7 дней

И вновь мир словно перезагрузился и даровал новый период. Новую неделю. Это априори говорит, что стоит оставить все тяготы, переживания и стрессы там, вместе с воскресеньем, и начать дышать по-новому, смотреть на мир по-новому, жить по-новому. Мин Юнги действительно стал дышать, видеть и чувствовать иначе. С пробуждением ничего хорошего с ним не произошло и мозг не обновил настройки, удаляя вирусные, плохие файлы. Он, кажется, застыл, отказываясь хоть как-то способствовать нормальной жизнедеятельности. Утро ничем не отличалось от предыдущих, разве что Юнги делал все, не вникая в суть происходящего. Он встал под первый будильник, учтиво отключая и остальные, лениво и с превеликим трудом встал с неудобного красного диванчика и поплелся в ванную, для стандартных, неторопливых, утренних процедур. Тело ныло и ужасно болело. Каждое движение сопровождалось этой болью, а порою становилось настолько нестерпимо, что хотелось завыть в голос и горланить об этом на весь мир, прося у Небесных Сил помощи пережить это все. Взглядов в зеркала Юн все так же избегал, хотя отражения его не спрашивали. Он нарвался на него всего один раз и этого потрясения хватило, чтобы вызвать очередной приступ жалости к себе. В носу запершило, а глаза застелила водная пелена. За что с ним так поступили? Только потому, что им оказался заинтересован один богатенький придурок? Потому что «удачно» подвернулся под руку? Потому что он такой невезучий? К счастью никаких фингалов под глазами не было и это уже хорошо. Там были излюбленные мешки и синяки от недосыпа, только вот от слез веки припухли, из-а чего взгляд сделался болезненным. Губы разбиты в нескольких местах и лучше не улыбаться широко, чтобы не спровоцировать ненужных кровотечений (словно он собирался). На обоих скулах, где-то выше, а где-то ниже, расположилась синюшность, отчетливо заметная на бледной коже. Что касается тела, так здесь сплошной Армагеддон. Побои расцвели всевозможными красками и словно на дорогом холсте, раскинулись по телу уродливыми узорами. Отпечатки цепких пальцев отчетливо выделялись на их фоне, как, собственно, и изуродованная шея, которая болела также сильно, как и зад. Униженный, оскорбленный и сломленный. Ходить было тоже неприятно, и Мин даже немножко прихрамывал, или подтягивал то одну, то другую ногу, выглядя порою очень нелепо. Зачем он вообще это делает? Желание выходить в люди, показываться в обществе равно ноль целых ноль десятых. Хочется отсидеться в одиночестве, хочется уйти в себя, хочется забыть и забыться. Однако Юнги не может себе позволить такой роскоши, не может признаться себе, что все плохо, что ему необходима помощь, а еще неплохо было бы сходить в больницу. Игнорирование проблемы не означает ее отсутствие, но раз удается обмануть таким образом мозг, то и душу, наверное, тоже. Возможно, это глупо, однако всю неделю, а особенно ее конец, Мин списал на очень странный сон. А нестерпимые боли в теле – последствия сна на неудобном диване, тяжелого графика, а еще он вполне мог упасть. И в это охотно верится. Кажется, он справляется. В автобусе было достаточно места, чтобы сесть и еще вздремнуть, но Юнги предпочел стоически проехать на своих двоих. Уж очень неприятно. К слову, чтобы скрыть обезображенное лицо и тело, он вырядился во все черное. Черные джинсы посвободнее, черная водолазка, закрывающая горло, а сверху еще и черная толстовка с красной надписью нирваны. Длинный черный пуховик, по традиции, с глубоким капюшоном и черная маска на лицо. Юн носит траур, а для всех: «заболел, наверное, это грипп», – звучит на повторе в голове как можно убедительнее. Намджун не звонил и не писал, как это обычно бывает. И от этого делается еще хуже. У него появилась Момо и понятное дело, что в ближайшее время Юнги не получит от него никакого внимания. Не то, чтобы ему хотелось, но было бы неплохо, окажись рядом хоть кто-то, на кого можно положиться, кому можно довериться, кто ни за что не обидит и не даст в обиду. Витая в своих мыслях Юн ну уж очень медленно (потому что только в таком темпе он не хромал и только так не было больно, хотя, либо он уже привык, либо расходился и неприятные ощущения немного отступили) вплыл во двор университета. Еще рано, так что не удивительно, что парковка была загружена по минимуму. Она только-только начала пополняться автомобилями. Мин Юнги специально приехал рано, чтобы не попасть на глаза тому, кому не хотелось попасться, тому, от кого пришло немереное количество сообщений и звонков за вчерашний день, и тот, кто так учтиво оказался в черном списке сегодняшним утром. План идеальный и не подлежит критике и сомнениям, только вот не только светловолосый чиболь попал в список «не за что не пересекаться с:». Он просто оказался на первом месте в нем, а вот на втором пустил корни Чон Чонгук. Иронично как-то, даже тут Чимин обскакал его. – Мин Юнги, – окликнул аккуратно и тихо, чтобы ни в коем случае не вспугнуть, хриплый и разбитый голос. Юнги застыл на месте, ощущая затылком как армия ледяных мурашек щекочет нервы и грозится вырвать хребет, переломить его пополам и вернуть на место. Испугался и ни на шутку. Сорваться с места и побежать бы сейчас со всех ног далеко-далеко, чтобы никто не догнал, а потом никто не нашел, но страх настолько силен, что заковал конечности в кандалы, а мышцы превратил в камень. Он не обернулся. Испуганно уставился перед собой, напрягаясь всем телом и ожидая на этот раз действительно своего конца. – Мин Юнги, ты… мне… – слышится за спиной, неуверенное блеяние, а следом тяжелый вздох. – Ты… как..? Юн вздрогнул всем телом и все же поддался действию аффекта, до безумия медленно повернувшись вокруг своей оси. Перед ним стоял Чонгук, который не являлся им. Это был совершенно другой человек. Сломленный. Сложно поверить в нечто подобное, но это действительно так. Лицо пестрило такими же красками, как и тело Юнги, губы полопались в нескольких местах и под глазами страшные круги. Одежда тоже отличалась от обычной строгой классики, в которой щеголял Чон. Бесформенная цветастая куртка выглядела слишком дешево для него, как и самые обычные синие джинсы и неподходящие никуда рыжие ботинки. От статной осанки и уверенного взгляда осталось то же, что и от души Мина – пыль. Чон Чонгук сутулится, смотрит с опаской, виной и волнением, а еще всячески пытается избежать прямого контакта глазами в глаза. Но даже такой Чонгук пугает до чертиков. Юн аккуратно отступает назад, едва заметно вздрагивает от неестественно сильных болевых ощущений и слабо ведет головой в сторону, подсознательно ища помощи. – Ты боишься? – наверное, боль в этом вопросе и во взгляде пропорциональна внутренней боли Юнги. Чонгук опускает взгляд и отступает на шаг назад, показывая, что не собирается больше обижать. – Я просто хотел сказать, что мне очень жаль. Жаль? В каком смысле ему жаль? Жаль, что мало поиздевался над ним? Жаль, что не добил? Жаль смотреть на него такого? Или жаль, все же, что поступил как самое настоящее чудовище, сожрав невинного, мирного жителя и выплюнул его сдыхать в одиночестве? Да и на кой черт Юнги сейчас его жалость? Она не поможет, не вернет время вспять, не исправит ничего. От нее только тошно и глаза начинает щипать. – Ты имеешь право… – совсем тихо хрипит Чонгук. Мыслей в его голове так же много, как и у Мина, потому он не договаривает, путается и делает большие паузы. На что там имеет право Мин Юнги не договаривает. – Я просто хотел сказать, что мне жаль… и я… – Привет, – как гром среди ясного неба, раздался голос Джина. У Юнги и так нервы на пределе, сердце на низком старте, готово к побегу без его хозяина, да и дыхание заметно участилось, а тут еще и Сокджин, который также не навеивал спокойствие. Ким Сокджин – плохой знак. Если появляется он, значит, в скором времени появится и Пак Чимин, тем более, если рядом Чон Чонгук. Нужно бежать. Сейчас же! Он так ничего и не сказал. Адреналин подкинул сил и помог быстро сбежать в здание университета, едва ли, не взлетая по бетонным ступеням. Он все также прихрамывал, все также ощущал боль, но мысль о том, что он может лицом к лицу встретиться со своим личным кошмаром затмевает все. Чонгук действительно не хотел причинять вреда Юнги в эту и этой встречей. Он хотел извиниться, потому что ему действительно жаль. Ему тошно от себя и своих поступков. Вчера произошло переосмысление и перерождение. Вчера, после ухода отца он долго не мог подняться и привести себя в порядок. Не было ни сил, ни желания. В голове крутилось только то, что из-за Чимина он снова подвел родителей и они снова в нем разочаровались. Юнги как-то выветрился из головы. О нем не думалось. Чонгук успел принять душ, смыть засохшую кровь, пот, грязь, и расположиться в комнате перед большим зеркалом шипя и морщась, пока самостоятельно обрабатывал раны. О том, что нужно ехать в больницу и речи не шло. Отец был зол и любое лишнее телодвижение могло вновь его спровоцировать. Да вот только это необязательно быть Чонгуку. Папа вновь пришел, когда переговорил с отцом Чимина. О чем была их беседа и к чему пришла по итогу Гук не знал, но она явно не понравилась папе, потому что он вихрем ворвался в номер и не разъясняя причин вновь начал избивать собственного сына, говорить о его никчемности и о том, что от него одни проблемы. Чонгук вновь лишь защищался, умолял остановиться, говорил, что ему больно, обещал, что больше так не будет, приправляя все слезами и несдержанным криком. Тогда-то и появился Хосок, в недоумении выкрикнув «что вы делаете?!». Странно, но отец отступил, рявкнул что-то Хоби, а тот, не удержавшись, открыл рот в ответ, встречая разъярённого мужчину грудью-колесом. На удивление все закончилось хорошо (для Чон Хосока). Как он оказался в номере? Все до безобразия банально. Бумажник Чонгука выпал в машине Давон и стал отличным поводом, не находящего себе места Хосоку приехать с визитом. Хоби мог сделать вид, что ничего не было, что ничего не видел и не слышал, но не стал. Наоборот, обеспокоенной наседкой стал кружить вокруг Гука и на любое его «все в порядке, правда», доказывать обратное. Чонгук до сих пор не понимает, что в его словах было такого убедительного, что заставило его, как какого-то подростка, у которого бьют гормоны, убежать из дома. Хосок вновь вызвал Давон и втроем они поехали в больницу, где, опять же, оплатил все счета не принимая возражений. Хоби жил в общежитии, потому к себе забрать никак не мог. Пришлось потеснить сестру. Чонгуку казалось, что она недовольна таким раскладом, но вежливо притворялась понимающей. Но что он мог поделать? Обратно возвращаться ни в коем случае нельзя – так говорил (и продолжает говорить) Хосок. Поздним вечером Чонгук на маленькой кухоньке рассказал своему первому и, наверное, единственному другу все-все. Излил душу, не утаивая ничего. Плакал без стеснения, обзывал себя всем, что только в голову могло прийти, постоянно извинялся, только не понятно перед кем. Не перед Хосоком же? Или и перед ним тоже? Гук был уверен, что его выгонят после того, как узнают, что оно такое, но нет. Вопреки всем ожиданиям Хо ничего не сказал, лишь предложил завтра все вновь обдумать и зажить по-новому. И Чон зажил. По крайней мере попытался. Джин нахмурился вначале, а следом театрально вскинул брови, когда, скрипя зубами (потому что больно) Чонгук отвесил уважительный поклон. – Хён, прости меня, – так же подавленно куда-то в землю буркнул Чон, а затем неуверенно разогнулся и робко взглянул на неизменившегося в лице старшего. – Я сделал много плохого тебе и… – Место в Раю получить пытаешься? – перебил Ким. – Прости Чонгук-и, но в Аду уже кипит вода в твоем котле. Странно внутри. Вроде, Чонгук извиняется, вроде это звучит до безобразия искренне, но слушать его извинения совсем не хочется. Опять же, эти слова разве способны вернуть в прошлое? Какой сейчас от них смысл? Это нужно только лишь для Чонгука. Ему это необходимо. Ему необходимо прощение, чтобы двигаться дальше. – Хён, – окликнул вновь Чонгук. Джин остановился и даже взглянул через плечо. – Спасибо… – и быстро добавил. – …что позвонил Хосоку вчера. Ким вздохнул и слабо улыбнулся. – Не за что. И эта безобидная фраза на йоту сделала его счастливее, придала сил и уверенности. Все можно исправить. Еще не поздно. Нужно только набраться сил, смелости и терпения, ведь правильно поступить никогда не поздно (тоже цитата Хосока, и Чонгук не против взять ее за свое жизненное кредо). – Ты же понимаешь, что это будет не так легко? – протянул сигарету Хоби. Он все это время незримой тенью стоял в стороне и наблюдал за тем, на кого поставил все. – Юнги выглядит совсем плохо, – принимая сигарету, честно признается Гук. И это сейчас единственное, что его действительно беспокоит.