И с боку бантик

Время каникул, на самом деле, было спокойнее, чем дни, отданные под уроки. Каждый был волен делать что угодно, а воспитателям не приходилось обеспечивать посещаемость и приличное поведения на занятиях, просиживая штаны в классах на стуле в углу. Если бы не всякие планы и разнарядки, исполнение которых было жизненно важно для Акулы, Ральф в эти две недели был бы просто счастлив.       — Вы не против, если я закрою обе двери? — Стервятник явился с десятиминутным опозданием, но всё же пришёл. — Не хотелось бы, что бы логи разболтали всем и каждому про нашу беседу. Ральф кивнул, положил в стол ежедневник, в котором в очередной раз пытался свести дебет с кредитом. И не то, что бы он был в минусе, но необъяснимые траты в его жизни присутствовали. Например, он зачем-то заказал резиновую лодку, хотя даже в детстве не увлекался рыбалкой. Потом, когда он смотрел на чеки, его посещало странное чувство раздвоения личности: с одной стороны он помнил, как совершал покупку, а с другой ощущал, что это был как бы и не совсем он. Или необъяснимая покупка в магазине «Он и Она», и если лодка лежала в одном из гаражей около Дома, то товары, что он покупал в лавке для взрослых, он не мог найти нигде. А сумма была потрачена немаленькая, целых восемь тысяч.       — Я всё прочёл, но у меня есть ряд вопросов, — Стервятник шуршал бумагами с другой стороны стола, постоянно роняя листы.       — Клади сюда, — Ральф убрал телефон и перекидной календарь, освобождая место.       — Спасибо. Давайте остановимся на некоторых пунктах, — Стервятник вопросительно посмотрел на воспитателя, — чтобы сделать всё хорошо. Вы не против? Ральф не возражал, у него тоже были вопросы и лучше обсудить всё заранее, чем в самый ответственный момент узнать, что у тебя чего-то нет или вы поняли одну и ту же вещь совершенно по-разному.       — Давайте начнём с рук. Вот тут везде пишут, что у вас сильные и надёжные руки. Ральф кивнул, он тоже обратил на это внимание, но никаких нареканий или неясностей этот момент у него не вызывал.       — А это действительно так? — Стервятник смотрел на него, иронично приподняв светлые брови. — Когда вы в последний раз утруждали себя физической нагрузкой? Вы не подумайте, что я проявляю неуважение, просто тут везде написано, что вы сжимаете и обнимаете меня так, что во мне все жилы, как струны звенят, ещё и на руках носите иногда. Не хотелось бы, что бы вы меня уронили из-за того, что переоценили свои возможности.       — Да я этими руками грядки Овце копал летом, а осенью Шерифу помогал с картошкой! И уж как-нибудь не уроню твои двадцать кило диетического мяса!       — Хорошо, — важно кивнул Стервятник.       — А меня вот волнуют твои дрожащие тонкие и длинные пальцы, которыми ты то оплетаешь мне шею, то другие части тела, — не остался в долгу Р Первый. Стервятник хмуро посмотрел на свои руки. Тонкими и трепетными их не назвал бы даже Слепой. Крупные кисти, выпуклые суставы пальцев, костяшки с содранной кожей после драки с Кроликом из-за грязной кружки, ногти, растущие лопатой с облупившимся чёрным лаком. Плюс большие пальцы, выбивающиеся из общего ряда. Если все остальные худо-бедно тянули на статус длинных и были отлиты по одной форме, то эти два пальца создавали впечатление, что их случайно прилепили, причём от разных рук. Как будто где-то там, где формируется человеческая особь, сборщик на конвейере не нашёл подходящих и приделал из некондиционных остатков: толстые, короткие, с расплющенной верхней фалангой пальцы. Из всего набора только мизинец на левой руке условно соответствовал заявленным требованиям; на правой руке мизинец был кривой, плохо сросшийся после перелома.       — Если бы некоторые носили гипс, — менторским тоном сказал Ральф.       — Не начинайте, — поморщился Стервятник.       — Ногти состриги и запили, чтобы не было острых краёв.       — Это будет нарушение, — возразил Птица, — потому что на странице семь я ломаю свои ногти, разрывая вам рубашку. Ральф зашуршал своим экземпляром, нашел нужный абзац и убедился, что точно на нём рвут одежду, чтобы потом припасть к напряженной горошине соска.       — Ладно, надену старую футболку, ей всё равно только полы мыть, — буркнул Ральф, читая продолжение после напряженных вершин и шумных выдохов. — Но пилку возьми, не хватало мне ещё травм в заповедных местах. Ещё какие вопросы?       — Вот тут на странице два, шестой абзац сверху, — Стервятник показал ему, где нужно смотреть, — вы опаляете меня своим дыханием и я покрываюсь испариной, бисеринки пота, ну и так далее. Как вы собираетесь это сделать? И вы бы могли мне пояснить, зачем нужно это опаление?       — Наверное, там, — Ральф постучал пальцем по тексту, — думают, что ты зарос грубой щетиной и тебя, как кабана, перед употреблением надо опалить.       — Не смешно, — буркнул Стервятник. — У меня редкий светлый волос по телу, а не орангутанговые заросли, как у некоторых. И вообще, у меня мраморная, даже алебастровая кожа, смотрите на двадцатой странице внизу.       — Читал, — кивнул Ральф, — ты ещё чуть что бледнеешь, сереешь, смущенно розовеешь ушами и щёчками, которых у тебя отродясь не было, переливаешься красными пятнами, словно гирлянда на ёлке, и я чешу твои розовые пятки. Ты на это сразу не рассчитывай. Твои заскорузлые копыта я трогать не буду.       — Очень надо, — фыркнул Стервятник, кося янтарным глазом. — Так что с дыханием?       — Наемся чеснока с луком, скумбрии копчёной возьму и перца красного, и опалю тебя с ног до головы, обмурашишься весь, как и заказывали, а я начну часто дышать, и сердце ребра будет ломать и что там ещё?       — Воздух, — скупо брякнул Стервятник, выслушивав тираду Р Первого.       — Что воздух?       — С ним происходят странные метаморфозы. Это же газ, а вот тут написано, что он, попадая в лёгкие, рвёт альвеолы, оседает горячим песком оттуда вниз живота, иногда смолой, плюс всё время заползает под кожу и там тоже ведёт себя неадекватно, постоянно скручивает в жгуты нутро и естество, нервы, жилы и голосовые связки. Ральф вздохнул, да вот с этими средневековыми способами обороны крепостей песком и смолой надо было что-то делать, и почему не написать всё просто: раз-два, сели, встали, побежали. Нет, они тут то заползают, то выползают, то их рвёт напополам, выворачивает наизнанку, штырит и плющит, и всем всегда мучительно больно или томно, и пик наслаждения ещё этот. Где его взять, когда ты должен думать о том, правильно ли у тебя жилы скрутило, натянулся ли нерв в нужном отделе позвоночника, пересохли ли вены и артерии, и достаточно ли страстно дышишь или надо добавить конвульсий? И почему всё всегда рваное и жжётся? И целуются они судорожно, рвано и жгуче, непременно впиваясь-вгрызаясь друг в друга, как оголодавшие вампиры-крестовики, и трахаются тоже в рваном ритме, как будто их постоянно кто-то в задницу током ширяет, и они боятся не успеть совершить нужное количество фрикций, дрочат тоже рвано натруженной усталой рукой. Какой-то секс-клуб паралитиков и клиентов ожогового центра, ей-богу.       — Ты ещё плакать должен, — напомнил Ральф, — размазывая тушь по щекам, и плавиться в моих сильных руках с ползущим по спине наслаждением. Как, кстати, твоя нога?       — Не беспокоит.       — Очень плохо, — назидательно сказал Р Первый, — потому что я должен беречь твоё колено, ежедневно спрашивать о нём, уменьшать нагрузку и подкладывать подушку. Иногда иметь тебя на весу так, чтобы ты долбился затылком о стену, закатывая глаза от приближающегося неотвратимого финала. Но это всё из-за того, что я забочусь о тебе и твоём здоровье, смотри страницу тридцать четыре. Вообще, я очень ответственный человек с развитым чувством совести.       — Ну а я, сотрясаемый крупной дрожью от безумной всепоглощающей страсти, — дополнил Стервятник, — успешно забываю о невыносимой боли, дробящей мои пустотелые кости, и колено меня не беспокоит, как и мысли о брате. И могли бы руку подставить, больно же о бетон головой биться!       — Я не шестирукий Шива, мне надо тебя и держать, и передёргивать успевать, и стараться не упасть, — возразил Ральф. — А ты не забывай плакать и стонать.       — Поплачу, когда будет нужно. Вы, главное, дайте знак. Скажите мне, что я ваша плакса и умница, и я тут же вспомню Макса и начну рыдать.       — Ужасные слова, — содрогнулся Ральф. — Я ещё должен назвать тебя «малыш». Давай сразу решим, в какой момент.       — Отвратительно, — согласился Стервятник. — Предлагаю в самом начале, я приду, и вы скажете: «привет, малыш», а я отвечу: «здравствуй, папочка», и больше мы к этому возвращаться не будем. Ральф даже встал пожать руку Большой Птицы. После таких слов хотелось помыть рот с мылом и прополоскать самым ядрёным бальзамом для свежего дыхания, но придется довольствоваться вылизыванием языком.       — Ты когда мне будешь рот мусолить, к шестёрке сверху по левой стороне не лезь, у меня там временная пломба с мышьяком.       — Хорошо, — важно кивнул Стервятник. — Что думаете насчёт полена?       — Однозначно гипербола, — отмахнулся Ральф, — людям свойственно выдавать желаемое за действительное.       — Что ж, вас предупреждали, — поджал узкие губы Папа Птиц. — В какой момент мы разыграем сценку «принцесса и свинопас»? До глинтвейна или после?       — Это там, где я чешу тебе пятки и впалый живот, пускаю слюни и говорю «мой птенчик, моя сладкая курочка Амалия Моисеевна»?       — Да-да, ещё снимаете с меня ботинки, дырявые шелковые носки, брюки со стразами, сюртук, который пришлось одолжить у Слепого, и он мне жмёт в плечах, так что снять его надо будет первым, а то порвём. Огурцы и морковь у вас есть?       — Всё есть, — заверил Ральф, — и сметана есть, и майонез, и маслице оливковое, и свечи, чтобы воском облиться от души, мазь от ожогов у Януса вечером возьму. Он сказал, что даст. Вина тоже купил, гвоздики, кардамона, корицы, розмарин веточками, как ты советовал.       — А чулки в сеточку? — прищурил один глаз Стервятник, будто целился из лука.       — Три пары, — невозмутимо подтвердил Ральф, — и тебе кое-что.       — Что это? — Стервятник крутил в руках маленькую коробочку без опознавательных знаков, кроме логотипа фирмы-производителя.       — Стринги. Чёрные с кружевами. Страница сорок два, если ты пропустил.       — Стринги? — удивленно переспросил Стервятник, пытаясь сорвать оберточную плёнку.       — Это такие трусы, — пояснил Ральф, — Они неудобные. Но ты должен в них мелькнуть. Стервятник наконец разорвал упаковку и достал маленький треугольничек на трёх нитках.       — И как это надевать? — Птица крутил чёрный ажур в пальцах, растягивал резинки, проверяя на прочность. — Где перед, а где зад?       — Неважно как, — заверил его Ральф, — это только для того, чтобы снять. Самому Ральфу тоже придётся попотеть, натягивая тонкий капрон чулок. Он уже попробовал позавчера, оказалось, что восьми пальцев для такой деликатной работы катастрофически мало, и он постоянно делает зацепки. Так что утром он пошёл и купил сразу три новые упаковки чулок и латексные перчатки, надеясь что так будет больше скольжения, и он справится, не прибегая к помощи Большой Птицы.       — Давайте ещё раз пробежимся по таймингу, — Стервятник опять развернул листы с перечнем того, что они должный успеть проделать за один вечер и отчитаться о выполнении перед Акулой. — И назначим день.       — Поехали, — подтвердил Ральф, садясь ровнее. — Значит, ты приходишь, говоришь мне эти отвратительные слова, потом мы целуемся, бьемся зубами, зализываем прокушенные губы. Поставлю перекись на тумбочку. Глинтвейн я сварю заранее, заверну в одеяло, чтобы не остыл.       — Я пылаю, горю, в штанах тесно, в заду натирает и зудит, — продолжил Стервятник, — дышу в три четверти. Потом «мандюсь», что бы это ни значило, рву вам рубаху, царапаю бусины и пуговки сосков, тут уже воздух начал заползать и оседать, и что дальше?       — Надо подкрепиться, — предложил Ральф.       — Овощной салатик, клетчатка — очень хорошо, — согласился Большая Птица. — Легкий ужин, но пить не будем пока, а то в животе булькать будет.       — Переходим в спальню, освобождаемся от одежд, тут небольшая вставка про курицу, — шуршал листами Ральф. — Ты смущаешься, мне тоже слегка стыдно, но буквально минута-две, не надо затягивать, согласен?       — Согласен, не в первый раз же, — покивал Стервятник, — быстро постыдились, и тут я снимаю эти нитяные трусы и у вас удивление, но тоже секунд на пятнадцать.       — Почему? — Ральф рыскал глазами по тексту, пытаясь найти момент, где он чем-то удивлён. Последние уже лет десять никто и ничто не поражало его в Сером Доме.       — Дальше-дальше, — поторопил Стервятник. — Кто начнёт?       — Я начну, потому что надо после немного отдохнуть, полежать, — ухмыльнулся Ральф. Конечно, он будет первый, кличка же так просто не даётся. Что за вопрос?       — Не могу обещать вам долгий отдых, — серьёзно заявил Стервятник, поправляя воротничок рубашки, — но минут пять у вас будет, пока я привожу в порядок свои мягкие льняные волосы и подтираю поплывшую от слёз тушь. Значит следом идёт тонкий палец, потом два пальца: тонкий и толстый, придётся отклониться от написанного, но ненамного, на полшишечки, и потом я начинаю высекать искры и выбивать кислород из груди.       — Меня крючит и корчит, где надо натягивается и звенит, томительно, естественно, где нужно растягивается до пределов возможного, в глазах жжет, в носу щиплет, в глотке пересыхает и тут пора нам выпить глинтвейна? — подхватил повествование Р Первый.       — Да, но это мы уже уходим из спальни и сидим на диване или на ковре, тут не так важны детали, воркуем, потом молчим и каждый смотрит в окно, думая о своём.       — Согласен, сидим курим одну сигарету на двоих, — это важно! И пальцы у тебя должны пахнуть травами, — предупредил Ральф.       — Я возьму влажные салфетки с травяной отдушкой, — немного подумав, нашёл выход Стервятник. — Мне надо ещё раз плакать, или одного раза достаточно?       — Как хочешь, но ночевать остаешься у меня на диване, потому что тебя мучают кошмары и бессонница одновременно, не знаю как это сочетается, но ты постарайся.       — Ничего сложного, — фыркнул Птица, — но потом под утро я залезаю к вам под одеяло, прижимаюсь, согреваюсь, сую вам под бок холодные руки и спокойно засыпаю без сновидений. Вам неудобно, но вы терпите, боясь меня потревожить. Занавес. Они оба облегченно выдохнули и тепло улыбнулись друг другу, самая сложная часть работы была проделана, все пожелания и фантазии сведены в одно, отрежиссированы и оговорены. Осталось назначить день.       — В субботу? — предложил Ральф, чем быстрее, тем лучше, чтобы ничего не забыть.       — Не смогу, — вздохнул Папа Птиц, — у меня Великое Соитие с Лордом в палатке, а после я должен воссиять и воспарить, не могу же я сразу потом прийти и предаться низменной страсти с вами? Отложим до среды. Ральфу нечего было возразить, кто он такой, что бы вмешиваться в божественное провидение? Всего лишь человек с сильными руками и кастрюлькой глинтвейна….