Трещины и осколки

Прошло три года с того самого Дня Мёртвых, когда всё встало с ног на голову в небезызвестной семье Ривера. О, этот год не забудет никто в Санта-Сесилии — много чего произошло в то время. Ну, во-первых, больше не стало в Мексике уникальной семьи, ненавидящей музыку. Какого же было удивление соседей, когда вечером следующего дня после Дня Мёртвых со двора дома сапожников послышались звуки игры на гитаре и пения. При этом — без сопровождения криками Елены Ривера на подобии «Никакой музыки». Слухи о «снятии проклятья» со знаменитого рода Ривера быстро распространились по городку, но многим верилось с трудом и их считали лишь хорошей шуткой до тех самых пор, пока семья не заявилась на площадь, где выступали музыканты, а потом делали это всё чаще. Исполнители песен поначалу боязливо косились на членов странной мексиканской семьи, а потом привыкли. Ещё более удивились музыканты и их слушатели, когда известный многим смышлёный мальчишка Мигель беспрепятственно стал приходить играть на гитаре вместо того, чтобы чистить обувь, а вместе с ним на площадь стала нередко заявляться его двоюродная сестра Роза, которая быстро сдружилась со скрипачкой Айной. Оказалось, у Розы был талант — она быстро освоила скрипку под указку новой знакомой. А уж после того, как Елена шокировала музыкантов, случайно услышавших, как красиво она напевает под игру Мигеля знаменитую песню «Не забывай», никого уже не удивила поголовная расположенность к музыке всех членов семьи сапожников. Во-вторых, на всю Мексику прогремела весть о мошенничестве Эрнесто де ла Круса. Те, кто был так или иначе знаком с семьёй Ривера, приняли эту новость достаточно спокойно и, получив должные разъяснения и доказательства в виде фото и писем, просто приняли имя нового музыканта, как данность. С остальной частью Мексики было сложнее — пришлось убеждать людей в правильности своих суждений, пережить много митингов и споров, предъявить, опять же, доказательства: фото семьи Гектора; его записки Коко; блокнот с песнями (который хранился в музее, посвящённому памяти Эрнесто), которые были выведены тем же самым подчерком, что и в письмах; гитару с мелкой гравировкой на её обратной стороне (нижней деке) с датой свадьбы Гектора и Имельды; могилу Гектора, которую семье Ривера удалось отыскать, с датой смерти; а так же чудом отыскавшиеся сведения о самой смерти и, соответственно, отравлении. В общем, спустя почти четыре месяца это дело было закрыто и Гектор Ривера был официально утверждён автором знаменитых песен де ла Круса. История Гектора стала ещё более известной, чем когда-либо был известен сам Эрнесто, и в ней запечатлелись имена семьи Ривера, но в особенности, конечно, выделяли самого музыканта и его праправнука Мигеля, который, собственно, и раскрыл тайну истории старых «друзей». Гитара и записи Гектора стали собственностью семьи Ривера. Были сделаны их многочисленные копии, что отправились по музеям Мексики, но оригиналы хранились в доме знаменитых сапожников. В-третьих… В-третьих, Мигель Ривера стал популярным музыкантом в своём городке. С таким же успехом начинал сам де ла Крус. Талант был на лицо — спустя год публичной игры на гитаре и оттачивания навыков, Мигель представил на суд семьи, а потом уж и публики, свою первую песню, которую встретили с нескрываемым восторгом. За последующие два года он успел поучаствовать во множестве конкурсов, съездить в другие города, показать себя жителям Мексики. Ривера времени зря не терял и в свои пятнадцать был автором примерно десятка произведений, что стали излюбленными песнями многих и многих мексиканцев. И это не считая тех, что он хранил в своём блокноте и пел только для семьи — от чего-то парень не хотел являть миру близкие сердцу строчки самых душевных и открытых песен. Никто не знал, но позади блокнота Ривера написал, что, в случае его смерти, завещает эти песни Сокорро Ривера, своей младшей сестре, которой пока было всего три года, но она уже сильно тянулась к музыке, очень любила по-детски напевать, танцевать, беспечно бренчать на гитаре и слушать песни. Мигель был убеждён в том, что она будет гитаристкой. Роза было спорила с двоюродным братом об этом, пытаясь подсунуть младшенькой скрипку и почаще играть на ней при маленькой Сокорро, переманивая ту на свою сторону, но уж к этому инструменту девочка была совершенно равнодушна — младшей сестре Мигеля нравились кастаньеты, бубны, маракасы и — совершенно точно и бесспорно — гитары. Чего не знал никто, кроме семьи Ривера, так это то, что за тот год Мигель немного… изменился. Он стал намного трепетней относиться ко всем членам своей семьи, в том числе и к мёртвым, как ни странно. Мальчишка больше помогал по дому, крутился то в мастерской, помогая изготовлять обувь или скрашивать работу музыкой, то на кухне, чтобы подсобить в готовке, то в общей гостинной, болтая с теми, кто находился там же. Мигель стал часто рассматривать фотографии с алтаря, самостоятельно протирать рамки, оставлять свои собственные уникальные подношения и записки на День Мёртвых. Насчёт записок Ривера только разводили руками. Мигель объяснил им, что, раз можно оставлять подношения и мёртвые могут их взять, то почему бы не оставить послание — раз живые не могут видеть и говорить со своими родственниками, так почему бы и нет? Ривера пожимали плечами. Они не имели ничего против того, что Мигель проявляет заботу по отношению ко всей семье без исключений и верит в Мир Мёртвых, хотя некоторые дети уже и отходят от традиций и не чтут их. Просто… что можно написать тому, кого не знаешь, при этом не имея возможности получить ответа? Вот именно — ничего. Мигель же не знает тех, кто умер до его рождения. Правильно? Но, смотря на то, с какой заботой готовились небольшие подарки, подношения и письма, Ривера не могли ничего возразить. Когда же умерла бабушка Коко, они все вместе подключились к написанию одного общего письма в надежде, что оно будет прочитано. А ещё Мигель сделал много копий семейной фотографии Коко с её матерью и отцом, да и других фото родственников тоже. Чтобы больше не было проблем, чтобы на алтаре всегда были их фото. И как-то Энрике заметил, что его сын делает наброски рисунков на полях своих тетрадей с песнями. В задумчивости Мигель делал много красивых живописных зарисовок. Это были фантастические животные, высокие красочные здания, много старых домиков над водой, что-то, похожее на вокзал, и много, много скелетов. Энрике даже заметил скелетов, похожих, если ему не изменяло зрение, на их родственников, Эрнесто, Фриду Кало… А чаще всего в зарисовках музыканта мелькал скелет в соломенной шляпе. Но в две тысячи двадцатом году семья Ривера лишилась своего солнца, что засветило в полную силу только три года назад…

***

Мигель наигрывал песни на гитаре, как и обычно по вечерам. На этот раз он делал это во дворе, смотря на переулок, где изредка проезжали на полной скорости машины и мелькали редкие прохожие. Звуки гудения моторов и переговоров соседей, разрезающие вечернюю тишину, казались чем-то волшебным и странно умиротворяющим, и это навевало определённое настроение и какую-то ещё не пойманную призрачную мелодию. Ривера погрузился в игру с головой, в попытке выхватить ускользающие ноты в чреде случайных мыслей и вариаций незатейливого мотива. Луиза убирала со стола ужин и не заметила, как маленькая Сокорро, заинтересованная игрой брата, к которой очень привыкла и привязалась, подошла к нему. — Братец! — залепетала Сокорро с умильной улыбкой. — Сыграй мне! Мигель вздрогнул, но после расплылся в бойкой улыбке, уверенней перехватывая гитару и, подражая Гектору, спросил: — Заявки? — Я с тобой чокнусь! — выдала сестрица, подпрыгнув несколько раз на месте, довольно зажмурясь. — О, отличный выбор, — хмыкнул Мигель по-доброму и, несколько повременив, заиграл быструю мелодию, разлившуюся по всему двору и улицам, достигая соседних домов. Мигель наигрывал, пел, захлёбываясь чувствами. Три года прошло, а он всё помнит восторг первого выступления, одобрительный гул толпы скелетов, танец Гектора, его похвалу, его «визги». Их общие крики радости. Краски переполняли мир вокруг и это ощущение вернулось сейчас напополам с болезненной ностальгией, застывшими в глазах слезами то ли грусти, то ли радости и искреннего счастья. Музыкант только крепко зажмурился, спиной чувствуя на себе взгляд Луизы, Энрике и Розы, что были во дворе, а так же парочки прохожих, возможно, соседей. Он знал, что Сокорро сейчас кружится в танце, радостно улыбаясь. И спокойствие, разлившееся по телу, бальзамом лёгшее на душу, отрезало разум от всего постороннего, кроме игры. До тех самых пор, пока песня не закончилась. Мигель одним быстрым движением перекинул гитару обратно за спину, не раскрывая глаз. Мелодия ещё звучала в голове, а перед глазами стоял образ мелькающих красочных огней. — Сокорро, нет! — взметнулся в вечернее небо отклик Луизы. Мигель распахнул глаза и сначала не понял, в чём дело. Как его младшая сестра оказалась на дороге? Почему она не встаёт и сидит, в ужасе уставившись на несущуюся на неё машину? Почему никого нет рядом?! Юноша не успевает подумать прежде, чем бросается к сестре. У неё разбиты коленки, в глазах её застыли слёзы напополам с ужасом, она не может пошевелиться от боли и страха. Мигелю нужно всего пару драгоценных мгновений, чтобы успеть. Всё происходит очень быстро. Вот он вскакивает на ноги, вот уже подбегает к сестре, кидается наперерез машине, и в голове стучит набатом «Ну же, ещё чуть-чуть. Пожалуйста. Божебожебоже». Он чувствует облегчение, когда его рука касается сестрёнки, бесцеремонно отталкивая её с пути, и тут же тело прошивает боль. Такая, что мир мгновенно затухает перед глазами, из которых брызнули слёзы. Рот искривился в попытке закричать, но боль настолько сильная, что сдавливает всё тело, что лёгкие испуганно сжимаются, отказываясь поглотить выбитый из тела воздух, а сердце останавливается, хотя кровь всё ещё громко стучит в опустевшей враз голове. Всё это происходит за считанные секунды. Дальше Мигель уже ничего не воспринимает и не помнит. Ни то, что его отбрасывает в сторону, ни то, что машина останавливается, рёвя тормозами, ни то, что мексиканское небо поглощает крики и рыдания родных. Вокруг лишь тьма, стук собственного сердца и боль. В какой-то момент всё обрывается и он оказывается в полном одиночестве, отрезанный от всех чувств, ощущений, мыслей. А просыпается он на мосту. Его будто вырывают из-под толщи воды и заставляют дышать. Слёзы непроизвольно катятся по щекам, зубы стучат, как и фантомное сердце в его груди между открытых взору рёбер. Мигель чувствует опустошение, такое, будто проснулся после затянувшегося кошмара. Тело бьёт нервная дрожь, крупная, такая, что удивительно, как ещё не трещат друг о друга кости. Ривера судорожно хватает ртом воздух и такие же фантомные, как и сердце, лёгкие горят огнём, а вместе с ними и всё тело. Кости ломит то ли от пережитого ужаса, то ли от боли, которая вспышками вновь прошивает тело юноши. Постепенно шум в ушах отступил и музыкант мог услышать своё судорожное дыхание. Затем его мир, до того сосредоточенный на одном себе и неприятных ощущениях, стал постепенно расширяться. Мигель увидел знакомые лепестки мертвоцветов под своими ногами. Увидел свою одежду, перепачканную в крови, руки… Точнее, кости. Осознание прошило голову насквозь и в неверии юноша вскинул голову только для того, чтобы окончательно убедиться. Перед ним — Город Мёртвых. Расширившиеся в неверии глаза начало противно щипать, лёгкие снова отказывались работать на своего хозяина — все несуществующие более органы сводило судорогой страха и отрицания. Он не мог умереть! Не сейчас! Не тогда, когда он ещё не увидел, как взрослеет его сестрица Сокорро. Не тогда, когда он ещё не научился обувному ремеслу и не превзошёл в этом деле ехидну-Розу. Не тогда, когда он ещё… ребёнок. Да, он ребёнок! И хоть Мигель не любил, когда к нему относились, как к маленькому… Он признаёт, признаёт, что ещё мал, неопытен, у него вся жизнь была ещё впереди. Была — трепещет в голове, как приговор. Он, не в силах устоять на ногах, падает на ковёр лепестков под его ногами. Мигель не хочет верить, не хочет признавать, пытается обмануть своё собственное сознание и уговорить самого себя не паниковать. Это, возможно, всего лишь сон. Но нет! Нет! Всхлипы срываются с губ прежде, чем Мигель понимает, что бесполезно тешить себя глупыми отговорками. Солёные слёзы капают на лепестки, что от прикосновений к ним загораются золотистым. Подросток обхватывает себя руками за плечи — костлявые, лишённые кожи, лишённые жизни плечи — и почти что воет. Истерика накрывает его с головой. Мигель не понимает, когда это начинается и заканчивается. Он не знает, что зарывался в собственные волосы, сжимался всем телом, кусал губы до умопомрачения, надеясь, что у него пойдёт кровь. Но нет. Он приходит в себя только тогда, когда с другого конца моста его окликают два охранника, взявшиеся, кажется, из-ниоткуда. Но ему всё равно. Он продолжает сидеть, уже не плача, но смотря потухшим, безразличным к происходящему здесь и сейчас взглядом, полным боли от осознания собственной кончины. Он хотел жить. Он хотел играть для людей. Для родных. Он хотел подарить им много воспоминаний, любви, посвятить им песни. Он хотел когда-нибудь найти свою любовь и стать отцом. О, он был бы отличным отцом. Был бы — вновь режет ножом осознание, и это невыносимо. — Эй, muchacho, ты в порядке? — с сочувствием вопрошает сотрудник Департамента прибытий и семейных воссоединений. Второй работник по рации сообщает о новом прибытии, что-то говоря об «особом случае». Мигель не в силах говорить и, поднимая на скелета заплаканные глаза и убитый взгляд, натыкается на ответный, полный жалости. — Amigo, идём, мы позаботимся о тебе. Всё будет хорошо, вот увидишь, — улыбается с участием, но без сожаления во взгляде сотрудник с рацией. Это немного успокаивает. По крайней мере, это работает лучше, чем вопрос, коробящий душу своей неуместностью. Разве может умерший ребёнок быть в порядке? Вот и Мигель так не думает. Первый скелет помогает ему подняться и поддерживает до самых дверей Департамента. Если бы не его рука, придерживающая за локоть, Мигель бы запутался в собственных ногах, рухнул, не сделав ни шага. Знакомый огромный зал встречает редкими посетителями и сотрудниками. Сейчас тут намного меньше народу, чем было в тот День Мёртвых. Мигель кусает губы, надеясь вновь не потерять над собой контроль. В голове возникает случайная мысль о том, что его гитара осталась с ним - висит за спиной и знакомо стягивает грудь широким кожаным ремешком. Но мысли всё равно вновь возвращается к собственной смерти, к родным, Сокорро. Как там сестрёнка? Всё ли с ней хорошо? Видела ли она, как он… На этом мысли застопориваются. В голове бьётся заполошной птицей «Умер. Умер. Умер.» на разные лады, и ком встаёт поперёк горла. У юноши есть подозрение, что это слово он не сможет сказать вслух, даже если захочет. А он не захочет, нет. Он заходит в знакомый кабинет, хватаясь за ремень от гитары, как за спасательный круг. Вокруг смутно припоминаемые горы книг, справочников, бумаг. Одна из таких покоится на столе и кажется, что эта ненадёжная стопка вот-вот упадёт от малейшего прикосновения. За этим самым столом сидит знакомый скелет с тем же козырьком на голове и очками, приклеенными скотчем к переносице. — Новоприбывший, — отчитывается сопровождающий и покидает кабинет под лаконичное «Благодарю», кинутое, не отрываясь от бумаг на столе. — Присаживайтесь, — растерянно машет рукой работник, роясь в бумагах и явно что-то выискивая. Мигель, помявшись, садиться. По его телу пробегается озноб. — Ага, вот оно! Скелет понимает взгляд, осматривая посетителя, и чуть поводит плечами, теряя прежнюю беспечность на несколько секунд, но потом вновь берёт себя в руки и обнадёживающе улыбается краем рта. — Для начала — представлюсь. Меня зовут Просперо Кортес. Ты попал в Мир Мёртвых. Здесь всё устроено не так, как в Мире Под Луной, так что всем новоприбывшим следует знать следующее: при прибытии сюда потребность в воде и пище отпадает, но остаётся в привычке так же, как и сон; в первые дни после смерти тебя могут преследовать фантомные боли — через это проходит каждый, кто умер неестественной смертью; мы не теряем чувствительность к теплу, холоду, способны осязать, но болевой порог повышен, боль практически не ощутима, за исключением случаев сильных ударов, способных сломать кости; все физические повреждения постепенно исчезают и залечиваются с той скоростью, насколько свежи воспоминания о нас в Мире Живых; все покупки совершаются посредством обмена вещами — деньгами тут не пользуются; после смерти наш Департамент оповещает семью прибывшего и он отправляется в семейный дом. Те же, кто не имеет семьи, вынуждены либо самостоятельно искать работу, на которой могут предоставить жильё, либо отправляться в район «Забытых». Дети в Мире Мёртвых сейчас — редкость… Мы предоставляем посильную помощь всем несовершеннолетним. Сколько тебе лет, парень? — Пятнадцать, — очень тихо говорит Мигель, смотря на собственные руки, нервно теребящие ремень гитары, и слышит, как скелет тихо вздыхает. — Это моя визитка, — Просперо кладёт на стол бело-зёленую простенькую карточку. — Если нужна будет помощь — обращайся. — Чем вы можете мне помочь? — не понял парень, неуверенно протянув руку за визиткой. — Ты можешь задать интересующие тебя вопросы, обратиться со всеми возникшими проблемами и просто поговорить, если потребуется, — пожимает плечами Кортес. — А теперь давай-ка заполним форму и позвоним твоей семье. Скелет склоняется над той самой бумагой, которую искал ранее, и, щелкнув ручкой, уточняет: — Имя? — Мигель Ривера, — отзывается парень и видит, как взгляд собеседника потерянно скользнул по его лицу. — Праправнук Гектора Ривера? — уточняет Просперо приподняв то, что было у скелетов вместо бровей, получая в ответ сконфуженный кивок. — Тот живой мальчик, что явился в наш мир… М-м… три года назад? — Да… — если бы Мигель не был несколько подавлен, он бы неловко улыбнулся. — Н… Кхм, — клерк неловко отводит взгляд, молчит некоторое время потерянно, кивает какой-то своей невысказанной мысли и продолжает: — Так, возраст — пятнадцать… Обстоятельства смерти? — Я… — Мигель запинается и собирается с духом долгие полминуты, но Просперо его не торопит. — Машина… сбила… Мигель подписывается там, где в протянутой ему форме стоят галочки. — Что ж… Я оповещу твою семью. Подожди их у входа, они должны будут скоро подойти. Если что-то случится — звони, — напомнил скелет на прощание, получая в ответ робкий кивок. Мигель сел у входа в Департамент в ожидании. Горечь, застывшая на языке, боль, сковывавшая тело, начали потихоньку отступать на второй план вместе с мыслями. Постепенно начали возвращаться, наливаясь красками, воспоминания о том Дне Мёртвых, о других членах семьи Ривера, об одном-единственном забавном и добром дедушке Гекторе. Мигель все эти три года думал — успел ли он напомнить Коко об её отце вовремя? А сейчас он чувствовал лёгкую радость от ожидания предстоящей встречи с родными, с Коко, с Гектором и ему искренне не верилось, что он мог не успеть. Всё в порядке — чувствовал он и легко улыбался своим мыслям, рассматривая зарисовки в своём небольшом блокноте с песнями, что был припрятан у него в кармане. Только вот радость медленно, но верно сменялась беспокойством, а потом и страхом, вместе с тем, как темнело небо над ним, сгущались сумерки вокруг, разгоняемые лишь светом фонарей, и редели ряды прохожих. За ним так никто и не пришёл.