7 дней

Позорно сбежав от Чимина во второй раз, Юнги сильно переживал, потому что если Пак сейчас вновь попытается его остановить, то у него получится. Юн уже никуда не захочет уходить, потому что Пак Чимин к нему не равнодушен и, кажется, хочет быть с ним. Но никто не остановил. Музыкант успешно словил такси и умчался подальше от этого места и человека, которого покидать не хотел. Когда он приехал обратно домой время только-только перевалило за двенадцать. Страх того, что Чимин приедет к нему в эту же секунду не отпускал. Но никто так и не пришел. Бессонницы, к счастью, не было, но спал он беспокойно, постоянно ворочаясь и просыпаясь. Сердце было словно не на месте, в нем поселилась тревожность и предчувствие чего-то плохого. Раннее пробуждение подарило нестерпимую головную боль и разбитость. Ощущение, словно его разорвали на кусочки и оставили самостоятельно склеивать, сшивать ошметки. Юн не солгал, что у него сегодня работа. Каждое воскресенье он подрабатывает в одном из лучших отелей страны, однако ехать туда было еще слишком рано. Это, наверное, странно, но тоски или же разочарования в чем-то он не ощущал. Опустошенность и разбитость – да. Возможно, еще апатию и отстраненность. Его не тянуло на мороженное, фильмы про любовь и меланхоличные рыдания, обернувшись в плед. Ситуацию с Чимином он воспринял как должное, как то, что обязательно должно было случиться. Принял ли Мин Юнги такой расклад событий? Безусловно. А разве у него был какой-то другой выбор? Он изначально знал, что так и будет, но до последнего отрицал, настраивая себя на что-то и ведясь на флирт, забыв, что Мин Юнги – это не навсегда, как хотелось самому, а всего на неделю. Мысли, конечно, еще кружились вокруг чиболя, и они, наверное, еще долго будут возвращаться к нему, однако выбор уже принят. Пережил разрыв с Суён и вот это что-то непонятное с Паком тоже переживет. Поступать решил так, как и в прошлый раз: избавится от всего, что когда-то могло напоминать об этом человеке. Переезжать Мин, конечно, не собирался. Тем более, когда починили отопление и сегодня он впервые за месяц спал, не кутаясь в плед, а развалился на диване, блаженно наслаждаясь теплом, которое любезно дарила батарея. В студии оказалось до неприличия много вещей, принадлежащих Паку. Что же, вот от них-то и решил избавиться Юнги. На дно картонной коробки упал аккуратно сложенный костюм с рубашкой, которые были на музыканте во время раута, одежда, в которую выряжал его Чимин, когда парни прямиком с отдыха на вилле приехали на пару, следом упало пальто в двух экземплярах и две пары обуви. Ноутбук, на котором они писали отчет и который Пак нарочно подсунул Юну, разрешив пользоваться до тех пор, пока он его не заберет. Понятно, что он не собирался его возвращать. Подарил, зная, что ноут Юнги работать уже точно не будет. А еще все шампуни, маски и бальзамы, которые чиболь подарил на следующее утро после раута. Вроде не так уж и много, а ощущение, словно целая жизнь похоронена в картонных стенах. Коробка временно поселилась в коридоре. Чимин придет, обязательно придет. В это хочется верить, хочется еще раз его увидеть наедине. Тогда-то Юнги и вручит этот гроб с воспоминаниями, с припиской, что ему чужого не нужно и громко хлопнет дверью. Уже на выходе Юн вспомнил и о контракте, который так и не прочел. Теперь уже и не хотелось. Задержавшись на пару минут, он отыскал договор и кинул его сверху на коробку. Пусть теперь Чимин читает и любуется. Может даже показывать своим друзьям, чтобы они вместе посмеялись над безрассудством Мин Юнги. Он не против. На работу он все равно приехал рано, чем удивил своего сонбэ и наставника. Обычно, музыкант опаздывал и постоянно жаловался, что приходилось вставать так рано в воскресенье, а тут такое событие, да еще и с закрытым ртом. Переговорив с мужчиной, Юнги вызвался убрать не свой этаж, чтобы загрузить себя работой. Изначально он планировал провести время на кухне, ведь здесь всегда даже разогнуться некогда, но в виду раннего времени она пустовала. Пришлось довольствоваться тем, что было. Только и работа не уняла голоса в голове, которые все продолжали и продолжали говорить о светловолосом парне, напоминать разные моменты и намеренно заставлять скучать по тому времени, когда они были вдвоем, словно оно было не пару дней назад, а вечность. Он успел убрать несколько номеров, прежде чем его приметил Чонгук. Юнги не замечал ничего вокруг себя, рассеянно протирая стеклянный столик, когда услышал позади грубое: – Хэй, Мин Юнги! Юн апатично обернулся, не признав голоса и, наверное, за это и поплатился. Чонгук не стал объяснять свой поступок, не сказал за что он это делает, но догадаться было совсем не трудно. Юнги уже когда-то поставил его на место (чем не повод?), а такое запоминается надолго и прощается очень редко. Чон, не скупясь на силу, припечатал кулак к лицу музыканта, по новой раздирая только-только покрывшиеся корочкой костяшки на напухшем кулаке. – Ну, приветик, Мин Юнги, – змеем прошипел он и изобразил на своем израненном лице что-то наподобие улыбки и оскала. Юнги повело в сторону удара и, не удержавшись на ногах, он свалился на пол, ударяясь о, как оказалось, не такое уж и мягкое кресло. В голове одна сплошная каша и что происходит, и даже кто перед ним, никак не хочет пониматься и приниматься. Это первый раз, когда его кто-то бьет. И знаете что? Это безумно больно. Болит не что-то одно, не там, куда пришелся удар, а все сразу. Чонгук не дает своей жертве даже нескольких секунд, чтобы та поняла, в каком плачевном положении оказалась. Скидывает пальто, небрежно бросая его на кресло рядом и вновь бьет по лицу, нависнув сверху и крепко схватив за грудки рабочей белой рубашки. Не даром говорят, что клин клином вышибают. Как Юнги выпал из мира от одного удара, так за парочку других вернулся. Боль и насилие терпят только в кино и дураки. Юн, конечно, дурак, но не до такой степени. Инстинкты дали свое, и парень довольно резво принялся отбиваться. Синяки и гематомы, заботливо оставленные Чимином, уже расцвели на теле Гука во всей красе, так что пара хаотичных ударов, подарили нестерпимую боль, заставившую отпрянуть и обхватить себя рукой поперек живота. Юнги хотелось всунуть лицо в ледяную воду, потому что казалось, что оно горит. На губах ощущался металлический привкус, а нос дышать перестал, забившись какой-то влагой. И если Чон единично вскрикнул матом и сейчас тяжело дышал сквозь зубы, терпя, то Юнги стонал от боли не стесняясь. Он с трудом повернулся на бок, но это все, на что хватило. Тело словно парализовало. Оно сделалось тяжелым и неподъёмным. Чонгук поддался моменту. Увидев Юнги, перед глазами как на зло возник Чимин. Это он первый ударил, он втянул Чона в драку, которая стала началом чего-то ужасного, что вскоре настигнет его. А потом еще и заботливый папаша… Гук разозлился и вновь захотел ударить по больному так, как в прошлый раз. Чтобы хоть как-то дотянуться и как-то насолить. Раскрасив лицо Мина, чиболь немного успокоился и поутих. Внутри приятное опустошение и мгновение забвения. Легкость помогла встать на ноги и вновь расправить плечи. – Передай своему парню, – надменно начал Чонгук, но быстро замолчал, потому что Мин Юнги пару раз сипло хохотнул. – Это тебе не голубиная почта, – прохрипел музыкант, удивляясь собственной абсурдности и смелости. Ему просто надоели эти богатые идиоты, которые думают, что им все дозволено. Встречаться с себе подобными – пожалуйста, избить кого-то, потому что у тебя плохое настроение – без проблем. – Я. Не. Его. Подстилка. – прозвучало с неистовой злостью, сквозь зубы и с блеском в глазах, что не заставило противника удивиться. Наоборот, вновь пробудило злость. Ему не нравилось, когда что-то шло не по плану, не нравилось, когда кто-то перечил ему и уж тем более не строил из себя героя, находясь в подобном положении. Юнги не собирался подчиняться, и это читалось в каждом его слове и жесте. Он не прибежит к Чимину жаловаться, когда нужно, чтобы все было наоборот. Он попытался встать, опираясь на дрожащие, но крепкие руки. Чонгук помог ему с этим, ухватив за рубашку и потянув на себя, хорошенько встряхнув. – Что ты сказал? – прорычал Чон в лицо. – Послал тебя, придурок, – выплюнул Юнги, запуская все по новой. Гук честно хотел закончить на этом, но Мин оказался мазохистом. Новый удар прилетел в живот, переполовинив надвое, заставив согнуться. Юн неуклюже махнул руками, намереваясь дать сдачи, да только Чон, как и Пак, тоже когда-то там занимался какими-то там боевыми искусствами, потому ловко увернулся и толкнул в грудь, вновь роняя на пол. Теперь он бил без разбора, пиная ногами, куда придется. Юн скручивался, пытаясь закрыться от ударов и схватить за ногу противника, чтобы хоть как-то остановить его. Этот бой вновь завершился проигрышем, когда напрягшееся и парализованное болью тело в очередной раз потянули вверх за рубашку. Голова Юнги безжизненно откинулась назад. И за нее нужно сказать Чонгуку отдельное спасибо. Мыслей о Чимине как и не было. Не было ничего, только одно: все же, Юн не выспался. Это заставило слабо улыбнуться, и эта улыбка не ускользнула от хищного взора Чона. – Не подстилка, говоришь? – прошипел он, хватая за волосы и волоча куда-то. Вновь больно и смеяться уже некогда. Юнги пытался встать и освободиться, но ноги то и дело спотыкались, он падал на колени и тут же вновь пытался подняться. – Мразь, – воскликнул Чонгук, толкая Мина лицом вниз на кровать. – Такой же, как и твой любовничек. Не подстилка его говоришь? Да что ты? Из-за того, что Гук так часто хватал и тягал Юна за рубашку, пуговки на ней не выдержали и разлетелись в разные стороны, оголяя одно из плеч и ключиц, а там – несколько засосов на белоснежной, бледной коже, оставленные на память никем иным как Пак Чимином. И вот тогда-то голову снесло окончательно. Один раз Чонгук уже так наказал его. Наверное, пора напомнить, кто из них находится на вершине, показать его место. Этот урок будет усвоен хорошо, потому что рана с прошлого еще не затянулась. Юнги сопротивлялся, когда Гук пытался вначале расстегнуть, а затем стянуть с него штаны. Брыкался, превозмогая боль, кричал и даже угрожал, звал на помощь, однако на любое свое действие получал неизменно тяжелые и болезненные удары. – Да брось ты, – рычал Чонгук на ухо, старательно пыхча. Все же и у него силы не бесконечные и тело тоже ощущает боль, потому чтобы хоть как-то компенсировать и сохранить их, он навалился всем весом на несчастного парня, топя его в мягкости белоснежно-кровавых одеял. – Чимину подставляешься, а со мной недотрога? – и впился в шею, оставляя свой собственный знак на чужой территории, чтобы разозлить сильнее. Юн заскулил, вздрогнув всем телом и на секунду замерев, крепче комкая одеяло. Чонгук присосался к его шее как какой-то жук и проще было не двигаться, чтобы не было так больно, чем сопротивляться. Однако уже через секунду он вновь забился в агонии, прилагая оставшиеся силы на безуспешные попытки освободиться. Он отчаянно кричал о том, что не спит с Паком, даже пытался сказать, что он не такой, не по парням, напоминал, что они одного пола и это, вроде как, неправильно, но слушать его никто не хотел. В конечном итоге Чонгук даже крепко зажал его рот рукой, чтобы на его крики никто не прибежал. Эта борьба продлилась достаточно долго, прежде чем Чонгуку удалось снять штаны и белье до середины бедра и звучно, ни разу не нежно, шлепнуть по ягодице, отпуская очередной мерзкий и пошлый комментарий. Пальцы что есть силы впились в эту половинку, а следом к ним прижался и сам Гук, вновь заваливаясь на парня всем телом и припадая губами к его уху. Юнги тяжело и шумно дышал и плакал, не переживая о мужской гордости. Слезы, кровь, сопли и слюни – все было размазано по его лицу, однако рука Чона неизменно закрывала его рот, крепко прижимая ладонь. – Расслабься, – выдыхает он на ухо с недобрыми нотками, – расслабься и тебе даже понравится. Так себе пожелание, если честно. Юн завыл еще громче, сжимаясь и вытягиваясь как струна. Угрозы и какие-то неуместные фразы остались позади, теперь в его арсенале только одна мольба перестать и оставить его в покое. Но Чон Чонгук словно не слышал его. Сил совсем не осталось. Юнги их все растратил впустую. Потому притих, переводя дыхание. За что ему это все? Что он такого плохого сделал этим людям? За что они так с ним поступают? Юну просто было плохо от того, что любимая девушка ушла к другому, потому он и съязвил. Но даже и на это можно закрыть глаза, ведь, казалось бы, что может поменять какая-то неделя? Как оказалось, все. За неделю Мин Юнги влюбился в парня, принял это и даже представлял, как это будет в будущем. Но он оказался слишком наивен и беспечен. Он связался не с теми людьми и сейчас расплачивается за это. Чонгук меняет руки, не позволяя Юнги издавать громкие звуки. Юн ощутимо вздрагивает, глаза увеличиваются, а силы и желание бороться получают последний шанс на воплощение, когда влажная рука проходится между половинок, а пальцы даже проникают внутрь, заряжая тело неприятными ощущениями. Он теряется между «пожалуйста» и «не нужно», что утопает в крепко прижатой ко рту ладони, брыкается и ёрзает из последних сил, однако пока Юн переводил дух, этим воспользовался и Чонгук, высвобождая орудие для убийства из тканевых оков и приводя его в боевую готовность, поэтому сейчас он вполне в состоянии сдерживать попытки выбраться. Юнги кричал, срывая горло, когда Гук толкался в него. Шло все туго и тяжело. Даже Чону было больно, ведь стенки давили со всех сторон и не доставляли никакого удовольствия. В случае с Сокджином все было иначе. Его ударили пару раз, и он паинькой повиновался, исполняя все, что прикажут, а здесь все совсем иначе. Попытки сопротивления Юнги оставил в тот момент, когда Чонгук вошел в него полностью, крупно дрожа, нависая сверху. А смысл уже? То, что так старательно защищал Юн было потеряно. Пальцы, что так крепко сжимали одеяло, уже не ощущались их хозяином. Мин замер в напряжении, отчаянно всхлипывая, упираясь лбом в постель. Мерзко и отвратительно. Но, как оказалось, еще недостаточно. Чонгук оставаясь все так же глубоко, оттянул рубашку в сторону, той рукой, которой удерживал парня за спину в районе лопаток и с несвойственной нежностью принялся целовать его плечо и шею. Он не проникся чувствами в этот момент. Сделал он это потому, что жертве нужно было расслабиться просто для того, чтобы Чонгук вышел. Поцелуи сменялись покусыванием, оставляющие небольшие следы-засосы, и медленно подбирались к уху Юнги. – За что я так с тобой? – тихо, уже совсем без злости шепчет Гук, не спеша отстраняясь и выходя. Юнги, кажется, даже не дышит. Не хочет. Не хочет двигаться. Хочет умереть. – Это все из-за него, – признается Чон, нежно целуя в шею. – Потому что ты ему дорог. Если тебя это утешит, то и Сокджин побывал на твоем месте. – и все сразу стало на свои места вместе и с бедрами Чонгука, которые резко подали вперед, вколачивая его вновь до основания и вырывая очередной всхлип-крик. – Так что не держи зла, ладно? – вновь медленно выходит. – Это все из-за него. – и резко входит. Легче от этого не стало, абсолютно. Оперившись рукой в кровать, Чон навис сверху и, двигая бедрами, постепенно набирал темп, выбивая жалкие крики. Кто говорит, что со временем к этому привыкаешь – ложь! Больно было до самой последней секунды. Больно, когда чужие бедра бьются о собственные, а зад раздирают изнутри. Чонгук не щадил его, разгоняясь до максимального темпа. Должного удовольствия от этого он не испытывал, а потому и хотел побыстрее все закончить. Везде все давит и тянет, но на нежности, где обе стороны получают удовольствие, времени не было, да и желания тоже. Толкнувшись бедрами в последний раз, Чон излился внутрь и замер так на несколько секунд. Юн к этому моменту превратился в куклу, реагируя уже не так бурно. Не отреагировал он и тогда, когда тяжесть чужого тела исчезла, уступая прохладе, которая так несдержанно лизнула разгоряченную и покрасневшую кожу. Чонгук на прощание не церемонился. Натянул свои штаны и, ничего не сказав, стремительно покинул номер, хлопнув дверью напоследок. И вот теперь-то Юнги накрыло тяжесть осознания. Упираясь лбом в постель, он подтянул к животу колени и беззвучно зарыдал – больно, мерзко, унизительно. Хотелось уменьшиться до размеров песчинки, чтобы никто больше не увидел и не смог обидеть. Чонгук застыл в коридоре, растерянно глядя себе под ноги и закусывая губу. Даже ему было не по себе. Кажется, что только сейчас до ушей дошли крики и мольба Юнги и спину прошиб холод. Сейчас Чон Чонгук явно переборщил, и он прекрасно понимает это. Да только толку от этого? После драки кулаками не машут. Он хотел вернуться, чтобы помочь, чтобы уже тогда загладить вину и даже возможно вымолить прощение, но ноги приросли к полу, когда двери лифта распахнулись и явили отца. В горле застрял ком. – Отец, позволь мне объясн… – жалко вякнул Чонгук, но папа поприветствовал его мужской затрещиной. – Заткнись, – прошипел он и так же быстро зашагал к номеру, в котором жил Чонгук. Ему ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Тихо прикрывая за собой дверь, Гук неуверенно прошел внутрь. Папа уже скинул с себя пальто и, закатывая рукава бордовой рубашки подошел к длинному торшеру, отключая его от сети и стягивая юбку, а также учтиво выкручивая лампу. Гук замер с глазами полными страха, а после упал на колени с громким стуком ударяясь о пол. – Папа прости меня, – взмолился он, потирая руки, когда мужчина неумолимо стал приближаться к нему. – Папа, пожалуйста. Это было в последний раз. Пожалуйста, папа. Я так больше не буду, честно. Это все Чимин, он меня первый ударил. Папа, я правду говорю. Пожалуйста, поверь мне, – к концу своей речи Чон Чонгук плакал, несдержанно всхлипывая. Совсем как Мин Юнги, не так давно. – Становись, – грозным голосом приказал отец, отказываясь слушать. Выбор у единственного сына семьи Чон невелик. Ослушаться – сродни смерти. Повиноваться – сродни смерти при жизни. Чонгук несколько секунд умоляюще глядит в глаза в надежде увидеть там хоть что-то, что сказало бы, что его любят и это все делается для его же блага, но встретил одну ненависть и злобу на дне темных глаз. Это бесполезно. Просить и умолять этого человека нет смысла, словно он и не родитель ему вовсе, а посторонний, чужой человек, не питающий никаких теплых чувств. Гук уперся руками и ногами в пол, становясь так, словно он сейчас будет делать отжимания, но в отличие от стандартной позы, он поднял ягодицы вверх, становясь вроде как треугольником. Экзекуция началась. – Выродок, – рыкнул отец и не скупясь на силу, ударил сына штативом торшера по ягодицам. – Снова вляпался в дерьмо, – снова удар. – Почему ты вечно позоришь нас с матерью? – удар. – Чего тебе не хватает? – удар. – Сложно быть таким же сыном? – удар. – Сложно быть таким, как сын семьи Пак? – и последний, самый сильный удар. Подобное наказание папа практикует столько, сколько Чонгук себя помнит. Бьет, чем придется, до тех пор, пока он держится в такой позиции. Однако за столько лет он до сих пор не научился терпеть их. Позорно падал на локти или колени и тогда папа отбрасывал посторонние вещи и нещадно лупил и пинал его ногами куда придется. Этот раз не стал исключением. Отец отфутболил сына носком лакированных туфель, заставив его согнуться пополам и завалиться на бок, а затем бил до тех пор, пока не устал. Чонгук ничего не делал. Лежал, подставляясь под удары, и прикрывался руками, сильнее стискивая зубы, чтобы не закричать, и жмуря глаза до цветных пятен. – Пойми, Чонгук, – устало протянул папа, спуская рукава. – Я лучше избавлюсь от такого сына, чем буду терпеть твои выкрутасы. – Он вновь накинул на себя пальто и пригладил руками волосы, поправляя прическу. – Надеюсь, ты усвоил урок. Отцы так не делают. Они не переступают через тело скрутившегося на полу сына и не уходят, хлопнув за собой дверью. Но другого он и не знал. Даже мама не заступалась за него, говоря, что отец знает, как поступить лучше, знает, как сделать жизнь сына беззаботной, знает, как закинуть его на вершину. Все, что требуется от Гука так это слушаться и терпеть. Ну вот и началось. Его личный Ад предстал во всей красе. Чонгуку нужно быть тише воды и ниже травы, чтобы не расстраивать родителей. И он постарается ради них. Даже если они его не любят, он любит их. Его личных Дьяволов и Карателей.