С этого дня и навсегда

      Что-то очень холодное касалось поясницы, заставляя зябнуть под его напором и неуклюже перекидывать кусочек легкой ткани через себя, ради сохранения такого родного тепла. Холод был настолько воздушным и неосязаемым, что с непередаваемой грацией он проскользнул в маленькую щелку и пристрастился к оголенной спине, будто обнимая. Я зажмурилась, недовольно простонав.       — Адам, закрой окно. Холодно. — промямлила я в подушку в надежде, что мой парень все-таки внемлет моим мольбам и не будет отнекиваться, как это обычно бывает. Но ничего не произошло, словно здесь никого и не было: кровать так и осталась в неподвижном состоянии, а от рыжеволосого кудряшки не слышны были знаки протеста и ворчания на весь белый свет. — Адам, — нечленораздельно произнесла я, — Адам Роут!       Резко развернувшись, я собиралась привести сто и одну причину, почему именно он должен закрыть форточку, но вместо парня на меня глядели бездушные силуэты вещей. Я зажмурилась.       Тяжелый вдох и такой же выдох. Десятки пересчитанных улиц, что приводили только к одному ответу:       Это лишь воспоминания.       Дорожка лунного света оголяла лишь дверь, не затрагивая основные предметы интерьера, но и этого хватало, чтобы в глазах при первичном просмотре начало рябить от такого контраста. А непрошенный гость продолжал свой маршрут, окутывая всё больше оголённых участков кожи. Из-за холода пропал мой сон, оставляя после себя черные круги под глазами и недосып, сопровождающийся лёгкой болью. Я попыталась накрыться импровизированным одеялом — единственным достойным героем романа, который, несмотря на все свои недостатки, доблестно защищает мои права на тепло, сражаясь в неравном бою с ледяным сквозняком. Накинув на плечи своего защитника, я направилась к выходу из каюты.       Как и обещал наследник престола, комнатушку мне выделили у самого края сего судна, где каждый пятый норовился пройтись по скрипучей лестнице хотя бы два раза за ночь. Но это происходило настолько быстро, что напоминанием об их приходе могла служить только уличная прохлада, что проникала в мою каюту.       Перевязав одеяльце вокруг груди, я стала подниматься по лестнице. Ступеньки мимолетно заскрипели под тяжестью моего тела. Звук быстро отлетал от металлических стен, порождая ужасную мелодию, что зацепила весь первый этаж корабля. Не услышав шагов приближающейся стражи, я посмотрела на люк и молча захлопнула его. ***       Жизнь на корабле не блистала разнообразием и умением удивлять. Последующий день был похож на предыдущий: подъем, зарядка, завтрак, работа, обед по расписанию, помощь бедному коку и долгожданный отдых, который я предпочитала проводить за написанием разного рода отрывков.       Мои знакомые, любители морского дела, жаловались на ранний подъем, мол, солнце вступить в свои права ещё не успело, а мы уже стояли у капитана на мушке. По отношению к этому кораблю это была наглая ложь: всё начиналось не с небосвода над головой, а с чётких ударов деревянной трости капитана о половицы корабля, чей наконечник был сделан из титана. Мужчина был не молод и не стар, не высок и не низок, особым телосложением тоже не отличался. Его можно было бы принять за невзрачного рядового, послушно выполняющего приказы одержимого принца, но его сдержанные движения, прямой стан и манера разговора выдавала его с головой. Суровый, закаленный не одним штормом, Джи любил дисциплину и порядок. Поэтому ровно в шесть утра он проходил по всем этажам, громогласно заявляя о своём присутствии тростью. Она была красива: прямая деревянная основа, на которой держалось всё её достояние — дракон. Существо мягко обвивало трость, сложив величественные крылья вдоль туловища. Его голова лежала на рукоятке трости, заставляя смотреть в широко раскрытые глаза и открытую пасть, что так и готова захватить в плен свою жертву. Настолько тонкую, ювелирную работу я ещё никогда не видела: каждая чешуйка смотрелась живой, выпирающие зубы выглядели как острый клинок, а глаза горели непримиримой яростью, прожигая всех рядом стоящих людей. Своими кривыми толстыми пальцами капитан обхватывал рукоятку и, словно по команде, начинал отбивать свою придуманную сонату. Он проходил с ней по всему судну: начиная с края второго этажа, заканчивая лестницей на первой. На этом месте он особенно любил задержаться — разворачивался на третьей ступеньке, пронизывая взглядом каждый уголок пустого коридора, и стучал ровно три раза по самой скрипучей ступеньке. Это являлось пиком его произведения, его лебединой нотой*, как любил говорить Айро, после которой можно было услышать только невнятные отклики скрипящих половиц, но и они потихоньку терялись в пространстве.       Обычно к тому времени мой мозговой процесс начинал хорошо соображать, и дребезжания под моей дверью не вызывали бурных всплесков негативных эмоций. Раздражение было, да недоумение от его действий. Зачем какому-то капитану вставать так рано, да и при этом раскрывать в себе дар недомузыканта? Этот вопрос задавали все присутствующие на корабле солдаты, но он быстро отпадал, стоило только бегло посмотреть на его кривую улыбку.       Одет Джи был так же, как и в прошедшие дни: чёрные латы с каёмочкой ярко-красного цвета на окончание каждого, на талии красовался такого же оттенка пояс, что был по большей своей части аксессуаром, дополняющей образ, и высокие сапоги до колена, которые сильно загибались у носка обуви, придавая некое ребячество. Это была обычная военная форма страны Огня, непрерывное выдаваемая вот уже столетие неприметному рядовому. С повышением квалификации менялся лишь эстетический вид одежды. Ну и ещё цветной поясочек появляется.       На странность всем присутствующим, около капитана ютилась королевская семья. Зуко смотрелся необычно: из идеальной причёски вываливались крупные локоны, вместо излюбленного мундира был махровый халат чуть ниже колена, да и сам он выглядел, словно его недавно подняли с кровати. Он взирал на всех из-под опущенных ресниц, сложив голые руки на груди и торопливо притоптывая ногой. Айро же находился рядом и вполголоса что-то объяснял. Они никогда не присутствовали на построении. Их предпочтения склонялись к здоровому многочасовому сну и отсутствие хоть каким-то пониманием режима и работы: вставали, когда хотели, тренировались, кричали на своих людей или же играли с ними в пай-шо, попивая свежезаваренный чай. Утром сложно найти бодрствующего хотя бы одного из представителей семейки огня, но стоит стрелкам на часах приблизится к девяти, как в маленьком проёме появляется седовласая голова Айро, учтиво здоровающаяся со всем персоналом. Но эта пунктуальность присуща только отставному генералу, Зуко же мог позволить себе появиться на палубе во второй половине дня, и это было нормой. Поэтому встретить его в такую рань равноправно проблеме, что он мог принести.       — Рад вас видеть в добром здравии, солдаты! — фраза, с которой начиналось утро любого дня. — Сегодняшний день обещает быть особенным. — он говорил это без особого энтузиазма, словно идея самого дня не вызывала у него восторга. — Принц Зуко, слово…       — Аватар был замечен на острове Киоши. — сумбурно начал парень. Он говорил хлестко, попадая точно в цель со своими задачами и приоритетами. Поэтому речь была коротка, но не менее объемна.       А я едва смотрела на горизонт, освещенный пламенным солнцем. Два зеркала без конца и без края, соединяющиеся где-то там вдали, где нет посторонних глаз и чужого мнения.       «Где мы с тобой были счастливы…»       — … уборщица, иди работай. — это всё, что я смогла уловить из монолога Зуко. ***       Работа на корабле не вызывала восторга. Полдня приходилось проводить на коленях, слушая нескончаемые пошлости в свой адрес, например, как выгодно встать, чтоб задницу было лучше видно, или предположение о том, что он со мной сделает, если его комната окажется недостаточно чистой. От любой колкой фразы бросало в озноб, а сердце, словно специально, стучало слишком громко. Они знали, какой властью обладают надо мной и успешно ею пользуются. И после всего этого издевательства я должна по окончании мило улыбнуться и уйти, ведь любая выходка обойдется мне в два раза дороже. Это плата за моё местонахождение здесь, за крышу над головой и еду на столе. Ведь никто не обязался защищать меня, а я не запрещала им оскорблять меня. Всё было честно, хоть и мерзко.       Сегодня же день обстоял иначе. Все те, кто давал присягу верно служить Принцу, бегали из одного части палубы в другой, выполняя его приказы. Они не спускались вниз, не запугивали своим присутствием, оставляя в полном одиночестве наедине со своими мыслями. Может это или другой не менее важный фактор повлияли на моё настроение, но закончить удалось на четверть часа раньше, чем обычно. Закинув в злополучное ведро старую тряпку, я провела рукой по лбу, собирая остатки пота и рассматривая проделанную работу, именно так, как это делала дома: собирая все ненужные вещи в коридор, а сама садилась на колени перед входом в комнату. Половицы блестели, отдаваясь яркими бликами, светильники избавлены от чужеродных обитателей, а бардак на столе исчез на глазах, под торжественный лозунг чистоты. Каждый слой пыли под кроватью, всякая маленькая горстка пепла безжалостно томились в ведре, в ожидании чуда или случайной подножке. Однако, мечты рассыпались на глазах, стоило чёрной воде, оказаться за бортом.       Пальцы болели, наотрез отказываясь больше сжиматься, и неестественно покраснели, но, несмотря на этот плачевный аспект, я была счастлива. За долгий промежуток времени нашего путешествия на лице показалась радостная улыбка, которую не надо играть до свода мышц.       «Интересно, что сказала бы мама, увидев это?» — не успела мысль до конца осознаться в голове, как в мгновение ока из коридора, ведущего к кабине капитана, выпрыгивает беловолосый парнишка, сбивая меня с ног. Ведро с грохотом улетает вниз, а моя депрессивная персона садится на пятую точку, больно ударившись бедром. Несколько стражников развернулись и укоризненно посмотрели, но их интерес стремительно пропал, стоило пришедшему открыть рот.       — Принц Зуко! Принц Зуко! — радостно кричал солдат, гордо выпячивая грудь. — Остров Киоши в двадцати минутах от нас. Что прикажете делать?        Ответ меня мало волновал как своим содержанием, так и действиями, что последуют после. Толку в военном деле было мало: драться я не умела, а пользоваться магией и подавно. Мой конёк — дипломатические отношения, но они мало чем помогут, если на контакте будет только одна сторона, в то время как другая бессовестно бежит.       — Вы — Айла? Извините, что я вас сбил — не заметил. Может, вам помочь? — внезапно произнеслось из-за спины. Я повернулась и вздрогнула. Лицо парнишки находилось на одном уровне в нескольких сантиметрах от моего. Его яркие изумрудные глаза пристально наблюдали, немного прищурясь. Возникало чувство, словно я — экспонат в именитом музее.       — Моё имя — Харуто. Так это вас недавно взяли на корабль?       — Э-эй… — Я отодвинула голову назад, поворачиваясь в другую сторону. Харуто находился слишком близко, нарушая любые правила личного пространства, и это мешало здраво размышлять. Хотелось взять и оттащить его на несколько километров, несмотря на галантность. Он настораживал и малость пугал своими действиями. — Да.       Но рядом уже никого не было. ***       Здешняя еда не стимулировала аппетит, лишь отгоняла его с потрохами, забрав с собой малейшую долю надежды, что это можно есть и называть полноценной едой. На вид похлебка была чуть ли не прозрачной, слегка отдавалась зеленцой, но и этот отблеск пропал, стоило только искусственным лучам света упасть на тарелку. Да и душок не отставал от друга: рыба и куча неизвестных мне трав составляли мерзкую какофонию ароматов. Видимо, заявленная селёдка давно протухла, и наш многострадальный кок, чтобы сбить запах, решил добавить ароматизированных трав. Идея не из лучших. Но легче было съесть это, зажав нос рукой, нежели объяснять ему очевидную правду. В такие моменты Мерло всячески отнекивался, ссылаясь на разновидность традиций народов и их особенностей в кухонном деле. Например, последние два дня питаемся исключительно сюрстрёммингом — деликатесом прямиком из Северных народов. Обычно это просто консервированная протухшая рыба, но лично для наших «прихотливых» животов, как любил говорить Мерло, он изменил чуть-чуть структуру: уменьшил запах и выдержку данного продукта. Но и его можно понять. Из-за непостоянного маршрута Аватара приходилось постоянно разворачиваться, напрочь забыв о существовании портов и пополнении провианта.       Поместив свою прелестную черепушку на руку, непринуждённо водила ложкой из стороны в сторону. Созданное течение созывала всех обитателей горе-тарелки и вынуждала следовать за собой. Это занятие с гордостью можно назвать пустой тратой времени, которое одновременно и расслабляло, и отправляло посторонние раздумья в далекое путешествие.        Несколько десятков минут назад основная гвардия в предводительстве с Принцем, покинули сей судно, оставляя за своими спинами горстку непригодных солдат. Нас осталось около восьми человек, не включая отставного генерала и капитана, что ютились на верхней палубе. Но всё, словно вымерло: нет галдежа за обеденными столиками, шума удара хлыста, который издает поток огня, или громкого смеха, присуще последнему столику справа.       — Скучаешь? — хриплый, прокуренный мужской бас отозвался рядом, бесцеремонно присаживаясь рядом. — Настолько дерьмо? — кивая на тарелку с супом, проговорил Мерло. Его прямолинейность и чрезмерная грубость, нередко выбивает из колеи собеседника. Он ненавидел ходить вокруг да около, а если такое и случалось, то он быстро находил колкую фразочку, что ставила многих на место.       — Да нет! Это очень вкусно! Знаешь, подобранные ингредиенты…       — Ты не умеешь врать. — хладнокровно проговорил мужчина. — Я вылил свою порцию в океан. Поэтому у меня нет желания слушать всю твою придуманную чепуху.       Я замолкла, закусив губу и опуская голову к блюду. Смотреть в глаза коку было стыдно, да и прокручивая ситуацию в черепушке, приходит понимание глупости моих слов. Никто не ест в последнее время, хлеб в рот засунут и пойдут. Сама же помогала выкидывать полную кастрюлю похлебки за борт.        Мерло достал из-за пазухи самокрутку и закурил, по одному щелчку пальцев, смачно так, словно пробовал её на вкус. Он не смотрел так на собственные блюда, как на выпущенный дым. Его завлекал процесс: от выбора табака до смахивания пепла на любую поверхность, будь то пол или старая чашка из сервиза.       Затянувшееся молчание давило на сознание, погружая в большие раздумья:       — Разве в помещении можно курить? — выпалила я первое, что пришло в голову.       Чуть помолчав, мужчина ответил:       — Пока у них нет другого повара, который будет лизать их ненасытные задницы — можно.       — А, ясно. — его тон во всю говорил сам за себя. В нём не было ни желания разговаривать, ни заинтересованности к происходящему. Больше подходило, что Мерло сел ко мне из жалости или скуки. — Можешь тогда и мне сделать?       — Выкурила всё, что ли? Да ты сильная, девочка! — с довольной ухмылкой произнес кок и затушил остатки.       — Нет. Они слишком крепкие для меня. Мог бы ты убрать малость процент табака, эдак наполовину? С такой концентрацией я быстрее лёгкие выплюну. — тихо хихикнув, я надеялась на ту же реакцию от кока, но он не засмеялся. Облокотившись на спинку стула, мужчина достал вторую самокрутку и поднес к губам, зорко смотря исподлобья куда-то наверх. Сильная хватка на плече — и разворот вокруг своей оси. Перед взором оказывается озлобленная морда Джуна: зрачки до неприличия сужены, а из-за рта вытекает слюна.       — Куда ты дела бумаги, девка? Кто позволял дотрагиваться до моего стола?       Страх захватил меня с потрохами, словно рыба, беззвучно раскрывала рот, в надежде, что голосовые связки отомрут и дадут о себе знать. Но ничего не произошло.       — Где бумаги?       — Чего ты разорался, Джим? Бабе дали работу, она её выполнила. А куда ты свое дерьмо прячешь, дело уже твоё!       — Джун. Д-ж-у-н, старый ты хрыч. — его кончики ушей краснели на глазах, как и он сам. — С годами, Мерло, ты не только мозги дрянью выкурил, но и готовить так и не научился. Это есть невозможно. — Он наигранно скривился, доказывая произнесенные слова.       — Повтори, щёнок! — кок медленно поднялся со своего места. Курильщик был на полголовы выше рядового, да и выглядел значительно сильнее оппонента. Его можно было бы принять за современного американского байкера, главаря какой-нибудь банды. Вот только бороды не хватает, и татуировку можно было побольше сделать на предплечье — вылитый байкер.       — Не с тобой пришли разбираться дед! Сядь, вдруг ещё песок посыпется.       Удар слева — и на стальном столе появляется лужица крови. Опираясь одной рукой о стол, Джун неверующий трогает разбитый нос. Он ошарашенно смотрит на повара, как и любой присутствующий в зале, что обернулся на шум.       — Ты сам нарвался, дед! — безумным голосом проговорил солдат и, в один прыжок, предстает около противника. Мерло быстро швыряет меня в угол комнаты. В следующую секунду, удар в живот со стороны Джуна. Люди вскакивают со своих мест, пытаясь отцепить озверевших товарищей. Чем сильнее солдаты хотели это провернуть, тем больше драка начинает приобретать статус «массовой». Стулья с шумом разлетаются о железные стены, а их остатки с легкостью могли поранить бунтующих, но пока они норовились попасть только в меня. От нарастающего страха трясло, мозг не соображал. Хотелось спрятаться, закрыться руками от всего мира и не слышать звуки побоища.       «Господи, пусть это прекратится!»       — Что здесь происходит?! — я боялась открывать глаза, вдруг голос мне лишь показался? Вдруг разлеплю веки, а там непрекращающееся кровавое месиво, которое идет на меня. — Кто это учинил?       — Товарищ капитан, это Айла! Я видел, как она спровоцировала Джуна на драку. Я видел. — доносилось откуда-то справа. — По приказу Принца Зуко, мы должны сослать её в карцер!       На долю секунды, воцарилась долгожданная тишина, но она кончилась настолько незаметно, как и началась. Приглушенные шаги все ближе подходили ко мне, приподнимая.       — Нет. Нет! Не-е-ет! Я никуда с вами не пойду. — брыкалась, кричала, кусала тех, кто пытался заткнуть меня, но только не открывать глаза. В темноте моё спасение. В темноте нет того ужаса, потому что никого не видно. Страх. Страх. Он был везде и повсюду. Он хватал и тащил в свои объятья.       — Хватай ноги! — сказал кто-то над моей головой. Меня схватили с двух сторон и потащили.       — Нет! Не надо, прошу.       И здесь, мой главный защитник в лице Мерло, решил не протестовать. ***       Безо всяких разбирательств меня засунули туда, откуда началось моё путешествие. Стоило им отпустить мои конечности, как моя тушка спряталась в одном из углов комнаты, закрывая руками голову и бормоча неизвестное под нос. Сердце гулко отдавалось в ушах, хоть разум и понимал всю глупость поведения.       «Здесь никого нет! Сердце, а ну, прекрати!»              Никто уже никогда не скажет сколько часов я находилась в прострации, на грани истерики и безумия, но зато появилось время подумать о семь… О сегодняшнем дне. Вывод был неутешительным: Мерло защищал свои принципы и доблестное имя, нежели меня и мои интересы. По большому счету, если бы Джун не ответил ему, кок бы развернулся и ушел. Не дожидаясь окончания «веселья». Такова его сущность: нейтралитет со всеми и совсем.       В тишине со стороны что-то зашевелилось, но световая полоска так и не увеличилась в размерах. Отчетливые шаги проходили по комнате, приближаясь, только никого и в помине не было здесь. Я чертыхнулась, уперлась спиной в холодную стену, отчаянно усиленно слиться со стенкой. Чем ближе подходили, тем чаще я вертела головой, пытаясь его найти.       — Бу! — раздается над правым ухом.              Истошный вопль вырывается из горла, разрывая в клочья связки. По-хорошему, его должно было слышно до носа корабля. Кто-то же придет на помощь, верно?       Он закрывает мне рот рукой, ожидая моего спокойствия.       — Тише, Айла. Тише. — испуганно смотрела наверх, пытаясь по голосу, понять примерный рост моего ночного незнакомца. Он отличался от солдат, которых я знала. Не было стали в его голосе или приказного тона. Мужчина будто источал из себя спокойствие, хоть и ведет себя, точно маньяк-убийца-потрошитель.       — Могу отпустить? — он говорил это с неясной мне радостью, словно добился такой реакции. — Давай на счёт три? Раз, два, три! — он отпускает и разворачивается ко мне лицом. Это был тот парнишка, что сбил меня утром. Хоть единственным источником света и была маленькая полосочка света под дверью, но я умудрилась рассмотреть его белые волосы. И глаза… Они светились, словно маленькие фонарики, цвета свежей травы.       С выпученными глазами, не отрывая отчет своим действиям, я залепила ему звонкую пощёчину. Звук удара стоял у меня в ушах, отдаваясь туманным звоном в подсознание. Мальчишка, невинно похлопав огромными глазищами, медленно вернул голову в обратное положение и странно уставился на меня.       — Вау… — с неким удивлением произнёс незнакомец, потирая горевшую щеку. — А можно ещё раз?       Я посмотрела на него, как на умалишенного и, широко раскрыв глаза, залипла вторую.       — Ауч! Это явно была больнее, чем предыдущая! — возмущался Харуто, потирая пострадавшую щёку.       — П-п-прости. Я-я не хоте-те-тела. — заикаясь, с трудом вымолвила я. — Ка-ка-как ты з-з-здесь ок-казался?       — А, это? — мужчина пересел в позу лотоса, разводя руки в противоположные концы, должно охватывая пространство. — Это моё место. Я частенько сюда бегаю, попасть легче простого! А вот с тобой пришлось повозиться. — если бы я не видела его глаз, не слышала голос, то подумала, что Харуто — озлобленный на весь мир парнишка. Но глаза — чисты, а голос будет повеселее, чем у многих пьяных дебоширов на корабле. И этот факт ужасал ещё больше.        — Чего стоит один повар! — продолжил он. — Три дня его готовил, чтобы так хорошо завелся. Тебе разве не понравилась драка?!       — Ты сейчас с-смеешься же, верно? — не веря ушам, переспросила я.       «Он сумасшедший!» — твердило мне сознание. И я полностью с ним солидарна. Не может человек вредить другому, ради глупой шутки.       — Конечно же, нет! — радостно выкрикнул парень. — Я так долго старался! Придумывал, как лучше тебе оказаться здесь: под каким предлогом или преступлением! Неужели тебе не нравятся мои подарки? — детская наивность так и играла в его голосе.        — К-конечно, нравится! — где-то я читала, что с такими людьми выгоднее пойти на контакт, нежели отстаивать свое здравое мнение.       — Ну вот! Я тоже так говорил высшему совету, когда выбирали между мной и толстяком Биллом. Он такой душный ангел. Бе. Нормально не поиграешь, только ходит со своими книжками, и все. Навряд ли бы он тебе понравился.       — П-подожди… Кто?       «А-а-ангелы?! Нет, но это уже точно перебор! Во всем! Эти идиоты, просто послали кого-то чудика, которому легко внушить всякую чушь. Может у него проблемы с психикой? Сестра Адама точно нашла бы у него букет психических отклонений».       Харуто, словно услышав мои мысли, покатился со смеху, схватившись за живот. Но веселье не продлилось долго, парень молниеносно поднялся и также быстро оказался около уха, шепча простую фразу:       — Они очень скучают по тебе, зануда. — исчез, не оставив после себе ни единого намека на существование.       Зануда. Так называла меня моя сестра в отместку за свое придуманное прозвище. Она всегда хотела быть старше: одеваться по последнему писку моды, быть умной, гулять допоздна с мальчиками и помнить папу. Вся проблема в том, что у меня никогда этого не было. Все свое время я отдавала учёбе, хорошему поведению и слежке за Малой. А папа… Папа в свое время жил на работе и появлялся на нашем пороге очень редко. Мама всегда шутила, что, выбирая между ней и работой, в загсе он пойдет под ручку со второй.       «Как вы там без меня?»       Звук открывающегося замка вывел меня из раздумий. За менее минуты пришлось встать с пола и привести себя в порядок. Поэтому вошедшему охраннику оставалось махнуть рукой в сторону коридора, внимательно осматривая меня с ног до головы. Выпустил без всяких слов и нравоучений.       Полумрачный коридор — пуст. Не было ни стражников, ни крыс, что часто ошивались в этом крыле. Половина фонарей недавно погасли, о чем сулила их затуманенность на внутренней части стекла.       Идти, смотря себе под ноги, было моей приобретенной привычкой. Всё, что существовало выше моей головы, в основе своей было уродливым подобием человека, как и по характеру, и по внешности. Заприметив отклик красного пламени на полу, я юркнула за ближайший поворот. Не хотелось никого видеть. Слышать. Существовать.       Поток пламени озаряет основной коридор. Вспышками. Раз за разом становясь всё сильнее и опаснее. Я вжалась в ледяную стену, отвернув голову в противоположную сторону, прикрывая глаза.       Не проходит и секунды, как чья-то ладонь беспринципность хватается за моё плечо, грубо вытаскивая из укрытия. Маг с оглушительным звоном приставляет меня к смежной стене, крепкой хваткой сжимая плечо.        — Что ты тут делаешь в такое позднее время? — знакомый, такой привычный злой голос Принца вынуждает выдохнуть с несказанным облегчением и открыть зрачки. Выглядел он не лучше, чем утром, та же одежда и та же прическа, только в правой руке он держал огонь, освещая себе путь.       — Возвращаюсь в каюту, Ваше Высочество. — монотонно ответила, чуть сглотнув. — Можете отпустить меня? Больно.       Это было правдой. Казалось, что он умудрился найти место, где сходятся все нервные окончания, специально надавливая сильнее.       Пламя на минутку усилилось, выходя за рамки ладно Принца, но также быстро вернулась на свое законное место. Он, на странность, послушался, отпустил, оставаясь на своем месте. Мне этого было вполне достаточно. На месте его руки быстро оказалась моя, что потирала ушибленный участок. Будто это поможет. Глупость, да и только.              Чужие дотронулся до подбородка, призывая поднять его. От неожиданности, я дернулась, испуганно посмотрев на Принца. Голову все же подняла. Зуко аккуратно поворачивал её, приближая огонек к лицу, будто бы пытаясь что-то рассмотреть.       — Мне сказали, — убирая обе руки, — тебя ударили. — в его глазах был холод и явная скука от происходящего. Спрашил лишь в соответствие формальности и половым распрям, что происходили у него на судне.       — Они ошиблись. Принц Зуко. Я сама, чтобы избежать драку, хотела позвать за помощью, но споткнулась и упала. Ничего… Все хорошо.       Он глубоко вздохнул и кивнул в знак согласия.       — Тебе бы помог дядя, но он уже спит в своих покоях. Направляйся и ты в свои. — после чего, он покинул мое общество. ***       «Мир, который я знала, рушился на глазах. Всё, что было реальным, в одночасье превратилось в некую фантастику: машины… Машины». Я злостно рассматривала последнее слово. Оно казалось таким неправильным, грубым и, в какой-то степени, черствым, портит всю эстетику только своим существованием. Хотелось чего-то легкого, можно сказать, воздушного, того, что могло вызвать наивысший статус блаженства.       «…превратилось в…» Слог не шёл, всё было настолько корявым, что одна допущенная мысль о том, кто именно является автором, повергала меня в первичную стадию отчаяния. Оно начинало поглощать меня, превращаясь в серый землистый ком. И с каждой новой дряхлой фразой, абзацем, исчерченным линиями, где в целости остались несколько вводных слов, не несущие в себе никакого смыслового подтекста, и безжалостно разорванным листом, этот гребаный ком увеличивался. Казалось, он сметает всё на своем пути, забирая всё хорошее, что происходило в моей обычной жизни. Отдаляя от места, где единственной магией было хорошее поведение младшей сестры или её воздержание от никотина.       Искусанные, иссохшие губы незаметно изогнулись в грустной улыбке, придавая моему трупному лицу хоть какую-то живость. Фраза может показаться слишком громкой и резкой, но я чувствовала себя именно так: ходячим мертвецом, который потерял всё дорогое и ценное, что отличало его от других, делало уникальным. Кожа буквально за считанные дни покрылась редкостными, но все-таки уродливыми волдырями, что время от времени словно горели огнем, не забыв прихватить с собой нездоровую бледность, что так и бросалась в глаза. Я не подходила к зеркалу со дня знакомства с Айро: не видела в этом ни малейшего смысла. Прекрасно же осознаю, что некоторые пряди, пропитавшиеся пылью и грязью, висели сосульками, остальная же копна свернулась в непонятный клубок, который уже навряд ли кто-нибудь распутает; что веснушки исчезли от недостатка солнечного света; что глаза потухли из-за окружения, которое видит перед собой ничего не умеющий кусок мяса; а бледное лицо осунулось, выставляя напоказ несвойственные ему остроту и усталость. Так странно весь год стремиться избавиться от надоедливых щек, соблюдая разные диеты и постоянно считая калории, и достичь этого всего лишь за несколько недель депрессии и стресса. Теперь это скулы, которые не надо покрывать всякой химической продукцией ради создания «правильных» черт лица.       «Успокойся, успокойся! Не реви! Только попробуй… Не… Не реви, никто не достоин моих слёз на этом зашарпанном судне. Успокойся! Всё будет хорошо. Всё со мной будет хорошо».       Противная, но настолько привычная влага предательски скатывалась из глазниц в преддверии ежедневной истерики. Дышать становится труднее, а руки начинают отплясывать недавно выученный танец — тремор**. Поднять их в попытках убрать слёзы стоит больших усилий и внутренней выдержки, которая с каждым разом таяла на глазах.       — Не смей. Не смей. — это была моя мантра. Моя, мать твою, придуманная мантра, что не давала мне расклеиться, послать всё к чертям! Это… Это стрежень, последняя палка, финишная прямая, да называйте её, как душа пожелает! Мне плевать! Это единственное, что предоставляет понимание реальности, помогает не слететь с катушек, которые и так уже где-то далеко от меня. Надоело, надоело!       Глаза мечутся от стены к стене, надеясь найти что-нибудь тяжелое, чтобы сломать чертовы гладкие стены. Сломать эту выдуманную идеальность о стране Огня, о которой так успешно слагали легенды. Нет её, никогда не было и не будет! Всё создается ради людей, ради страха, чтобы при произношении у народа дрожали колени, чтобы, когда бились о пол своим челом, в первую очередь волновались о состоянии высших чинов, а не о кровавом отпечатке на паркете, что оставил свой собственный лоб. На подобном построен любой мир, провинция и обычный школьный двор. Как унизительно.       — Глупо и унизи…! — правая рука остановилась в замахе, крепко сжимая пустую чернильницу. Казалось, только отпусти, и гнев пропадет, наступит желательная апатия без мыслей и предрассудков. Но это не я. Я не могу сделать, точнее, не могу позволить себе поступить необдуманно. Я боюсь последствий, что последуют за моим поведением. Боюсь неизвестности.       Понурив голову, под частые всхлипы и градом пустых слез рука опустилась вниз, возвратив на место ничем не повинную чернильницу. Даже такой маленький предмет, поставленный на стол, смог вызвать кратковременное звучание, что отражалось от голых стен. Ещё одно глупое напоминание о том, что я здесь совсем одна среди глухих четырех замкнутых границ. От этого понимания все окружающие вещи, словно новоиспечённые ледники, становились чужими, источали из себя холод. Тот холод, что заставляет кожу покрыться мурашками и неуверенно обнять себя в надежде остановить внутреннюю дрожь.       «Одна» — единственная мысль, которая крутится в пустой черепушке. Ни мотивация, что спасала меня многие годы перед экзаменами, ни второе «я» не хотели устраивать дебаты. В первый раз мы оказались солидарны друг с другом.       Знайте, я могла биться в истерике, пойти разбираться с теми ублюдками, чтобы знали свое место, упасть на колени и проклинать всех, кто причастен к этому. Но я не отношусь к тому числу, как бы мне не хотелось. Мое существование относится к тому типу людей, которые на негнущихся ногах дойдут до своей кровати, укроются той тряпкой, что привыкли называть одеялом, и забудутся под тихое рыдание в сонное царство, с мольбой на своих устах, чтобы это был глупый кошмар.       И лишь ледяной ветерок, любящий прижаться ко мне по ночам, будет напоминать о реальности, о том, что все повторится заново.