда он не был тонким психологом, чтобы разбираться в людях настолько хорошо, но отчего-то сейчас прекрасно получалось вывести Чимина на чистую воду, не прилагая никаких усилий. – У… отца, – он прикусил щеку с обратной стороны, – Не могу. У Уёна было достаточно денег, его фирма имеет такой оборот, что не снилось большей части Кореи. У него куча зарубежных контрактов, которые стягивают все деньги в его бюджет. Но он не обеспечил маме достойное лечение и уход.       Чимин наконец-то застегнул браслет на последнюю запонку, поморщился и сильнее опустил рукав свитера. У Юнги вырисовываются догадки на этот счет, но он только про себя напрягается. И имя это крутится на языке какой-то горькой точкой… – Подожди, – не выдержал Юнги и столкнулся взглядом с ухмыляющимся Чимином, – Ю Уён? Крупнейший официальный дилер автосервиса Кореи?       Чимин только кивнул и отвернулся к окну. Слезки начали скатываться с его лица тонкими, но безудержными ручейками от упоминания полного имени.       «Что-то здесь явно не чисто. Фамилия другая. Не хочет называть отцом» - думает про себя Юнги, но продолжает только молча покусывать ноготь на большом пальце, как делает всегда, когда напряженно думает и пытается свести концы с концами. – Я знаю, почему ты так смотришь. Да, он отец только для Ёни. Она до недавнего времени носила его фамилию, но я добился лишения родительских прав и оформился как опекун, а потому мне разрешили дать свою фамилию ей. Теперь она Пак Тэён.       Он говорит это с такой гордостью в голосе, что Мину не хватает усилий, чтобы сдержать улыбку. Чимин выглядит таким взрослым сейчас, весь его образ в голове Мина перевернулся, как только он появился в этой квартире. И из маленького ребенка тот быстро превратился в мужчину, старше его самого в моральном плане.       Юнги понимает, что ему предстоит еще во многом разобраться, потому как должно быть объективное объяснение ненависти к отчиму и тому, почему такой влиятельный человек не может оплатить операцию своей родной дочери. Ко всему прочему, должны быть причины, по которому даже такого влиятельного человека лишили родительских прав. Чимина придется еще множество раз раскрутить на какие-то признания, но сейчас он уже не готов говорить. Прозвучал «щелк» ручкой. Синхронно с тем, как Юнги начал перемотку записи на диктофоне. Дальше не было ничего интересного, только шебуршание листов бумаги и чирканье ручками, в которое они пытались посчитать, какими средствами обладают на данный момент и сколько еще им не хватает. Слезы давно застыли на его щеках, а воспоминание не было вшито в реальность. Он лишь думал, представлял себе образы, пытался уловить запах комнаты или Чимина после душа, потому как обливание водой тем утром даром не прошло, и им вслед за Ёни пришлось умываться и переодеваться. Но не получалось. Юнги немного коробит эта деталь. Он все время, вслушиваясь в слова Чимина на диктофоне, вспоминая предыдущие и последующие реплики, видел только Чонгука перед собой. Чонгук, кстати, выполнил его просьбу, перебрался чуть ближе, но остался сидеть около другого подлокотника дивана, не нарушая личного пространства Мина. Они сидели, укрывшись разными пледами. Чонгук старался не прикасаться своими замерзшими ступнями к ступням старшего, но иногда не успевал убрать ножки, когда Юнги дергался от воспоминаний. Юнги чувствует холод чужих ног даже сквозь два пледа, шипит и тихо тянется со своего места. Одному всевышнему известно, как не хотелось подниматься, и все его тело вдруг стало слишком подвержено земному притяжению. Но он все же смог найти в себе силы, и теперь плетется к шкафу с вещами, которые он уже сто лет не надевал. Либо не нравились, либо стали слишком стары для почти директора редакции. Он выудил оттуда свой длинный черный свитер, который на память очень нравился Чону, в котором Мину чаще всего закатывал рукава, чтобы не выглядеть так глупо, старые спортивные штаны в тон и какие-то дурацкие носки с оленями, оставшиеся после нового года. Весь комплект швырнул на диван и вышел в коридор, опираясь обеими руками на трюмо с зеркалом. Видеть себя сейчас не хотелось, он опустил голову и разглядывал полочку с косметикой и какой-то уходовой дрянью, которую купил, по ощущениям, еще в прошлой жизни. Никаких звуков не последовало, отчего Мин готов башкой биться об эту полочку. Почему все необходимо проговаривать? – Гуки, не заставляй меня зайти и переодеть тебя, как малое дитя, – угрожающе тянет Юн из коридора и для подтверждения своих слов отталкивается от трюмо, встает на пороге зала и опирается плечом на стенку. Однако, смотрит он в другую сторону. – Но почему я должен переодеваться? – канючит Чонгук, однако угрозе верит и начинает расстегивать пуговицы на рубашке. Мину впервые в голову бьет осознание, что хочется посмотреть. Не потому, что ему интересно, как малец изменился за год, как это бывало летом на речке, а потому, что ему интересно, остались ли какие-то следы после бессовестного поступка старшего. Но он сдерживает себя. Младший не жалуется – и слава богам. – Не дури, мелочь, – огрызается Юнги, но безобидно. В голосе больше не чувствуется угрозы, когда он поворачивается и натыкается на домашнего Чонгука, сидящего на краешке дивана и надевающего новогодние носочки. В глазах у мелкого благодарность. Юнги только ухмыляется этой молодости. Как все-таки все у них легко получается: выставить Мина властолюбцем, сильной личностью, которой страшно не подчиниться. И выпрашивать у него каких-то приказов в угоду всем. И Юнги, вроде как, наделен определенной властью, и эти мальцы получают то, что хотят без угрызений всякой совести. – Ты тут уже второй день спать собираешься и всё не в домашнем. Мне потом простыней стирать в два раза больше, имей уважение к хёну. – Имей увазение к хьёну, – передразнивает его Чонгук, когда Юнги заползает снова на диван. Первый получает подушку в лицо и тихо смеется, но затыкается. – Я… мы можем продолжить? – спрашивает Мин. Он молча слышит какой-то звоночек и отмечает родившуюся в себе надежду на то, чтобы это воспоминание было таким же, как предыдущее. Чтобы оно осталось в пределах его головы, и он мог в течение всего прослушивания видеть перед собой младшего, пытающегося отвлечь себя от слишком глубоких раздумий и мрачных мыслей. Чонгук, оказывается, все время делал что-то руками: складывал из уголка простыни розочку, приводил в порядок свои ногти, пытался заплести косичку сначала из бахромки пледа, а потом и самому себе. Выглядел он потешно, даже не задумываясь, что Мин способен видеть перед собой в моменты воспоминаний. Интересно наблюдать в такие моменты за человеком, ведь он в такие моменты естественен, как будто сам с собой. – Да, давай. Кажется, Чонгуку уже не меньше его самого интересно разобраться в произошедшем. Потому что Пак пропал слишком резко. Никто из редакции до сих пор не знает ничего, кроме конца истории. Но как бы Юнги не старался, это воспоминание сильнее его.       В нос бьет запах свежей краски и лака для работы по гравию. Голову забивает монотонный гул толпы, который вопреки ожиданиям расслабляет и вытряхивает все остальные мысли прочь. В зале с идущим мастер-классом полно детей с родителями, и Юнги думает, что сейчас ничем не отличается от мамочки в углу, которая пришла с подростком сюда.       Чимин, конечно, уже как лет пятнадцать не ребенок – если исходить из рассказов о его жизни, он вообще никогда ребенком не был – но он все так же радуется каким-то мелочам, мелко пружинит около предметов, которые захватывают его интерес, и потому он даже кисточку в руках не может ровно держать, внимательно смотря на куратора их группы.       Юнги просто пришла от балды идея вывести этого парня куда-нибудь, чтобы разбавить гнетущую обстановку подсчета финансов для операции Ёни. У Чимина было не так много источников дохода, он полагался только на официальную работу в редакции, остальные его денежные средства должны были обеспечить едой хотя бы Ёни. У Юнги же дела обстояли сложнее, ему пришлось попотеть над вычислительной техникой, ведь несмотря на то что у Мина были какие-то свои сбережения, он не мог в ближайшее время вывести их со своих счетов без больших потерь.       Совесть начинала потихоньку сгрызать его за это, но Чимин всецело понимал это и не требовал. Чимин вообще в целом ничего от Юнги не требовал, только мельком поглядывал на операции, выполняемые в телефонных банках и брокерских счетах Юнги, и-то из чистого интереса.       Денежные махинации всегда утомляли его, и потому он, отложив калькулятор в сторону, помассировал медленно виски, нашел в интернете приглашение на бесплатный мастер-класс по рисованию на камушках и потащил «свой прайд» на прогулку.       Ёни, сидя в кругу таких же малышей, была счастливее их всех. Чимин поглядывал иногда на их группу и каждый раз убеждался, что с сестренкой все в порядке. Ну, вымазалась правда немного краской, но это ничего, отстирается! Она была в самом младшем звене, где почти к каждому ребенку был приставлен куратор, который помогал выбирать цвета, прорисовывать мелкие детальки и превращать детские каракули в своеобразные шедевры для их возраста.       Они же с Юнги сидели неподалеку и рисовали на камушках побольше, размером с ладонь. И им уже никто не помогал, поэтому приходилось справляться своими силами. И если у Чимина были какие-то природные таланты к рисованию, то у Мина они отсутствовали вообще всегда. О чем говорить, если единственная тройка в аттестате об окончании учебы в Институте культуры была по эскизу.       Юнги решил нарисовать на своем квадратном булыжнике ночной город. Вроде, в теории, все казалось простым – замажь его весь черным цветом, нарисуй точки-звезды белым цветом, а оттенками синего нарисуй параллелепипеды – крыши домов. Но что-то пошло не так даже в момент закраски черным цветом фона, потому как слои ложились неравномерно.       Юнги был сосредоточен и даже не обращал внимания на то, что рисует там у себя Чимин, выбрав булыжник поменьше и треугольной формы. Когда Луна, нарисованная им, получилась размером в три раза больше крыш домов, хотелось психануть и бросить все прямо в куратора, который не обращал никакого внимания на «неудачника-Мина», коим он себя успел окрестить. Чимин среагировал быстрее, перехватил заведенную за плечо руку, отложил свое творчество и переполз к старшему почти на коленки.       Чимин, когда увлекался чем-то, был почти неудержим в своем энтузиазме. Юнги-то, конечно, все равно, что будет думать о нем толпа. У него репутация уже лет десять держится на успешном уровне, многие люди более старшего возраста даже иногда узнают в нем паренька из новостей, а в остальном знают из многих интервью в газетах. Но даже она может треснуть под гнетом традиционного общества их страны, которое не приемлет нетрадиционных отношений. Юнги про себя тихо молился, чтобы их посчитали братьями.       Чимин, перегнувшись через руку хёна и почти улегшись на него, помог замазать неудачную Луну, нарисовал тоненькой кистью ровный пропорциональный остальному рисунку кружок. Мелкий подсказал, какие кисти лучше выбирать и как правильно мазюкать, отчего стало заметно лучше получаться. Он даже краски помог смешать правильно, чтобы раскрасить дома. И Юнги было реально удивительно, откуда столько талантов в этом маленьком человеке. Куда столько помещается? Он на эти вопросы ответов не знает, но точно уже знает, что, если даже у младшей сестренки получится лучше, чем у Юнги, он убьется об собственный «шедевр». Благо, камень будет тверже его головы уж точно.       Когда все было закончено, он покрыл камушек тонким слоем лака. С этим проблем не возникло, потому что лаком он дай боже в деревне наработался в свое время. Ёни тоже подбежала к ним с пятью маленькими камушками, на которых были нарисованы различные животные.       Маленькая распорядилась своим богатством как продуманная и дальновидная личность. Юнги она вручила камушек с котиком, чтобы тот поставил у себя в штабе и, когда Ёни подрастет, принял ее к себе. Чимину она подарила самый большой из имеющихся камушков, на котором нарисовала лисичку. По ее словам, брат очень похож на это хитрое, но доброе животное – Мин с ней, кстати, согласен. Себе младшая Пак решила оставить камушек с золотой рыбкой, потому как: «Я всегда хотела себе золотую рыбку! Но Чимин сказал, что за ней сложно ухаживать!». А еще два оставила на всякий случай, вдруг захочется с кем-нибудь подружиться.       Пак же почему-то все не заканчивал, глядя на свой камушек, хотя время мастер-класса подходило к концу. Чего-то не хватало по его мнению, и он решил представить свое творение на суд двух самых близких ему людей. На треугольном камушке был нарисован вечерний пляж: желтоватый песок, отделенный тонкой перламутровой линией от моря. Само темно-синее море с пенными волнами и красного цвета закатное небо с тоненькими облачками.       Чимин же не был так прост. Он, последовав лучшим примерам из мастер-класса, использовал объемные детальки в своей работе. На желтую краску – песок – он добавил мелких бусинок и небольших ракушек, тем самым оживляя картинку еще больше, но ему и этого было мало, потому сейчас они все втроем таращились на камушек под грозный голос куратора. – Кораблик! – почти в голос воскликнули Мин с Ёни, которая удобно уселась на его ноги, сложенные в позу лотоса. – Точно, и как я сам не додумался…       Пак схематично набросал лодку, а затем три палочки, тянущиеся вверх. Посетовал немного на то, что поспешно сделал небо красным, отчего уже не получится сделать алые паруса и придется красить их белым цветом. Лаком покрыл наспех, когда куратор уже начал ходить по рядам и собирать остатки материалов.       Теперь картина была готова полностью. «Прайд», как выразился Юнги ранее, был чертовски доволен собой, складывая камушки в специально приготовленную для этого коробочку. Они прибрали за собой место, отдавая материалы куратору. Ёни смешнее всех поклонилась строгому на вид мужчине в возрасте, благодаря за интересный мастер-класс, и тот растаял буквально на глазах, предлагая малышке какую-то конфетку. Они уже собирались выходить из зала, как вдруг на небольшую сцену пустили свет прожекторов, а в центр вышел смутно знакомый Юнги человек.       Он как-то не особо заинтересовался, сделал несколько шагов в сторону выхода, но почему-то не заметил сбоку Чимина. Тот остался стоять, как вкопанный, и смотреть прямиком на сцену самым ядовитым взглядом из всех. Мин мог бы поклясться, что он никогда не видел большей злобы и откровенного отвращения на нежном паковском личике. – Я хотел бы поблагодарить всех, кто участвовал в мастер-классе от нашего центра, – громогласно начал вещать грубый и прокуренный голос со сцены, а в голове у Юнги начали медленно крутиться шестеренки, – Хочу напомнить, что акция «Эскиз жизни» направлена на помощь фонду онкологических центров страны. Все работы, которые вы сочли нужным нарисовать и подарить нашей фирме, мы отправим в хосписы Кореи, дабы радовать пациентов. Сегодня вы сделали благое дело, спасибо вам за это.       Мужчина развел руки в стороны, но остался на сцене. Он остановился полубоком к своему помощнику, и Юнги только сейчас отошел от транса. Он, как в замедленном кино, перевел взгляд на Чимина, который вытянулся по струне. Парень смотрел на сцену с нечитаемым выражением лица, и Юнги действительно кажется, что младший сейчас готов убить человека. Ни то, что готов… он уже продумал план и готов его осуществить, совершить месть Ю Уёну.       И если его реакция была понятна. Если его сжатые до белых костяшек руки он мог расценить как ненависть, вросшую корнями в Пака после смерти матери, скоропостижно скончавшейся в ненадлежащих условиях, ведь ее муж не удосужился выделить средства на достойное лечение и продление ее короткой жизни, а теперь распылялся благотворительностью на фонды поддержки онкологических центров. То реакция Ёни была ему совсем не ясна.       Малышка не могла его видеть – рост не позволял. Она слышала только голос. Но она присела на корточки, прижала ручки к ушам и закрыла глаза. Маленькая нашептывала что-то про себя, но в толпе было не разобрать. Юнги вышел из транса окончательно, подлетел к ребенку и взял ее осторожно на руки, прижимая к себе поближе и постарался успокоить. – Только не Чимина, только не Чимина, только не Чимина... – тихо просила она, как будто этот мужчина мог ее услышать, – Обижай меня, только не Чимина.       Юнги прижал ее к себе одной рукой, вслушиваясь в быструю и взволнованную речь, которая по-детски путалась и заплеталась, а второй взял Пака под локоть и начал выволакивать на улицу, сливаясь с толпой, лишь бы Уён их не заметил. Кажется, эта встреча была бы максимально неприятной для обеих сторон.       Однако, что-то странное было в поведении мужчины на сцене. Он, во-первых, сам выступил на незначительном мероприятии, хотя обычно директора посылают на такое своих исполняющих обязанности, во-вторых, он не уходил со сцены, иногда поглядывая в зал, словно кого-то искал.       Разобраться дома. С этим нужно будет разобраться дома.       Юнги одним взмахом руки словил так вовремя подъехавшее такси, даже не стал договариваться о цене – заплатит столько, сколько потребуют. Он усадил на заднее сидение Ёни, пристегнул ее и помог Паку залезть в машину. Парень находился на грани. Казалось, если они сейчас же не окажутся дома, он впадет в панику или агрессию. В любом случае, он разгромит все, что попадется ему под руку.       Тишина в машине была почти звенящей. Юнги казалось, что напряжение на заднем сидении можно ножом резать. Чимин, когда машина вырулила на какую-то оживленную дорогу в центре, настолько сильно перетянул свой браслет, что зашипел от боли и прижал его второй рукой, чем только укрепил мысли Юнги. Ёни сжалась в комочек, опустила голову вниз, прикрываясь коротенькими волосами, и загнанно дышала. Мин расценил подобное поведение, как желание спрятаться. Он вела себя тихо-тихо.       Таксист прибавил звук музыки. Из магнитолы играло что-то из незатейливого джаза, однако с каждой секундой становилось только тяжелее. И Юнги готов был поклониться небу, перекреститься или прочитать молитву на арабском, когда машина остановилась около их подъезда в тот момент, когда Пак уже был не в силах себя сдерживать.       Чимин почти вынес дверь машины, когда неосторожно выпрыгивал из нее. Он схватил Ёни на руки слишком грубо и сильно, отчего у той порвалась маленькая сумочка, зацепившаяся за ремень безопасности. На землю высыпались только что сделанные камушки, резиночки и маленькие игрушки из киндеров. – Ты злой! – начала плакать она, когда Пак даже не остановился после происшествия, подлетая к двери подъезда – Замолчи! – нервно вскрикнул он. Голос оборвался, отзываясь чем-то неприятным под сердцем у Юнги.       Чимин буквально полыхал без огня. Его сжирала агония, от которой он был не в силах избавиться, он был не в состоянии помочь самому себе, потому что на руках сидела такая же беззащитная сестра, напуганная не меньше его самого. Пак готов был сжечь все, что попадалось ему на пути. В том числе и Юнги. Юнги же готов приложить этого неуравновешенного башкой об стенку, чтобы чуть-чуть остудить его пыл. Что-что, а к Ёни он слишком быстро привязался, чтобы позволять обращаться с ней подобным образом.       Ключи от дома, по жанру дерьмовой комедии, были у Юнги, потому что только у него были карманы. Чимин нетерпеливо топал ножкой, пока мужчина собирал все просыпавшееся из сумки содержимое. Вскоре раздался писк Ёни, сопровождаемый потоком слез и истерикой из-за того, что Пак не отпускает ее на землю.       Мин собрал все, что увидел, показал нетвердо стоящей на земле Ёни то, что было в руках, и молча взял ее за руку, не смотря на Пака ни одним глазом. Он бы хотел показать осуждение, хотел бы вразумить его, но в тоже время понимал, что что-то тяжелое гнетет его, проедает изнутри огромную дыру, иначе он не стал бы подобным образом обращаться с сестрой. В этой девочке заключается вся жизнь Пака. По его щекам предательски скатывались слезы, которые он быстро и нервно стряхивал рукавом кофты. Юнги ощущал, как парню хотелось взвыть раненным волком, и совсем необязательно наличие Луны. Он и так справится. – Чимин, давай я отведу Ёни к Сынми? Пусть поиграют, она ей покажет свои камушки, да, Ёни? – Нет, – коротко огрызнулся Чимин, за что получил гулкую пощечину.       Юнги не сдержался. И не потому, что его выводил из себя Пак, а потому, что он хотел хоть как-то помочь, не травмируя еще сильнее эту маленькую девочку, которая была совсем ни в чем не виновата. Она не могла быть в чем-то виновата априори, потому что только три несчастных года назад появилась на свет.       Чимин даже за щеку хвататься не стал, но как будто отрезвел и уже не так мутно смотрел на Юнги. Он сцепил челюсти до скрежета, посмотрел вниз на Ёни, которая не успела заметить, что происходит между взрослыми людьми, пересчитывая свои игрушки, и только потому не испугалась этого нападения на ее старшего брата. На лице Чимина сыграла какая-то чрезмерная нежность, не вяжущаяся с нынешним состоянием, и потому он только коротко кивнул на предложение, а сам скрылся за дверью квартиры.       Юнги договорился со старшей сестрой Сынми, что та приглядит за младшей и даже оставит у себя ночевать, и вернулся в квартиру через пятнадцать минут. В ванне уже журчала вода, из центра играла слишком громкая музыка. И он, конечно, не хотел верить своим догадкам, но все же, даже не разуваясь, двумя большими шагами долетел до ванны и открыл дверь без всяких приличий.       Взгляд почему-то пустился снизу-вверх, как будто не хотел видеть того, что происходит. На кафельном полу, рядом с несколькими каплями алой крови, валялся толстый кожаный браслет. Только сейчас, когда надпись оказалась другой стороной к Юнги, он смог прочитать не привычное и знакомое «I’m fine», выведенное очень странным шрифтом, а «Save me». Чертова символика, которая так подходила Чимину и его жизни.       Ноги были целыми, и потому Юнги не задержал на них взгляда слишком долго. В правой руке было зажато лезвие, которое Пак, кажется, достал из бритвы. Сначала ему показалось, что оно поблескивает красным потому, что его маленький, такой дорогой его сердцу Чимин, испугался резкому появлению хёна и сжал лезвие в руке очень сильно, порезавшись. Но взгляд упал на левую руку, которая была исполосована почти в мясо. Он готов поклясться, что ковырни еще немного лезвием – и кость будет видно.       Шоковое состояние. Он не мог даже пошевелиться, а потому лишь дальше заскользил взглядом. Ходуном ходящая грудь, вздымающаяся слишком быстро. Кажется, Паку сейчас слишком не хватало воздуха, он жадно хватал его приоткрытыми губами. По бледным щекам мелко катились слезы, но он все равно старался сохранять самообладание. Только глаза. Его глубокие голубые глаза сейчас были чертовски пустым. – Прости, я забыл браслет. Только не спрашивай, пожалуйста, ничего. Я тебя в это тянуть не буду, честно. И Юнги не выдерживает. Впервые за долгое время после психиатрички он ощущает настоящую боль, из-за которой хочется сломать себе позвоночник. Только физическая боль такой силы способна заглушить крик его кровоточащей души. Эта фраза второй раз бьется в его сознание за этот день, он слишком слаб для подобного, а потому зажимает кнопку диктофона и с силой трясет головой, чтобы вытрясти это злополучное воспоминание из недр своей больной головы. Он молчит долго. Слишком долго, Чонгук начинает переживать и подкрадывается чуть ближе, заглядывает в глаза своего хёна, пытаясь вычленить их из полной темноты этой комнаты. На удивление, ни одной слезинки. Глаза даже чересчур сухие, потому что Юнги боится моргать. Он боится на секунду прикрыть глаза и вновь увидеть эту треклятую ванную с Чимином в ней, у которого глаза, словно у птицы, впервые покинувшей гнездо, и теперь не осознающей себя и пространство. Боится услышать звук воды и песню какой-то хардкорной рок группы, почувствовать металлический запах крови. – Что было дальше, хён, – тихо спрашивает Чонгук. Он знает, что это не конец истории. Что все закончилось совсем не так, и потому сгорает от интереса. Ему по-прежнему больно, он, в отличие от Юнги, не может сдержать своих слез, но интерес всегда был выше него. – Скорая. Больница. Его зашивали почти два часа. Хотели положить в ПНД, но я заплатил. В нашей стране ужасно любят взятки, ты знаешь, наверное. Юнги говорит отрывисто, лишь бы не наткнуться на что-нибудь тяжелое и не уйти с головой в это воспоминание. Он, если честно, часто подумывал прибегнуть к этому способу избавления себя от страданий, но ему никогда не хватало на это сил. Ему каждый раз было чертовски жалко себя, каждый раз он боялся боли, и только потому считал себя слабее Чимина в миллион раз. Конечно, эти навязчивые идеи продолжали одолевать его еще долгое время, но лежа в психиатрическом, он преодолел все суицидальные мысли. Жизнь подарила ему какой-то второй шанс не для того, чтобы он так по-дурацки перечеркнул все к чертовой матери. И кое-что еще держало его здесь. Но он расскажет об этом Чонгуку чуть позже. – Мы вернулись домой поздно ночью. Я хотел придушить его за подобную выходку, только мысль о том, что я не знаю всей ситуации, останавливала меня. Я усадил его тогда за стол, налил полный граненый стакан соджу и заставил выпить залпом. – А у тебя интересные методы, знаешь, – коротко подмечает Чонгук, не решаясь отползти назад. Он сидит где-то напротив живота Юнги, чтобы в случае чего успокоить накатывающую истерику. Чонгук чувствовал, что Юнги нестабилен прямо сейчас, ему не нужен второй за день срыв, потому что он тоже не уверен, что Юнги его перенесет без психоэмоциональных потер. – Действенные. Он тогда мне все рассказал, – слишком отрешенно бросает Мин, отчего Чонгук конечно же ему не верит. Мину все еще до дрожи в конечностях больно, но он старается. И Юнги с горечью во рту тянется к своему диктофону, переключая длинное воспоминание с того злополучного дня на следующее.