С этого дня и навсегда

Что скрывает в себе темнота? Ужасы? Страхи? Монстров, что живут под кроватью, томясь в ожидании твоего сладкого сна? Или же чудовищные крики родителей за соседней стенкой, которые что-то не поделили? Может быть это и так, но чаще всего в этой непроглядной темноте сидит Правда. Уродлива, грубовата и жестока эта женщина. И для многих она будет пострашнее всякого монстра под кроватью…

      Мама никогда не разрешала мне сидеть на подоконнике, объясняя это тем, что ныне они делаются из дешевого пластика и легко могут переломиться от моего веса, да и принципе не предназначены для этого занятия. После же прибавила о вреде здоровья в зимний период, а когда поняла, что по большей части, я её не слушаю, просто заставила весь подоконник растительностью. Для меня горшки были слишком тяжелыми, поэтому мама успокоилась. Но мало кто знает, что если передвинуть первый горшок вправо, а третий подвинуть между первым и вторым, то хватит места для того, чтобы с удобством сесть туда. Можно изловчиться и залезть с ногами, но риск уронить любимое мамино растение был велик. Поэтому делала я это крайне редко.       Холодный подоконник приятно контрастировал с теплым телом. Я подняла ноги, осторожно притянула свои коленки к груди и одной рукой обняла их. Из-за рта горячий воздух попадал на прохладное стёклышко, оставляя после себя следы. Раз движение пальцем — маленький мячик у забора. Два — человечек из палочек. Дуну ещё раз, и вырастет город. Большой такой, с серыми небоскребами и такими же мрачными и серьезными офисными планктонами. Там, где сейчас сидит папа. Я тяжело вздохнула и резко провела рукавом кофты по рисунку.       Беспорядочно кружат снежинки за окном. Медленно, не спеша, они падают на продрогшую землю, покачиваясь на слабом ветерке. Почему-то люди думают, что так выглядит танец снежинок. Но это же глупость! Откуда им знать, как называется это явление? Может, во время падения эти снежинки пытаются найти хороших друзей, чтобы им было с кем провести время, пока зима не кончилась. Хоть моя версия и выглядит ещё бредовее, нежели та, которую придумали поэты, но в ней не было заезженной романтики и розовых соплей.       Входная дверь хлопнула. Я нахмурилась и спрыгнула с подоконника. Часы показывали половину четвертого, от чего я удивилась ещё больше.       «Мамина смена заканчивается через тридцать минут. Она не могла прийти так рано! Или их отпустили в честь праздников?»       Забыв прибрать свое место преступления, направилась исследовать квартиру. Вариант с грабителем отпал сразу, как и возник. Жили мы в солидном многоквартирном доме, чья территория охранялась большими дяденьками, напоминавших ходячих шкафов с табельным оружием.       «Никто не проедет и не пройдёт!» — именно с таким лозунгом арендатор терся около моего отца более пяти месяцев. Чем-то он напоминал бездомную собаку: его уродливая рожа больше была похоже на морду добермана, такая же вытянутая и с мелкими злобными глазенками; маленькими конечностями, словно лапки таксы, а ещё своей лживой покорностью и приставучестью. Мне казалось, что стоит отцу согласиться, как из милой дворняжки он превратиться в озлобленного зверя, готовый покусать всех вокруг. Поэтому последнюю встречу я провела за папиной спиной, боясь лишний раз показаться у него на глазах, пока родители не отправили меня следить за младшей сестрой.       Хорошим подспорьем в пользу мамы было то, что лифт несколько часов назад сломался. Навряд ли грабитель бы полез по лестнице до двенадцатого этажа, да и усовершенствованная системы защиты внушала доверия.       — Мам? — неуверенно произнесла я.       Грубый мужской голос был мне ответом. Он находился в соседней комнате и упорно спорил о чём-то. А я невольно замерла на месте, прислушиваясь.       «Быть такого не может» — первое и последнее, что приходит мне в голову, прежде чем я влетаю в родительскую комнату, с радостным криком:       — Папа!       Он стоял у прохода на стеклянный балкон, не удосужившись даже толком раздеться. Его фирменное темно-зеленое пальто сейчас было нараспашку. Развязанный длинный серый шарф покоился на мощных плечах. Черные перчатки аккуратно разложены на мамином туалетном столике. В этом и был мой отец — аккуратен и деликатен до чертиков в окружении семьи, но суров и непреклонен в работе.       Папа повернулся, и устало улыбнулся своими тонкими губами. Убрал злополучный телефон в карман брюк, и присел на корточки, раскрывая ладони для объятья. Только сейчас я в полной мере поняла, насколько сильно соскучилась по нему. Он призывно махнул рукой, а я, недолго думая, рванула с места, обливаясь радостными слезами.       — Ты приехал! Приехал!       Словно по раскалённому углю, проходил мой путь. Пятки неприятно горели, повышая градус в теле. Но мне было все равно. Я бежала, бежала...       Как вдруг, послышался звук битого стекла. Острая боль пронзила все тело. Рой противных снежинок окутал мое зрение. Все превратило в белое месиво, а ужасающий крик доносился сквозь пелену. Из-за резкого давления голова трещала по швам, легкие отказывались работать, сердце готово разорваться. Мной словно резали резали воздух.       Глухой шлепок, и блаженная темнота забирает меня с собой. ***       Бетонный пол был лучше отрезвляющего душа: холодный, твердый, именно то, что было нужно. Минутное замешательство, привносит успокоение. Тяжелый, громкий вздох распространяется по комнате, нарушая зловещую тишину помещения, и тихий выдох, словно опасаясь чего-то.       «Всего лишь сон» — глаза медленно закрываются, прислушиваясь к собственным ощущениям, — «Всего лишь сон».       Онемевшие руки ощущаются тяжелее свинца,и напрочь отказываются слушать хозяйку — трясутся и покрываются мурашками, от резких перепадов температуры. Мозги не способны связать кусочки предложений, чтобы выдать что-нибудь стоящее, которые помогли бы забыть этот кошмар.       «Всего лишь сон. N — стрит. Сон… M — стрит…» — глупая терапия, глупый метод, который только усугубляет ситуацию, вызывая очередную порцию недомогания.       Я открываю глаза. Ничем не примечательный застывший серый бетон, неровный, спасший от сердечного приступа. Удивительно. Почему от истерик меня постоянно спасают твердые предметы?       Аккуратно приподнимаюсь на локтях, чуть пошатываясь. Разгорячённый лоб до сих пор касается пола. Так быстрее придёт осознание происходящего. Так легче думать. На миг перед взором проскальзывает тоненькая струйка вязкой массы, повисшая на кончике носа. Она падает на бетон, как только серебристая цепочка с кольцом встречается с преградой. Лунный свет попал на багровое пятнышко крови, заставляя его неестественно блистать. Дрожащими пальцами я прикоснулась к нему. Будто бы сломав какую-то оболочку, пятно чуть расползлось в разные стороны. Остальная же часть лениво стекала по пальцу, выявляя на показ заманчивые узоры.       Прикрыв ненадолго глаза я выдохнула. Испачканная рука потянулась к отцовскому кольцу, сильно сжимая позолоченный металл.       — Зачем же так пугать?       Кряхтя, все-таки удалось усесться на пятую точку, облокачиваясь на кровать. Мятая тряпка, которой я укрывалась, теперь бессовестно свисала с лежака, спрятав под собой оставшиеся три самокрутки и исписанный листочек с горкой пепелища. Закинув преступницу на место, я потянулась к сигарете, прихватив с собой зажигалку прошлого хозяина комнаты. Она была красива: довольно-таки маленькая, чёрная с красным драконом с двух сторон и с блестящей крышкой. Вот только в нескольких местах краска начала облазить, а кое-где и вовсе виднелись явные царапины, да и вещество, которым они заправляют их, не вечно.       Я закурила. Белые клубни вырывались из-за рта, сворачивались в красивые замудренные спиральки и поднимались наверх к своим собратьям, делая эту чертову комнату ещё более туманной, нежели часами ранее. Он не рассеивался, а поднимался высоко-высоко и мучительно дожидался своего часа, когда его выпустят из зловредной коробки на волю. Но это было не в моей компетенции да и возможности. От малюсенького окошка не было толку: света давал мало, не открывался от слова совсем, ручка была уже сломана и непристойно покачивалась из стороны в сторону на единственной перекладине, что держалась из последних сил, а сама рама покрылась ржавчиной. Лучшего места на корабле и не придумать. Лишь сквознячок, на который я сетовала, спасал ситуацию, принося редкие отголоски свежего морского воздуха.        Я пододвинула наполненный листочек и, чтобы не разрушать чудесное произведение искусства, осторожно стряхнула пепел с самокрутки, продолжая пялиться в одну точку.       «Это всего лишь сон» — да, всего лишь сон. ***       Я не вышла на построение, как это случалось последнюю неделю, а может и больше. В четырех стенах время бежит гораздо медленнее, будто экзотический коктейль в трубочке, который вожделеешь распробовать на вкус, но боишься выпить слишком быстро, потому что напиток стоит больше, чем твоя ежемесячная зарплата. Моим же коктейлем были чистые листы, а зарплатой — нервы. Их осталось мало: многие уже исписаны со всех сторон неразборчивым размашистым почерком, на каждом листе можно было найти огромного размера кляксу, что лишь дополняла работу, наглядно показывая, чем она является, а нервы так и остались сидеть на подпиленной трёхногой табуретке, молясь сохранить равновесие. Все высокопоставленные постулаты, что я возводила на свой личный Олимп годами, моментально обрушились под прессом истерии и депрессии. Вместо очерков и зарисовок, из которых можно было бы раздуть сенсацию мирового масштаба, появились несвязные описания дней, проведенных на борту. Может, для психотерапевта такого рода труды были бы полезны, но не для меня, будущего… Прошлого студента — журналиста. Всё это глупость и скудная игра слов сумасшедшего, поставленного в современные реалии. Его заставляют писать то, что он не чувствует, то, что навязывает ему общество, напихивая разного вида клише и однобокую романтику. Я не хотела опускаться туда: в бездну разврата и похоти, но не было того, кто бы остановил меня. Всем было все равно, что со мной происходит: мной не интересовались, не пели дифирамбы около двери, чтобы я вернулась, не кричали и не оставляли обидных шуточных посланий, как это было в четвертом классе. И это было к лучшему.       Кто-то резко ударил кулаком по двери. От испуга я вздрогнула, спешно задвинула импровизированную пепельницу под кровать и свесила часть одеяла, поглядывая на железную защитницу. Курение на корабле было строго под запретом, поэтому любой такой всплеск эмоции вызывал, по меньшей мере, микроинфаркт со всеми его последствиями. Но удара не повторилось, вместо этого послышался ужасающий звук трения металла о твердую поверхность, пока из-под двери не показался небольшой поднос с едой. Два блюдца: полноценный комплекс всего дня — два бутерброда и чай. Живот предательски заурчал, напоминая о своем существовании. Иссохшая по краям корочка черного хлеба сейчас была, словно самым изысканным блюдом на планете! Она была ровно поделена на две части; одна искусно измазана тончайшим слоем сливочного масла, заполняя все пространство своим естеством, а на второй лежало два тонких ломтика сыра. На другом же блюдце покачивалась темная прозрачная жидкость — чай, украшенный лепестком лотоса. Рядышком, обычно, лежали самокрутки, не такие плотные, как у кока, но не менее затягивающие. Сейчас на их месте лежал сложенный в квадратик желтая бумага.       «Разве я кому-то нужна?» — я нахмурилась и недоверчиво на него посмотрела. Такой крошечный, но такой загадочный кусочек, который может хранить в себе секреты самых сильных держав, что существовали на этой планете. Но не думаю, что я отношусь к тем лицам, кому могут рассказать о них. Поэтому с чистой совестью убрала искусителя подальше от своего взора.       Не прошло и секунды, как поднос опустел. Потрескавшаяся по краям посуда побольше не вызывала трепета и удовольствия, лишь напоминала о скупости моего положения.       — Спасибо, Мерло. — скрежет поверхностей опять отдался от голых стен, вызывая новую порцию мурашек. Поднос исчез из моего поля зрения, как и ответ на благодарность, но другого я и не ожидала.       ***       Послание от Айро стало неожиданным и, определенно, волнующим событием. За последние несколько дней я начала думать, что обо мне забыли, и уже успела как-то смириться. Из пагубных мыслей это вылезти не помогало, зато ощущение одиночества не било по сознанию так сильно и рьяно, чем сутки ранее. Это не апатия и принятие себя, просто факт, который вылез выводом из серого вещества.       «Удивительно, что ещё не выкурила мозги окончательно!»       Грустная ухмылка расплылась по лицу, и я безвыходно опустила голову. Письмо всё ещё было зажато между испачканными в чернилах пальцами и тенью столешницы, что мешало прочесть витиеватую букву «А», которую тщательно вырисовывали на бумаге. Заняло это час или же хватило несколько мастерских взмахов — я не знаю. Но происходящее волновало меня гораздо сильнее — Айро хотел встретиться сегодня. Было прописано место и время встречи — после полуночи, у кромки корабля, когда капитан сделает свое последнее предупреждение и все улягутся спать. В те зловредные часы обычно просыпаются любители испортить мои сон и дымчатых изделий. Но что он хочет от меня? В такое-то время? Айро был хорошим человеком: всегда улыбался, смеялся и пытался наставлять своего непутёвого озлобленного племянника на истинный путь. У него было то, что не хватало Зуко — уважение. Уважение к простым людям, к труду, но не редко можно было увидеть его широкую улыбку, когда солдат высказывал свою точку зрения по поводу происходящего в мире. Может, вся его речь была чушью и мнением недальновидного ребёнка, но он всегда широко улыбался, хитро жмурился, молча попивая свой жасминовый чай. Но остаться с ним наедине? Когда я так бескомпромиссно закрылась в своей клетке?       Несколько черных пятнышек приземлились на бумажку, неумело прожигая её материал. Остатки потухли, и я, не успев совершить своего злодейского плана, отложила бумагу. Сигарета же расположилась на верхушке чернильницы, неторопливо тлея и завораживая своим белесым дымом.              ***        Я не готова ко встрече. Ни морально, ни физически. Всё, что случится сегодня, разделит мою жизнь на две части. И от этого мурашки бежали по коже, а состояние колебалось от инфаркта к инсульту. Хотелось бы выглядеть достойно на фоне Айро. Да, одежда Сью была хороша: прочная и довольно-таки приятная на ощупь, но никакой наряд не может скрыть ту вонь, которая исходит от меня. Ту грязь, которую можно было сдирать с меня ведрами. Чернила под искусанными ногтями, потому что нет маникюрных ножниц, и покрасневший правой рукой, в местах соприкосновения жесткого истерзанного пера с кожей. Это было ужасно! Я была ужасна. И этой бы причины хватило, чтобы отказаться от встречи.       Сердце трепетало, а я неуверенно топталась на одном месте, боязливо посматривая в сторону выхода на палубу. Его не было уже несколько минут, и это выводило из себя! Рой мыслей, которые захватывали, словно волны, вызывал страх и полнейший ужас! Как можно жить, если не уверен в завтрашнем дне? Как можно быть уверенным в месте, где существует магия, но нет обычного понятия распорядка дня? Почему не существует какого-нибудь парламента, который разрешил все проблемы более лояльным путем? Почему все сводиться к битвам и потерям?!       — Да почему я должна участвовать в этом?! — неизвестность раздражала. Она сбивала с толку любого человека, у которого есть хоть какое-то понимание о тайм-менеджменте. Рушила все планы и не давала выстроить новые.       — Потому что ты уже часть этого, Айла. — Я вздрогнула и подняла голову. Айро стоял около меня в своей фирменной красной юкате, пряча руки за рукавами. Он приподнял голову и приветливо улыбнулся, кивая круглой головой в знак одобрения. — Рад, что ты ответила на приглашение.       Я сглотнула. Язык, словно тягучая карамель, прилип к небу, отказываясь как-то взаимодействовать с окружающим миром. Не найдя правильных слов, нервно кивнула головой, но старик уже отвернулся. По напряженной спине собралась первая струйка пота, которая плавно очерчивала позвоночник. Возникшая тишина нагнетала и без того стрессовое состояние. Я убрала руки за спину, хрустя собственными пальцами.       — За... Зачем вы меня позвали?       Мужчина устало вздохнул и произнес:       — Что тебя мучает?       Мои частые запинки и тихий прокуренный голос говорили ему больше, чем любые мои слова.       — Ничего. — Закусила губу, ругая себя всеми непристойными словами на земле.       Он скривился. Рука потянулась к лицу, трогая гладкую бороду. Я ухмыльнулась. Только благодаря своей педантичности, он не зажал свой нос и не отошёл в сторону, метров этак на сто подальше от разносчика запаха.       — Редко молодая девушка начинает курить, когда у неё нет проблем. В особенности те, что делает наш кухонный друг. — Он увидел мою отрешенность и нежелание разговаривать, поэтому улыбнулся и продолжил, бережно положив руку на спину. — Первый месяц на корабле всегда сложен. Тебе надо проветриться. Завтра мы подплывем к суше, думаю, прогулка пойдет тебе на пользу.       Генерал развернулся и покинул моё общество, оставляя наедине с ночной прохладой. Шумно взглотнув, я достала последнюю сигарету и поднесла к искусанным губам, зажигая. Более-менее придя в себя, поняла лишь одно:       «Переломный момент не состоялся».