In unseren Schatten

      Небо разливалось цветом ещё дважды. И оба раза его встречала тишина: в первый — рты запечатал холод, во второй — усталость. Хотя глупо было бы отрицать, что на второй раз холод куда-то делся. Напротив — он был главнее всего в каждый момент, в каждую минуту проклятой ледяной ночи. Он не доставал только до короткого сна, куда удавалось сбежать украдкой одному, пока бодрствовал второй. Так приходилось меняться с десяток раз, не давая друг другу провалиться в беспамятство слишком глубоко.        Рассвет пришелся на очередь Тараэля. Хоть и не ясно было до конца, спал ли он вообще или сидел, просто закрыв глаза и привалившись на еловые ветки. Но на лизнувшее море солнце не отозвался никак. Не глянул и на последний лиловый сполох в небе, не поморщился от пока несмелого солнечного луча, доставшего до никудышного укрытия. Спал, наверняка спал. Спал сном спокойным, тихим, таким, из которого пути назад не будет, если заснут оба.        Костер погас едва небо начало сереть, а сил собирать пламени прикорм за такую ночь не появилось ровно нисколько. Ясно было — путь придется продолжить, едва встанет солнце, и терпеть до этого осталось недолго. А пока… Пока до рассвета Тараэль спал, и его не хотелось будить. Как и все прошлые разы.        Сири поёжилась, сдержав явивший себя к утру кашель, и зарылась носом в плащ. Делить его на двоих было едва ли удобно, но выбирать не приходилось. Радовало одно — день обещал быть ясным, значит, солнце будет хоть как-то греть. А если не греть, то хоть отгонять кошмары светом.        В том, чтобы звать всплывшие к поверхности картинки воспоминаний кошмарами, была горькая ирония. Практически всегда, в любой раз, как доводилось что-то вспоминать из пережитого, выбор приходился на фрагменты посветлее, повеселее… попроще. Но сейчас, выдав сразу всё, вспомнив каждый шаг, она закрывала глаза, и город горел. Горели поля, горел лес, кричали люди. Шумели деревья, бренчала лютня, шелестела песком пустыня, тихо фыркали кони, билась о борт волна, день за днем, день за днем, бросало по трюму из стороны в сторону в шторм, но город всё равно горел где-то там, далеко за небосклоном. Трещало пламя, рушились перекрытия, гремели балки…        Огонь гас только когда она вдыхала полной грудью больше, чем могли вместить легкие, и на выдохе наконец пропадал запах гари. Тогда настоящее вытесняло прошлое, и становилось так, как быть и должно. Так, как привыкла. Но в груди болело от ледяного воздуха, и, наверно, причина кашлю крылась именно здесь.        Впору было бы обеспокоиться, заволноваться, что болезнь подобралась и снова уменьшила шансы на благополучный исход, но страха не было. Он умер вчера, будто бы, и сложно было сказать, когда именно. Но ясно было, что именно стало тому причиной. Причина едва слышно дышала справа, спрятавшись в сон. Но вчера в погасших глазах Причины под долгий рассказ ожил интерес, вспыхивало удивление, загорался настоящий восторг, рождённый из ужаса — от пылающего неба. Сири была готова поклясться: в его глазах ворочалось ленивое тепло, упрямо-колючее, но настоящее, когда Причине довелось узнать о поверьях его рода. Там мерцала жизнь, и видеть его таким было удивительно до щемящего сердца. И чтобы не спугнуть то немногое, что шевелилось в пепле, пришлось запретить себе бояться. Страх спугнул бы его, как ребенка, отразившего испуг старшего брата. И пусть Сири не могла и не хотела оказываться в этой роли, обстоятельства решили за них иначе. В шторм побитое ненастьями суденышко ищет тихую гавань. А если и в ней волна захлестывает палубу, то в чем же смысл?.. Смысла не нашлось, и страх пропал. Не тревожила голодная зима, нехватка еды, да даже проклятая рана на виске. Отец сказал, зелья хватит, чтобы решить проблему? Значит, хватит. Значит, придется ему довериться. Хотя бы здесь. В остальном же… Время осмыслять остальное сказанное им ещё не пришло.        Сейчас разум метался от коварности прошлого к мнимой безопасности настоящего. И обратно. Раз за разом. Пока в какой-то момент она не поймала себя на мысли, насколько далеко на самом деле оказалась от обоих. От прошлого — намеренно, от настоящего — едва ли. Но глядела сейчас со стороны, и обстоятельства казались мимолетным порывом ветра. Морозная пустота вокруг, слабость тела, причины и следствия… и вынужденный спутник. Всё ощущалось пустым, ничтожным мгновением, ведь так оказывалось всегда. Пройдет месяц, полгода, год, и вокруг будет лето, или весна, или осень. Будут другие беды, другие заботы и другие люди. Сменят друг друга, как порванные струны, затертые ремни и сломанные спицы в колесах. Иначе не случалось, иначе быть просто не могло. И только на этот раз осознание неумолимой перемены огорчило. Наверняка бесконечная круговерть тревожила чувства в самой глубине души и в прошлые разы, но было не до этого, ведь сразу начиналось нечто новое. Теперь же временный холод и временный человек рядом пригвоздили к месту, и бежать оказалось некуда. Потому печалилась, осознавая. Потому что понимала свою усталость. Но жизнь была именно такова, и если раньше смирению не было уделено ровно нисколько времени из-за стремительности смены обстоятельств, сейчас подвернулась неудобная возможность пережить всё заранее.       Первым, разумеется, возник вопрос — как Тараэль свернет на свою дорогу, чтобы растаять в небытии? Хорошо было бы, если бы он нашел себе какое-то дело. Он умел обращаться с оружием, ему с головой хватило бы ответственности быть наемником. Не сразу, конечно. Хорошим наемником он бы не стал. Но думать о другой задаче, что могла бы прийтись ему по плечу, запаса мысли сейчас не хватило. А так — Сири бы уже могла дать кому-то рекомендацию на приятеля, когда они дошли бы до проклятой таверны… Если он не надумает вскрыть себе горло, едва впереди завидится цель всего пути и задача покажется ему выполненной.       Она тряхнула головой, испугавшись своей мысли. Об этом было жутко думать. Но пока однозначность его намерений не предполагала ровно ничего другого, как бы Сири ни отказывалась это понимать. Одновременно с этим ворочались и другие размышления — насколько вообще справедливо распоряжаться чужой жизнью?.. В настоящий момент — Тараэль остался жить по совести, пусть. Он был нужен. Его виной стала бы её смерть, а жизнь ведь всегда важнее. Так ведь? Но позже, когда необходимости в его помощи не будет, получится ли удержать его от задуманного? И стоит ли предпринимать попытки это делать? Он же поддержал желание своей наёмницы жить, так почему она не может принять его решение?        Потому что это неправильно.        А правильно ли в итоге прийти к принятию того, что он умрет? Правильно ли согласиться с ним, что жить он не должен? Выйдет ведь, что она тоже тогда захочет его смерти. Но приходить к решению отнять чужую жизнь — это как прийти к решению сберечь? Нет на то её права, человек решает сам. Но… Нет, и это неправильно. Судьи выносят преступникам смертные приговоры, определяя их участь. Выходит, есть поправка на вину — чем человек нагрешил, может, и правда заслуживает смерти? А Тараэль? Он не заслуживает смерти? Или всё же вины скопил за жизнь в избытке?        А то ты не знаешь?        Но если по порядку? Виноват ли в том, что дрался на арене Подгорода? Что отнимал там жизни? Да даже до арены, ещё в юношестве, едва ли вел праведное существование. Но обходилось ведь без убийств. Точно же? А в Ралате что успел натворить? Скольких убил, виновных и безвинных, на самом деле? Сколько из-за него погибли, оставшись ни с чем? Так заслужил ли он смерти?        Взгляд против воли скользнул вправо и сразу зацепился за ралатское тавро, накрепко въевшееся в бледную кожу. Убийца безмятежно спал. Даже не дрожали прямые черные ресницы, расправились складки на переносице от вечно напряженных бровей. Ему ничего не снилось, в этом Сири была убеждена. И его всё так же не хотелось будить. Не только потому что лишилась бы такого удобного одиночества. Убийце необходимо было отдохнуть. Его было жаль. Потому что убийца не был только убийцей. Как не была и она.         Кем угодно, только не судьей.        Тоже ведь убийца, тоже потерянная сирота в злом мире. Но не судья. Да, видела достаточно. Знала достаточно, чтобы взять на себя решение такого простого вопроса. Но в праве была определять это не в долг, но в желания. А желания решать чужую судьбу попросту не находилось. И никогда не найдется. Очередной груз ответственности, которой Сигрид из Остиана проще было бы избежать. Она ведь всегда справлялась с таким на отлично? Почему в этот раз должно быть иначе? Тараэль Нарис позволил ей жить, потому что счел таковое справедливым. Она позволит Тараэлю Нарису жить или умереть, потому что считает справедливым не считать. Никак и ничего. Всё просто.        Сири закрыла глаза, стараясь смириться с собственным выводом и устав от сложных мыслей. Синева светлеющего с небом снега просвечивала сквозь веки, и темнота прошлого с треском пожарищ наконец отступила. Стоили ли кошмары того, чтобы Тараэль стал казаться живее? И был ли выбор? Делиться своей историей попросту пришлось. Но виной тому всё равно оставалась собственная беспечность. В желании дать ему уверенность в своей безопасности как-то позабылось, что на взаимность рассчитывать нечего. Ведь безопасным Тараэль не был никогда. Особенно сейчас, когда метался, как раненный зверь. И даже вовсе не «как». Было крайне опрометчиво раскрывать карты и подставлять ему незащищённое брюхо. Понадеялась зря, просчиталась, ошиблась. Подумала, что-то переменилось, когда после метели вернулся в башню взбудораженный, со слабыми отсветами жизни в глазах. Что же произошло тогда на самом деле, когда в её бредовом сне воскресло прошлое?.. Случилось ли то же с Тараэлем наяву, сумел ли хоть чему-то в раскуроченных чертогах разума определить место?.. Но он уже отказался об этом говорить, а Сири не хотела больше настаивать. Крылась в этой недосказанности очередная уязвимость, и куда более болезненная, чем местами откровенно глупая неприспособленность к надземному миру. Тараэль был не только непривычен к жизни под небом, он в первую очередь не привык к такому себе. Земля оказалась выбита у него из-под ног во всех мыслимых планах, и в этом получалось находить оправдание и вспышкам злости, и странностям, что так и рвались из его рта. Ну, среди них — помимо не то чтобы бестактных, но совершенно ему неинтересных на самом деле уточнений о людях из прошлого Сири — оказалось её имя. Не ждала этого, в чем совершенно не стеснялась себе признаться, потому даже сейчас улыбнулась украдкой, снова дивясь, как быстро настрадавшемуся нанимателю удалось отличить способ от человека и узнать наконец в ней второе. Это, вместе с его какой-то даже детской растерянностью относительно всего вокруг, наверняка и стало причиной ошибки — посчитала его безобидным ровно настолько, насколько хотела казаться такой сама.        Сири глубоко вдохнула морозный воздух, когда новый солнечный луч мазнул её по лицу, — будто хотела вобрать в легкие света. И предпочла думать, что получилось: с выдохом будто полегчало и тяжелые чувства отпустили. Всё было позади — и угрозы смерти, и злость — без ничего больше — в колючем взгляде. Теперь вынужденный спутник знал всё, и даже показалось, что проникся. Нужно ли ей было его сочувствие, когда сама уже давно прожила свои беды? Врать себе не хотелось, потому — да. Так было намного удобнее. Так было выгоднее, ведь всё ещё полагалась на него целиком и полностью. Но чувствовала в этом что-то неправильное, хоть и не получалось понять, где затаилось притворство. И тем не менее, боялась надежды на благополучный исход, хоть та и окрепла после сегодняшней ночи. Надежда ведь далеко не надежный попутчик, как бы глупо оно ни звучало. Куда лучше полагаться на лихую удачу и волю случая — повезет или нет. Пока будто бы везло — голова всё ещё держалась на плечах, а в остальном — вопрос решала перспектива взгляда.        — Подъем, — прохрипела Сири, глядя вперед на солнце. — Пора шагать.        Тараэль не отозвался и даже не шевельнулся. Пришлось развернуться и коснуться его плеча.        — Эй? Давай, до темноты к Верхним мельницам дойдем, там точно отоспишься.        Проснулся: шевельнул глазами под веками. И полез копаться в складках плаща, чтобы выудить костяную пластинку-очки.        — Солнце встаёт, — даже не спросил тихим голосом он.        — И мы с ним, — кивнула Сири. — Летел бы в самое пекло этот север и холод…       Собрать стоянку вышло быстро, куда сложнее оказалось сперва расшевелить будто целиком онемевшее тело. Тараэль мучился с тем же, и в какой-то момент будто отказался от идеи выпрямлять спину. Хотя тому могли быть и иные причины. От её усталого взгляда не скрылась темнота под его глазами, которую не спрятала ни ралаимская маска, ни пластинка очков. Будто и ростом он стал ниже: весь сжался, смялся, ссутулился.        — Ты как?.. — спросила Сири, когда в белом полотне впереди определилась дорога к югу.        — Как-то, — едва слышно выдохнул он.        Она не нашлась, что отвечать, и прошла долгая минута, прежде чем Тараэль решил поинтересоваться:       — А ты?        — И я как-то. Спасибо, что спросил.        — Угу.        Разговор не клеился, и причина тому оказалась на поверхности — из-за утра. Ну, скорее всего.        — Днем будет теплее и веселее, — заверила Сири.       — До «Облака» дойдем, значит?        Она усмехнулась в самодельный шарф. Выходит, не так всё плохо, если у приятеля — а иначе его называть язык поворачивался уже крайне неохотно — находились силы на шутки.        — Ага, девки там — горные троллихи и великанши, смотри не утони, коли решишь на такую залезть.       Он тихо фыркнул.       — Тебе даже советовать ничего не буду. Соболезнования кому направить?        — Не, мессир, я, конечно, человечек любопытный, но «Снежное облако» монетой не пригрею. Их у нас и нет. Останутся пушистые титьки троллихи необласканными.        — Удар судьбы, — согласился Тараэль и закашлялся.        Сири тоже шмыгнула носом и заметила, как заныло где-то глубоко в лице, где в черепе собраны пустоты.        — Недуг нагоняет, — с досадой отметила она. — Очень надеюсь отогреться этой ночью с крышей над головой. Так далеко не уйдем.       — Жар есть? — спросил её Тараэль, скосив взгляд.       — Боишься, что со мной на этот раз станется, когда порошка апотекарского съем? — улыбнулась Сири и выбрала не дожидаться ответа. — Жар будет после полудня, а пока нормально. Потому давай шагать активнее, дорога сама под ноги не ляжет. Повезло, что снега тут не по колено…       Тараэль молча кивнул и отвернулся, поправляя на спине сумки. Так и шел, сосредоточенно и тихо, пока Сири радовалась про себя не чему иному как своим ощущениям. Ведь казалось, что её спутник в порядке — насколько это вообще могло быть к нему применимо. Напоминание о жаре, однако, шевельнуло тревогу, ведь в очередной раз переживать паралич совершенно не хотелось. Хорошо, что вчера дурацкое снадобье не позволило показать весь ужас, что довелось пережить. Тараэль, кажется, и не понял, и это было к лучшему. Но и от любопытства отделаться не могла: мучила себя мыслями — что же будет, если дать порошка ему? Тело-то ненастоящее, повести себя может как угодно. Конечно, если верить всему, что понарассказывал Отец.        Мысли прервались привалом — остановились передохнуть, ободрать бересту с появившихся между сосен берез, прохудить и без того скудные припасы и наконец перебинтовать рану на виске у Сири. Ночная перевязка не дала Тараэлю рассмотреть положение дел, сейчас же — пришлось разглядывать, устроив из плаща тень для непривычных к надземному миру глаз.        — Это и хорошо, и странно, — после недолгих размышлений определился Тараэль. Он снова натянул на нос маску, но стащил через голову капюшон и бросил на поваленную сосну — чем-то мешал смотреть перед собой. — Чернота уменьшилась.       — Это хорошо! — оживилась Сири. — А странно-то чего?       — А куда она делась?       — Прошла?..       — Куда?        Она опустила плечи. Самочувствие едва ли можно было назвать паршивым — тошнота напомнила о себе всего дважды за утро, и беспокоила разве что причинённая холодом слабость и сонливость. Даже не болела голова, которую Сири принялась тереть.       — Дай сюда. — Тараэль коснулся тыльной стороной ладони её лба. — Горячий.        — У тебя клешни как из сугроба, а головой я думаю, — тревожно фыркнула Сири. — Естественно, она горячая.        Он стянул под подбородок маску и прижал руку к губам, будто пытаясь понять, насколько та была холодной.        — Во, хочешь проверить жар — так и сделай, — заметила она.        — Лоб тебе?..       — Ну а на кой ты руку свою оценить пытаешься?        Он шумно выдохнул и поднял брови:       — Ладно.        Была ли в том нужда на самом деле, когда ощущение жара и скорую необходимость снова иметь дело с апотекарским ативатором Сири чувствовала и сама? Едва ли. Но очень надеялась ошибаться.        Тараэль наклонился и прижался губами к её лбу. Тепло его дыхания где-то на линии роста волос показалось обманчиво-уютным, как и любое другое тепло в заснеженном лесу. Шершавые обветренные губы отчетливо ощущались на коже, даже когда он отдалился и качнул головой: жар есть. Но мысль они пробудили иную: и Сири, и Тараэль тем более забыли сегодня обмазаться проклятым жиром.       — Давай будем думать, что чернота просто прошла, и всё, — попыталась убедить скорее себя Сири. — Мне на удивление нормально. Но не хочу, чтобы всё лицо растрескалось. Где там банка эта треклятая…        Тараэль снова не стал спорить. Понял со вчера — на поверхности ей виднее, и это даже забавляло. Его невозможно было назвать покладистым, но он слушался, и беспрекословно. Корчил рожи, украдкой вздыхал, выражая своё недовольство и сомнения, но молчал, ни на чем не настаивая. Однако по нему было ясно — долго так не сможет. Выходит, наслаждаться своей властью Сири остались считанные дни, если не часы.       А пока он всё так же молча затянул новую повязку на её голове, и та впервые за день заболела до едкой черноты перед глазами.        — Можно и осторожнее, — прошипела Сири.       — Наверное, — устало ответил Тараэль и наклонился к сумкам и своему капюшону — нужно было продолжать путь.        Остро захотелось пихнуть его локтем в бок или бросить снега за шиворот. Но отвлеклась на свой заурчавший живот.        — Жрать хочется.        Тараэль бросил на неё любопытный взгляд:        — Здесь водятся звери.        — Слышишь их?       — Иногда. На деревьях или где-то далеко в снегу.        — На деревьях… Белку с дерева как грушу не струсишь. Кто тут ещё может водиться?.. Горы ведь.       — Крысы? — невозмутимо спросил он.        Сири прыснула.       — Снежных крыс я не встречала.       — Крысы есть везде, — спокойно ответил Тараэль, подняв бровь.        — Ну, мессир, как скажешь, — снова хохотнула она. — Принесешь мне крысу — почешу за ухом, как достойного кота.       Он промолчал, засматриваясь на ели.        — Под снегом всякая мелочь водится, — стала рассуждать Сири. — Не крысы, но их сородичи. Какие-то на зиму засыпают — кто раньше, а кто позже, — какие-то нет.        — Как медведи?        — Как медведи.        Тараэль шумно выдохнул.        — Медведей тут нет?        — Откуда ж мне знать?.. Мне послышалось, или ты тревожишься?        — Медведь лучше горного великана, — ушел от ответа он.        — Смотря с какой стороны смотреть. Медведя сожрать можно, великана — нет. Но на медведя охотиться — гиблая затея. Не в нашем положении.        Он кивнул, но посмотрел на неё с немым вопросом во взгляде.       — У нас нечем стрелять. Мы не можем тратить время, чтобы выслеживать хрен пойми кого и загонять его хрен пойми как, и уж тем более у нас нет времени мастерить ловушки, — всерьёз задумалась Сири, вняв его посылу. — Но очень может быть, что тут водятся зайцы. По пути и абы куда силки втыкать смысла нет, а вот как до Мельниц дойдем… Попробую. В снегу заячьи тропы я видела раньше. В Срединном ещё. Нам тогда охотиться доводилось не то чтобы часто, но бывало…        — Силки и мы расставляли, — заметно оживившись, сказал Тараэль. — На крыс.        — Не было сомнений, — вполголоса отозвалась Сири, пряча улыбку. — А ну-ка расскажи о своей самой крупной добыче.        — Дай вспомнить, — задумался он.        Путь неспешно продолжился, и свеженайденная тема разговора удачно отвлекла от своей родительницы — возможности добыть еду, а не ехать на скудных запасах. К своей досаде, Сири даже не думала в эту сторону, во всяком случае, до сейчас. Есть утром не очень-то и хотелось, и наверняка причина была в этом. Если не есть, не тошнит. Если есть мало, тошнит мало. Интуитивно принятая логика оказалась проста, но шла поперек естественной необходимости. Ещё не хватало, чтобы сегодня это ей втолковывал Тараэль, как она вчера ему.         — Та, что не порвала силки, точно была с локоть, даже больше, — отвлёк от сокрушений он.       — Ну, как заяц, похоже.        — Может.       Продолжать разговор приятель не захотел, снова закашлялся и стянул с лица маску.        — Вы их чистите вообще? — со смешком спросила Сири.       — Нет, я её восьмой год такой ношу. У меня там уже второе лицо внутри. Отпечаток греха, как указывает Ралас, — серьезно ответил он, и неясно было, взаправду это или захотел поёрничать. Подвело обычно скрытое лицо — Сири заметила, как едва дернулась на левой щеке сетка шрамов.       — Шутки шутим над убогими Спящими, да? — картинно надулась она.        — Гляди, — почти перебил Тараэль, указав подбородком куда-то вперед.       Через ярдов сорок лес слева прерывался обрывом и дорога упиралась в старый придорожный столб — наверняка поворачивала вдоль горы направо. Что именно вызвало у Тараэля любопытство, ясно пока не было.       — Что там?       — Не видишь?       Сири присмотрелась ещё раз, пока они приближались к обструганному бревну с потрепанной бурой тряпкой, приколоченной у самой верхушки. Интересного в столбе было ровно ничего, а дорога действительно вильнула правее.       — А куда смотреть-то?..       — В море.       Море, показавшееся во всей своей красе от горизонта до горизонта, блестело, как рыбья чешуя, становясь то серебристым, то темно-серым — отражало тяжелые облака над ним. К югу они будто липли к земле, обозначая сушу. Но впереди, на востоке, переливам водных искр мешала черная скала. Отсюда она, разумеется, казалась горошиной, но на деле наверняка была размером с целую часовню Мальфаса из Арка.        — Скала, — просто ответила Сири.       — Какая скала?       Она перевела на Тараэля непонимающий взгляд. Он ответил ей тем же.        — Черная штука в море. — Она указала вперед пальцем. — Здоровенная, похоже.       — Черная штука, да… — Тараэль продолжал смотреть на неё как-то странно.       — Что-то не так?       — С кем-то из нас — точно.       Он опустил брови и развернулся к морю, приложив ладонь козырьком ко лбу.       — Да что такое? — смутилась Сири.       — Это корабль, — с подозрением ответил Тараэль. — Я вижу корабль. И если это на самом деле скала, то дела плохи.       — Корабль так корабль, — отмахнулась она, а внутри укололо. — С тобой всё нормально.       — Ты плохо видишь, да? — догадался он.        — Хвала мессиру за прозорливость, — выдохнула Сири, продолжив шагать прочь от дорожного столба. Но вовремя остановилась — давняя ребяческая обида на врождённую слабость отгорела так же быстро, как и вспыхнула. Со многим была готова мириться, но мелкую подлость со стороны важнейшего из чувств простить не могла. Особенно теперь — в новой жизни, когда возможности и навыки стали на несколько порядков шире, но близорукость никуда не делась. Успокаивало одно — засматриваться на горизонт приходилось едва ли часто.        — Если это корабль, куда он плывет? — Тараэль догнал её и разумно выбрал не обращать внимания на обнажившееся слабое место. Но не получилось.       — К Тиру в задницу он плывет. Я не вижу! Для меня это скала! Скалы не плавают! — горько возмутилась Сири. — И корабли, кстати, тоже!       — Ладно, — как ни в чем не бывало ответил он. И замолк, ещё раз обернувшись на горизонт, а после уткнувшись себе под ноги.        Через минуту старательного дыхания носом и проживания внезапно очнувшейся головной боли пришлось исправлять ситуацию:       — Извини. Мне не нравится, что я иногда плохо вижу.       — Заметил, — односложно ответил спутник.        — Корабли ходят. Как люди. А куда этот идет… На севере ничего нет, сюда ему идти нечего, значит, или на восток, или с востока в…       — Дюнное, — закончил за Сири Тараэль. — Восток — Тирматраль. Тирматраль — контрабанда. А контрабанда — Дюнное.       — Ну вот, ты лучше меня знаешь. Выходит, правда Тиру в задницу.        Тараэль тихо фыркнул.        — Дюнное, Дюнное… — продолжила размышлять Сири. — Родные края. Хотела бы, чтобы такой кораблик нас туда забрал, но в таверну надо… И с горы до берега катиться не хочу.        — Дюнное — родные края? — не понял Тараэль.        — На Остиан похоже…       — Слышу кого-то, — перебил он. — Не самое мелкое. Среднее. Не прыгает.       — Лису, быть может. Всё, что не стая волков, не медведь, не горный великан и не тролль, нам не страшно. Мамонты, кстати, туда же. Кабаны ещё… Ну, список не самый маленький. На лису хочешь поохотиться?       — Как? — выдохнул он, одарив Сири косым взглядом.        — Видишь лису — бросай ей в морду перчатку. Ну а дальше на кулаках.        Кажется, он усмехнулся.        — Ты ведь дочь охотника.       — Лестно, что ты запомнил. Мне как-то такое же зимой в Гилиаде сказали. — Кашель прервал её, но скоро Сири продолжила: — Мол, опять кого-то важного и нужного к войску присоединиться пригласили, и я за него должна разобраться, что за тварь завелась в полях. Я им не говорила, что я с юга и зимы их не знаю, пришлось идти…        — И что за тварь?        — О, следы там были такие, каких ни один дед со всех окрестностей не видал. Позвали же меня, мелкую девку с конюшен, потому что я чужая и меня не жалко, если что. А у той твари не было ног.        Тараэль глянул на неё не то с любопытством, не то с тревогой во взгляде.       — Она ползла?..       — Было похоже на то. След был в снегу неглубокий, неравномерный. Или она была очень длинной и распределяла свой вес, или легкой и мелкой. Во второе мне пришлось поверить, чтоб по этому следу пойти, — хмыкнула Сири.        — Одной?       — Естественно! Я боялась, зубами стучала, волосы стыли в жилах, но иначе бы меня выгнали всё равно, только в другую сторону и без права вернуться. И я нашла эту тварь.        Она посмотрела на Тараэля искоса.       — Ну? — поторопил он.       — Метель ночью была страшная. Утром снег прошел, а дуть не перестало. Ветер украл у мельника почти пустой мешок и тащил его по полям, пока тот в кустах не застрял, — улыбнулась Сири. — Вот и вся тварь.        — Мешок мельника?..        — Эти олухи мне тоже не поверили. Пришлось с ними возвращаться. — Она развела руками.        — Но если следы оставил не он?..       — А кто? Червь подземный, что в нору под кустом нырнул?        Не дожидаясь его ответа, Сири указала вперед:       — Гляди-ка, проблема.        Тараэль, похоже, несознательно опустил руку к ножнам. Но впереди не было опасности такой, какую бы побороло оружие. От самого обрыва слева и до отвесной скалы справа темнело первым в сезоне льдом озеро. Оно надежно спрятало дорогу, и на добрых пятьдесят ярдов путь прерывался.        — Его тут точно не было года с два назад, — отметила Сири.        — Оно есть, — едва слышно отозвался Тараэль, подойдя к берегу.        Солнце успело скрыться за неплотной пеленой туч, поднялся слабый ветер и гонял по чёрному стеклу невесомую снежную пыльцу, сорванную с сугробов и ветвей деревьев. Кое-где были заметны светловатые трещины и так и не достигшие поверхности стайки пузырей, но темнота словно с жадностью спрятала дно, дав понять, что преграда была отнюдь не шуточной.        — Оно глубокое, — задумчиво рассудила Сири. — Лёд тонкий. Помоги найти камень.        — Камень? — Тараэль обернулся, плохо скрывая замешательство на напряжённом лице.        — Нам нужно перейти. Или есть другие варианты? Обойти не выйдет.        — Если прыгнуть через него… — задумался он и наконец опустил на землю сумки. — Дай попробую.        Попытка обратиться к пустоте оборвалась, будто бы и не начавшись.        — Можно, но…       Сири поняла по его неуверенному тону:       — Но тебе херово. Нет, идем пешком. Лучше по очереди, лучше ползком… Камень ищи.        — Для чего?        — Утопиться хочу!        Он пожал плечами и принялся рыскать взглядом по берегу, пока Сири опустилась вниз к сумкам, присев рядом. Под веками ощутимо потеплело за последние полчаса, и жар распирал череп, отдаваясь в ушах ленивыми, но громкими ударами сердца. Настигшая слабость не сулила ровно ничего хорошего, но Тараэль сумел отвлечь, толкнув ногой булыжник, обнаруженный под снегом у дороги.        — Сгодится?        — На лёд его пинай, — наставила Сири. — Нужно его проверить.       — Сильно?        — Как сможешь. Только не…       Тараэль вытолкнул на озеро камень, не дождавшись, пока она договорит, и отшатнулся от резкого звука, сотрясшего тишину эхом.       —…не боись, — договорила она.        Озеро звучно возмущалось весу, не то стреляя залпом хрустальных стрел, не то звеня голосом глубины. Сири слышала это ранее не раз, когда замерзал Эродис и Эротинская бухта, и всегда определяла чувства, отозвавшиеся на песнь льда, как трепетное восхищение. Этот раз же добавил что-то сродни ужасу.        — Так поют подводные твари, — тревожно сказала она скорее себе.       — Откуда знаешь?..       — Я помню, — неслышно отозвалась Сири, не зная, откуда на самом деле сочились воспоминания.        — Когда ты тонула?.. — подсказал Тараэль, и всё встало на свои места.        Копна ржаных волос, любопытная стайка рыб, слабеющее давление грубых верёвок… Она крепко моргнула, пытаясь вернуть зрение. Темнота перед глазами оказалась всего лишь озером.       — Черт его знает… — Пришлось до боли прикусить и без того растресканную губу. Помогло. — Я первая пойду.        Не пытаясь храбрится лишнюю минуту, Сири достала из сумки две верёвки: одну бросила спутнику, а вторую привязала к лямке своего самодельного рюкзака и выставила его на лёд. Оставшийся край затянула вокруг пояса.       — Ползти не хочу. Если провалюсь — сообразишь, что делать. — И ступила на замерзшую воду, немедленно отвернувшись.        Тараэль понял быстро — было слышно, как за спиной занялся тем же, что проделала она. Но громче, разумеется, ворчало на каждый её шаг потревоженное озеро. Чернота под скользкими сапогами пугала до слабости в ногах, верёвка натянулась, и тяжесть напряжения остановила. Пришлось зажмуриться и через силу вдохнуть.        — Закрой глаза, ступай на лёд, — подсказала память несколько строк из позабытой песни. — Считай до ста и падай в воду. И пусть тебя к чертям несет, тебе сегодня не везет…        — Что? — окликнул её Тараэль с берега.        Пришлось обернуться. Озеро затенькало, возмутившись перемене в весе.       — Надо бы связать всё, чтобы я тоже смогла, если что, помочь как-то.        Он не ответил, только молча кивнул и задумался, опустив взгляд к сумкам, — лишь бы хватило верёвки. Но первым делом привязал вторую лямку её рюкзака и махнул рукой. Сири развернулась обратно. Из-под подошвы выскользнула тонкая стрелка-трещина и помчала вправо.        — Я считать буду… — собственный голос не смог перебить грохот сердцебиения, — как в танце… Раз-два-три, раз-два-три…        Ступать самой, заставив себя забыть о коварстве чёрной бездны под ногами, переставлять дорожный посох, тянуть вереницу из сумок. Всего-то. Половина будто уже за спиной, камень, выброшенный на лёд, давно позади. Раньше ведь переходили замерзшую реку и с лошадьми, и с повозкой, отчего сейчас так жутко?..       — Раз-два-три, раз-два-три…        Мир впереди сжался до черно-белой грани берега. Не было видно ни деревьев, отражающих крики подводных тварей, ни сугробов, ни скал справа… Из-за спины раздался кашель.        — Тараэль?.. — позвала она, не оборачиваясь.       — Иду, — глухо отозвался он. — Скользко.        Почему-то показалось важным спросить — страшно ли ему тоже? Но даже вздохнуть не получилось — будто это бы окончательно растревожило тонкую грань между миром живых и ледяной водой под ним. Краем глаза Сири смогла заметить пронесшуюся мимо неё трещину —точно сбежала из-под ноги Тараэля. А следом за ней и вторая.        Наверняка он боится тоже. Тогда ей бояться нельзя. Так ведь решила утром?.. Десять шагов до берега. Тут ведь уже не утонуть.        — Раз-два-три…       Зачем ты вышла на лёд?..       Перед глазами потемнело.       — Эй!..        Под водой виднелось дно. Илистое, с мелкими камнями. Совсем далеко.       — Сигрид!       Замёрзшие пальцы будто прилипли ко льду. Так всего лишь казалось из-за веса тела.        — Давай сюда.       Что-то рвануло вверх, и мир прояснился.       — Что?..       — Это к тебе вопрос, — настороженно прогудел Тараэль, крепко держа её за плечо. Озеро поддержало неразбериху клёкотом. — Давай, перешли уже.        Он перехватил верёвку, привязанную к её поясу, и повёл вперед, стараясь держать равновесие за двоих. Берег встретил их молчанием.        — Стало плохо, — не дожидаясь расспросов, захотела оправдаться Сири. Она уселась на землю, едва шаг снова стал неслышным.        — Заметил. — Тараэль тяжело опустился рядом. — Жар?       — Нет. Глубина. Боюсь глубины.        Он шумно выдохнул и закрыл глаза.        — Ничего. Я…       Но приятель внезапно прервался, распахнул глаза и поднял вверх палец, призвав к тишине. А затем указал вперед, на другой берег.       За деревьями метнулась серая тень, тихо и ловко, будто переливаясь каждым скачком. Пробежала к дороге и стремительно рванула на лёд, зацокав острыми копытами.        — Коза! — ткнула в неё пальцем Сири, повеселев.        — Какая ж это коза… — не понял Тараэль, пока не то лань, не то косуля глупо перебирала по скользкому льду ногами.        Зверек был мал, но упрям — всё стремился добраться уже хоть бы к какому берегу, но ясно было, что бедняга попалась в ловушку: тонкие ноги попросту разъезжались.        — Однозначно коза, — убедилась Сири. — Дикая.        — А что с ней делать? — растерялся спутник.        — Ну, ты чего? Не ты ли охотиться думал? Спасать, чтоб сожрать! — Она хищно улыбнулась, и нижняя губа больно треснула ровно посередине.       Тараэль поморгал пару раз и глянул на Сири.        — Мне за ней сходить?..        — Я и не смогу. Так что да. Только осторожно и быстро! Бери за рога и лучше сразу режь горло, а то побьет и тебя, и лёд.        Внезапное обстоятельство воодушевило. Беспомощная коза в панике доставила бы огромное количество проблем на твердой земле или у самой кромки, чуя спасение, потому арканить её и тащить к берегу показалось глупым. Но и возвращаться на тонкий лёд было рискованно, пусть и выдержал уже раз и двоих. Тараэль понимал это тоже, потому не спешил отвязывать верёвку. Не торопился и двигаться вперед, ступая осторожно и прицениваясь к каждому шагу. Косуля тем временем посмирнела, предпочтя сберечь силы, но с приближением своего охотника встрепенулась и принялась молотить по скулящему озеру пуще прежнего. Впрочем, трепыхаться ей осталось недолго — Тараэль как раз наклонился достать из-за голенища нож. Но отчего-то замешкался. Проверил другую ногу, не найдя ничего за первым, и обернулся к Сири, поделившись кратким мигом замешательства. Она скользнула взглядом по сумкам, и, не заметив ничего и там, уже была готова отправить на лёд свой. Однако опоздала — Тараэль схватился за ножны меча. И… снова медлил. Застыл на месте, вглядываясь в него, как зачарованный. Коза тем временем будто забилась в конвульсиях, опережая свой срок, а Тараэль так и стоял, окаменев. И секунды всё тянулись.        — Эй! — окликнула Сири.        И в этот миг лёд с грохотом треснул. Вздыбились полупрозрачными зубами осколки под несчастной косулей, пошли трещинами большие и малые плиты, а Тараэль успел бросить всего один даже с берега различимый ошарашенный взгляд, прежде чем исчезнуть. Хвала Элиат, не подо льдом, а во вспышке света. У Сири перехватило дыхание.        Он влетел спиной в невысокую стену оврага в десяти ярдах левее и первым делом прижал к животу ушибленную руку, о которой Сири начисто забыла. Левой же зажал нос — оттуда хлынула кровь. Так и сидел, неподвижно и до звона напряжённо, пока Сири не подобралась ближе.        — Ты как?.. — встревоженно спросила она.        Тараэль только часто дышал и смотрел себе в ноги, предпочтя не отвечать.        — Ты херово, — сделала за него это она. — Эх, ну жив и хорошо…        Он перевёл на неё красноречивый взгляд и отвернулся.       — Нет, не рассказывай, — вздохнула Сири. — Жив. Руку свою сильно пришиб?        Тараэль фыркнул.        — Голова кружится.        — Из-за прыжка?       — Из-за… — он посмотрел на свой меч и не договорил. — Где мой нож?        — Я не знаю.       — Где второй меч?        — Где ты его оставил. На сумках.       — Можешь принести?        Сири подняла брови.        — Не умнее наоборот? Вернемся к дороге…       Он что-то попросил?.. Что-то, что вполне мог бы сделать сам?        — Хотя ладно, — мгновенно одумалась она. — Сейчас.        Второй меч оказался на своём месте, как и Тараэль на её пути назад. Всё глядел на первый, как заворожённый. Но хотя бы убрал от лица руку и обтер его снегом.        — Что случилось? — решила наконец спросить Сири.       — Нож потерял, — отрешённо отозвался он.        — Нет, не это, — покачала головой она. — На, вот. — И протянула ему второй меч в ножнах.        Но Тараэль на него даже не посмотрел. Неуверенно поднялся на ноги, опираясь о промерзшую стену оврага, и засмотрелся вперед, на чернеющую дыру посередине озера. Сири проследила за его взглядом и поняла, что всё это время шумело в её ушах. Проклятый треск проломленного льда. Он звучал какие-то секунды, но поселился под черепом, будто заняв своё законное место. Возможно, Тараэль слишком сильно затянул повязку на этот раз?..       Под эти размышления он сделал несколько нетвердых шагов вперед, к берегу. Проверил свою правую руку, повертев запястьем, и проделал то же самое, уже держа свой отстегнутый от перевязи меч. А затем резким замахом отправил его в полёт, целясь аккурат в дыру во льду. Попал.       — Какого хрена? — растерялась Сири. Вода весело заплескалась, радуясь очередному подношению. — А второй что?..        Тараэль устало посмотрел на неё и покачал головой в отрицании.        Он не может их использовать. Он не хочет их больше.        И минутное замешательство на льду, и полный отчаяния отказ… Всё сложилось в единственный вывод: это оружие больше не служит своему хозяину, превратившись в мертвую ношу. И какой тогда от него прок?        Тараэль потер раненое запястье, глядя на другой берег.        — Давай я? — предложила Сири.        Он едва слышно усмехнулся и пожал плечами — пусть так. Пришлось подсобрать силы, но получилось, пусть и не так ловко, как у него. Плеск воды в этот раз напомнил всхлип.        — Идем, — бросил спутник, разворачиваясь прочь, обратно к дороге.        Сири засеменила следом. Вопросов было в избытке, и на всё она могла дать ответ сама. Но терпеть траурную тишину не была согласна. Другой вопрос, во всяком случае, не потревожил бы неправильные мысли:        — А где верёвка?       — Её отрубило во время прыжка. — Тараэль не останавливаясь развязал левой рукой узел, который болтался на его поясе. Осталось всего с локоть. — Я не знаю, как это работает. Край обожжен.        Сири забрала фрагмент верёвки: срез был рваным и чёрным, тонко тянуло паленым.        — Это интересно.        — Я не смогу повторить.        — Я ведь и не прошу…       Он звучал отстранённо и потерянно, ровно как вчера. Он был слаб, и хотелось одного — дать ему хоть какой-то отдых, изобрести хоть какую-то помощь.        — Амброзия ещё есть, — вспомнила Сири. — От головокружения помогает же.        Отказываться Тараэль не стал — видимо, дела были действительно плохи. Но и твердости в его шаг это не вернуло. А когда из-за облаков показалось солнце, его глаза заискрились, как перламутр, добытый из самых дорогих раковин. Но поделать Сири не могла ровно ничего. Глаза он спрятал за очками, лицо под маской, и натянул капюшон до самых бровей. Так и шел, тихо, почти ровно, но не торопясь, пока не пришла пора для него нарушить молчание:       — У тебя ведь две пары оружия? — будто озадаченно спросил он.        Вопрос застал врасплох.       — А?..        — Ты несешь мечи. Но у тебя твои кинжалы на бёдрах.       — А-а-а. А. Ого. Да, верно.       О мечах Цары как-то позабылось: волочила с собой, приняв за должное.        Она отстегнула перевязь от пояса.        — На, тебе.        — Мне?       — Тебе не нравится быть безоружным, — просто ответила Сири. Тараэль с подозрением во взгляде кивнул. — А я и забыла про лишнюю пару. Висят и висят. Так что забирай себе. Разберешься же?       — Само собой, — уверенно сказал он, и в голосе была слышна улыбка. — Бабские, но сойдут.        Сири прыснула.        — Бабские? А кинжалы мои чьи тогда?        — Трижды бабские.        — Плохо. Хочу, чтоб четырежды.        — Так тому и быть. Четырежды бабские кинжалы носишь.        — Премного благодарю магистра за оценку, — хрипло засмеялась она, а в ушах затрещало. — Точно.       — Что «точно»?        — У меня жар. Башка трещит по швам уже. Но мы еле плетемся, так что я забыла.        Она закашлялась, тяжело опершись о дорожный посох.        — Сколько тащиться ещё…       — Недолго, — ответил Тараэль. — Я слышу скрип.       — Скрип?..       — Дерево. Что-то крутится. Мельницы же крутятся?       — Да!        Сири вырвалась вперед, высматривая между серых берез опушку, заметную под пригорком. Отсюда уже были видимы темнеющие очертания построек. Дорога повернула левее, огибая крутой склон, снега за последний час будто стало ещё меньше, а местами ветер даже оголил скользкие камни, которые приходилось с осторожностью обходить.        Мельница, как Сири и ожидала, оказалась башенной, но до половины шатровой — уставший мельничный стан покрывали посеревшие щелявые доски. Похоже, такую местным умельцам возвести было проще, даже несмотря на ветра и холод. За время простоя уцелела всего одна лопасть — злая погода порвала паруса на остальных пяти, и их клочья волочились по земле, проделав в снегу борозды. Изнутри слышался неравномерный стук — бились о стены порванные лебёдки.        — Я когда первый раз такую увидела, удивлялась до смешного долго, — завела разговор Сири, пока они приближались. — Мол, как она может что-то молоть боком. Потом глянула, как механизм устроен. Ничего там сложного.       — Ты другие знала? — почти безразлично отозвался Тараэль.        — В Южном королевстве этот круг с лопастями не вертикально ставят.        — Параллельно земле?       — Да, забыла слово.        Через дорогу от мельницы торчали из-под снега доски, намекая на очертания стен, — одно из строений развалил ветер. Второе же стояло почти целым — прижалось ближе к скальной стене, а первый этаж был выложен камнем.        — С ночлегом повезло на этот раз, — убедилась Сири. — Слышишь чего?        Тараэль в это время достал из ножен главный меч Цары и описывал запястьем плавные круги, привыкая к весу.        — Здесь никого нет, разве что мелкие звери.        — Это хорошо.        — У тебя лицо красное, — непринуждённо заметил приятель, развернувшись к ней.       — У меня всё ещё башка раскалывается, немудрено, — тяжело выдохнула Сири и развернулась к уцелевшему, по всей видимости, складу.        В домике почти не было окон, замок оказался выломан, крыша пробита сорвавшейся со склона сосенкой, а верхний этаж почти полностью рухнул вниз. По углам остался хлам, который непременно нужно было обследовать на предмет полезностей, но прошлые гости неплохо разметили, что и где стоит делать новым. В укромном углу из лежалой соломы устроили спальное место, темнело старым пеплом напротив дырявой стены костровище недалеко, а большего было и не нужно.        После нескольких минут, потраченных на обустройство ночлега, лежбище обзавелось стенами из всевозможного хлама, чтобы защититься от сквозняков.       — Всё, силы закончились, — тяжело выдохнула Сири, засматриваясь на порозовевшее небо в той части проломленной крыши, которую не закрыла собой воткнувшаяся в пол сосна. — Осталось пойти глянуть на тропы и добыть ужин, время подходящее. Заяц как раз в сумерки вылезает…       Тараэль кивнул. Он стянул с себя и маску, и очки, и теперь без проблем получалось увидеть весь вес усталости, что он сумел на себе собрать. Заметно было и ещё кое-что, о чем Сири предпочла пока не говорить.        Слабеющего света дня хватило на обнаружение целых трех заячьих тропок, так что одни силки Сири доверила поставить Тараэлю.       — Ладонь от земли, ладонь в ширину, — наставляла она, пока спутник возился с тонкой бечевкой непослушными пальцами. — И край к чему-то крепкому вяжи.        — Я знаю, — вяло отозвался он и был оставлен наедине со своей задачей.        «Черт бы с ним, — почему-то весело думала Сири, устраиваясь на крыльце и нагревая воду в кружке ладонями, — заяц, крыса, — какая разница. Слонов знает, верблюдов знает, знает и остальных, значит. Разберется без мамки».       Отвар, который она сообразила на скорую руку из сосновых иголок, поунял жар, или так всего лишь хотелось думать. Но треск льда, засевший где-то на грани сознания, никуда не делся. Неминуемость скорой встречи с апотекарским активатором нависла грозовой тучей, и когда Тараэль удовлетворённо кивнул, шагая к дому, Сири не смогла не отвлечь себя разговором.        — Спросить хочу, но идем внутрь, чтобы не спугнуть снежных крыс.        Приятель только хмыкнул.        Собранная днем по пути смола подарила жизнь костру, ожившему в каменной яме. Благо, внутри хватило хлама: кто-то даже устроил дровяник в дальнем углу — честно нарубленные остатки дров смешались с ножками стульев и обломками досок.        Сири стянула сапоги и подставила их ближе к огню — на удивление не промокли, но ноги всё равно устали от веса.        — Тоже тебе советую, — сказала она, стягивая один из слоев верхних одежд. — Тут тепло. Эх, постирать бы повязки… Сходишь позже за снегом? Пепла тут и так хватит…       — Ты хотела спросить, — перешел сразу к делу Тараэль, сев на край соломенной подстилки. Он внимательно смотрел на костер, но лицо его не выражало ничего.        — Хотела. Во-первых, у тебя через пару дней облезет рожа. Только не пугайся.       — Что?.. — растерянно спросил он, развернувшись к Сири всем телом. — В смысле — «облезет»?..       Она постаралась воздержаться от шуток.       — Ничего страшного, так у всех. Ну, почти у всех. У меня вот не облезет, мамке спасибо.        — Почему? — продолжил недоумевать он.       — Ты обгорел днем на солнце. Да, хватило даже получаса без маски. Снег только хуже сделал, так что теперь ты… странного цвета. Ну, кроме части, что под очками была. Выглядит забавно, между прочим. — Она позволила себе улыбку. — Лицо печет?        — Обгорел?.. — Кажется, в его глазах появилось понимание. Но всё равно едва ли осознанно прижал ладонь к щеке и скривился из-за в очередной раз потревоженного запястья. — Как много облезет?        — Тонкий слой кожи. Не страшно. Под ним уже новый будет, нормальный.        Кажется, с этим он смириться сумел, причем быстро. Положил руку на колено и развернулся обратно к костру.        — А дрянь, которой мы мазались?        — Я не уверена до конца, что она дает. Мазаться продолжим.        — Эх… А какого… Какого я теперь цвета?        — Как кираниец, — невозмутимо ответила Сири.        Пауза тянулась и тянулась.       — Пиздишь.       — Разумеется.        Тараэль шумно выдохнул носом.        — Что «во-вторых»?        — Во-вторых… «Во-вторых» будет потом, — так и не решилась Сири. — Ты сходи проверить силки? Не знаю, слышишь ты что-то отсюда или нет?..       — Не слышу. Костер трещит.        Он поднялся, прихватив горящую ветку, и направился к прикрытой двери, звуком шагов отбивая пульс в ушах у Сири. Становилось всё хуже, и неясно было, сколько ещё получится оттягивать момент. Она громко закашлялась, спрятавшись в сгибе локтя, а после принялась вытаскивать из ближней сумки маленький походный котелок с подставкой. Нужно было согреть воды и хоть как-то обмыться, не говоря уже об опустевшем бурдюке. А для этого Тараэль должен был отправиться за снегом. Несколько раз. Только вот он долго не возвращался, что разбудило тревогу напополам с надеждой — вдруг хоть на этот раз повезет с добычей?..        В это время снаружи начиналась метель. Солнце быстро село, и серая вязь снежинок норовила загасить подобие факела, освещавшее путь. Как было понятно из прошлой ночи, стало холоднее: под подошвами начал скрипеть снег. Однако тишину тревожило не только это. Что-то мелкое билось и дергалось за ярдов двадцать, намекая на силки, которые установил как раз Тараэль. Он быстро обогнул заснеженные кусты и понял, что оказался прав: заяц таки попался. Секундное — на этот раз — замешательство прервалось ясностью. Заяц — он почти как крыса. Ударить чем покрепче по затылку, и дело сделано. Так и поступил, крепко ухватив добычу за задние лапы.        Тушка весила мало. Нести её в дом, тем не менее, было тяжело. Вместо хотя бы удовлетворения, не говоря уже о радости — наконец-то еда окажется едой! — чувствовал опустошение. Виной тому была усталость или потерянная подо льдом косуля — не знал. Но уповал на первое. Потому что осознавать второе было досаднее всего. И ладно бы с целью — охотой, — он удивился бы и сам, получись у него принять такой подарок судьбы в виде появившейся из ниоткуда добычи. Да и женщина всю дорогу молчала об этой неудаче скорее всего из жалости, и Тараэль принял это. Но проклятые мечи не давали покоя даже после того как нашли своё последнее пристанище. Верные, надежные, любимые мечи. В них не было ровно никакого изъяна, наоборот — служили до самого конца и дальше. Проблема была в их хозяине, неспособном достать оружие из ножен. Проблема была в его страхе видеть доказательства содеянному, в слабости души и тела, отказавшегося повиноваться разуму. Потому что пока испачканные в крови брата лезвия прячутся в ножнах, она не видна. Её нет. Слепота для глупца… Однако даже большей слабостью оказалась победа отчаяния над волей, даже честью. Они, видимо, израсходовались под ноль, оттого так просто было похоронить под ледяной водой то, что жгло мысли жаром. Горько было от облегчения, которое подарило избавление. Всё ещё не мог смириться со своей ничтожностью. Никудышный брат, неспособный принять вес ответственности за дела свои. Сбежавший.        Это был позор — поступить вот так. Но совладать с собой не смог. И терзал этим свои мысли, изредка отвлекаясь на явь. И даже сумел порадоваться замене, надо же! Про лишние ножны у женщины на поясе не спрашивал раньше — не его дело, зачем решила тащить с собой. Даже не задавался вопросом. Ровно до тех пор, пока не оказался безоружным. И ведь долго храбрился попросить наёмницу дать ему те мечи, хотя бы на время. Но виду вроде не подал — удивилась она искренне. Теперь чужие клинки болтались на перевязи, как отрубленная и повисшая на лоскуте кожи рука. Отнять бы с концами, оставшись как есть, и доживать калекой, каким себя и сделал.        Догоревшая ветка отправилась в сугроб у крыльца. Из-за щелявой двери пробивался слабый свет, отталкивая темноту за плечами. Тараэль опустил взгляд на добычу в левой руке. Пусть его она не смогла порадовать, внутри, за дверью, будет наоборот. Внутри живой человек. Настоящий. Трудно было признаться себе, но её разговоры ни о чем уберегали от падения в черную яму в самой душе, как цепкая сеть. Только он оказывался на краю, как поспевала Сигрид с очередной дурацкой шуткой или совершенно ненужными историями. Почему-то понял только сейчас, как необходимы они были на самом деле. И снова стало горько, на этот раз — от осознания, насколько он ничтожен перед лавиной пережитого ей. Очередной дорожный столб, который положено пройти. Только диву даться можно было, сколько в этой женщине участия к чему-то мимолетному, незначительному и проходящему. Но это участие помогало, как бы ни было страшно, даже постыдно это осознавать. И сейчас, в очередной раз оставшись наедине с собой, он чувствовал, как легче на душе становится даже от понимания, что он стоит на пороге дома, где есть она, а значит, удобство — от зияющей дыры внутри головы обаятельно отвлекут. И станет чуточку теплее и проще.        Дверь отворилась со скрипом.        — Еда, — огласил Тараэль, приподняв зайца за уши.        Сигрид, замершая перед костром, встрепенулась.        — Да ну! В чей попался?       — В мой, — устало ответил он.        — Живой был?       Тараэль кивнул, и её и без того искрящиеся от жара глаза засверкали.        — Знаешь, как с ним быть? Там, слева от входа, крюки как раз для этого.        — Я разберусь. Сиди.        — У тебя сегодня много дел… — шутя сказала она ему в спину. — Ты извини, что я не…       — Ничего, — перебил он. — Сиди.        Пора было спросить, когда она наконец решится добраться до мешочка с колдовским порошком, но Тараэль предпочёл думать, что если он пока что валится с ног, то девчонка уже свалилась. А заяц — он ведь как крыса… Пришлось развернуться.        — Дай нож, — попросил он. — За задние ноги, потом по брюху и вывернуть?        — Всё так.        С тушкой разобрался без проблем, разделку же доверил Сигрид и отправился за снегом. В остальные ловушки не попался никто, так что предпочел собрать их, прежде чем запереть на ночь дверь. Какое-то старое ведро получилось приспособить по назначению, когда натопили воды. И только умывшись Тараэль понял, как на самом деле пекут щеки. Сразу вспомнил о заверении женщины и иронично улыбнулся сам себе: так боялся, что лицо слезет с неё, но первым в итоге окажется он. Если раньше не свихнется.        — Так что «во-вторых»? — напомнил он, сложив рядом на соломенную подстилку твёрдый нагрудник. Стягивать поддоспешник, как Сигрид, пока не созрел — недостаточно согрелся.        — Эх, ладно. — Она выудила из сумки мешочек с солью и высыпала немного в воду к мясу. — Расскажи про суку с косами.        Тараэль моргнул, осознавая. О странной ведьме он умудрился забыть, хотя её роль в происходящем недооценить было сложно. Будто воспоминания меркли в его голове стремительно быстро, едва он отвлекался на что-то следующее. Впрочем, такое колдовство можно было объяснить сутью этой замотанной в темные одежды женщины. Сутью совершенно непознанной.        — Я обходил бараки ночью, приглядывал, чтобы было тихо, — напряг память он. — Собирался выходить из того, где спал Калиан. Она не позволила. Она появилась из ниоткуда, ровно передо мной, и преградила путь. Указала на него рукой, а я схватился за мечи, почуяв неладное. Тогда она улыбнулась.        Перед глазами возникла всплывшая из омута памяти картинка: ровные, светлые, как жемчуг, зубы блестят из-под капюшона, натянутого чуть ли не до самого носа. Возможно, так казалось из-за роста женщины. Но под землей почти что ни у кого не было таких зубов. Не в бараках уж точно.        — Я сказал ей отойти. Она улыбнулась ещё шире и снова ткнула пальцем в Калиана. Тогда и я посмотрел в ту сторону. А когда обернулся, её будто никогда и не было.        Сигрид усмехнулась.        — Да, это наша мадам. В её духе.        — Я испугался, — выбрал честность Тараэль, продолжив рассказ. — Сильные дикие маги — проблема. Если Ралата не почуяла её и не предупредила Голосов о чужаке, дела плохи. И ведь я упустил её. А не отчитаться нельзя.       — Отправили бы на неделю нужники драить? — хмыкнула девчонка.        — Влезли бы в голову, — не поддержал шутку он. — Второй Провидец псионик, он стал бы искать её след через мои воспоминания.        — Ты испугался этого?       Тараэль мрачно улыбнулся:       — Как думаешь, ведьма с косами — единственное, что Ралата бы заметила в моей голове?       — Влазят, выходит, глубоко, — вздохнула она.        — Как повезет. Псионический допрос — крайняя мера. К тому же, раз мне уже повезло, года два назад. На второй мог остаться без головы вовсе.        — Разумеется, это опасно, — убедилась Сигрид. — А что два года назад было?       Он задумался и не нашел в себе сил на пересказ.        — Два года назад я обзавёлся мечами, которых больше нет. Этого пока хватит.        Кажется, на её лице была заметна обида.        — Ладно, потом так потом, — отмахнулась она. — Так что с Калианом?        — С Калианом… Он бормотал во сне. Слишком тихо, чтобы я услышал, не приближаясь. Ведьма указала мне именно на это, — ответил Тараэль. — На то время уже не было Голоса, не знавшего о желании Отца обладать страницами. Переполошили всех, разворошили Подгород, но информации не нашлось. И я копал с остальными, понятное дело. Но на то время я и подумать не мог, где окажутся ответы.        Он прервался, закашлявшись.        — На. — Сигрид сунула ему горячую кружку.       — Ты магией греешь? — удивился Тараэль.        — Огонь занят, — развела руками она.        — Сколько ещё амброзии есть?        — Хватит.        Он вздохнул, присматриваясь к ней.        — Твои руки дрожат. Глаза слезятся. Сделай уже что-то наконец.        — «Что-то»? — хохотнула женщина. — Только когда поем. А если вкус и нюх отобьет?        Новый приступ кашля отвлек от наставлений. Тараэль уткнулся в рукав. Как бы ни пришлось вскоре разделить её страхи…        — Можно ли считать, что по вине пресловутой суки с косами мы вдвоем оказались здесь? — стала рассуждать Сигрид.        — Можно, наверно. Зачем?       — А зачем она тебе подсказала про Калиана? И меня прибила?        — Не думаю, что мы узнаем, — вздохнул он, хлебнув горячей воды. — Потому и незачем как-либо считать.        — Но так ведь скучно. — Она выгнула брови в страдальческом изломе.        — Тебе мало развлечений? — искренне удивился он. — Тебе… привычно сейчас?        — Что ты. Я так, в общем. Ну и ладно, не считай как хочешь. — Сигрид шмыгнула носом. — А как брат Ненависть сообразил про Калиана тоже?        — Я слишком долго возле него крутился. Пытался подслушать что-то ещё. Там и попался, похоже.        — Ясно, — вздохнула она и чихнула. — Что тут мололи и кто? Неужели вывезли всё?        — Что-то задумала? — Тараэль вернул ей кружку. Она не стала допивать и отставила её в сторону.       — Да вот, решила, что никто кроме апотекариев тут выращивать ничего не мог. Для колдовской травы важны условия. Температура, высота, ветра… Почему-то это место перестало подходить, иначе чего его оставили?        — Горы нестабильны из-за магических аномалий, — пожал плечами Тараэль. — Климат тут должен быть теплее, как и не может быть пустыни и джунглей у Дюнного. Но как есть. А что не вывезли, то всё растащили такие, как мы.        — Справедливо, — согласилась Сигрид. — Но от зелья я бы не отказалась.        Она завернулась потуже в плащ и завалилась на бок. Тараэль уже было дёрнулся проверить, но судя по отсутствию движений, так и было задумано.       — Ковырни мясо, а?..  — загудел её голос из соломы. — От кости отстает? Я сейчас тебя грызть начну, если нет.        — Грызть будешь зайца, — возразил он, нависнув над казанком, и добавил себе под нос: — Там хоть понятно, что ешь.        — Что?       — Готов, говорю.        — О-о-о… Восстаньте, мертвые, вставайте, лодыри!       За спиной зашуршало, а Тараэль не сдержал ухмылку: тепло почему-то стало не только от огня.        С тощим зайцем расправились до смешного быстро — есть было почти нечего. Или так казалось из-за прошлых голодных дней.       — На рассвете ещё раз расставим силки, подождем пару часов, — поделилась планами Сигрид. — А теперь давай. Следи.        Он не успел заметить, когда в её руках оказался апотекарский порошок. Но использовать его не спешила, собираясь с мыслями.       — Ну? — поторопил Тараэль.       — Черт с ним, — вздохнула она, повторяя наконец вчерашний обряд. И широко распахнула глаза: — А где?…        — Что «где»?       — Хоть что-то… Ничего со мной не случилось.       — А жар?       — Пока на месте. Надо ждать. Но вроде отпускает.        Что-то с ней точно происходило — зрачки расширились, как в первый раз. Но если женщина не чувствовала ничего, то Тараэль предпочел смолчать.        — Дотронься до лба, — попросила она.        Он подчинился:       — Нормально.       — Надо же! Неужели теперь эта дрянь превратилась в удобное лекарство, — обрадовалась Сигрид. — Дай-ка встану, ноги размять пора.        Взлетела с подстилки с легкостью и широким шагом обошла костер.        — Крыша над головой, горячая еда в брюхе, доброе здравие — насколько возможно, — какая замечательная ночь, скажи?       Тараэль не знал, соглашаться или спорить. По сравнению с прошлой ночью — однозначно, в её словах была правда. По сравнению с другими… Пожалуй, тоже.        — Так, подкормить огонь и пора на боковую. Что тут осталось из хлама… — Она направилась к горе посеревших деревяшек в дальнем углу. — Ого… Ты гляди.        Под грохот досок Сигрид вытащила что-то более изощрённой формы. Свет костра определил в предмете сломанную лютню. Струн не осталось совсем, заднюю стенку проломили, но рисунок на передней выделялся даже сквозь пелену полудремы, внезапно опустившуюся Тараэлю на глаза.        — Жаль, как жаль, — сокрушалась Сигрид, сев рядом.        — Умеешь играть? — лениво спросил он.        — Обижаешь. Я хоть и была танцовщицей, сыграть смогу на всем, что со струнами. — Она уложила лютню на колени и нежно погладила рукой. — Чем ещё мне было заниматься столько лет? Мы учились друг у друга всему, чем могли делиться. Флейта, бубен… Что захочешь. Но сейчас от этой бедняги толк один…        Она потянулась вперед, потревожив костер новым прикормом.       — Когда менестрель берет в руки клинок, лютня сгорает в огне, — тихо напела Сигрид. — Ложись спать. И так с закрытыми глазами сидишь. А я ещё повязки постирать хотела.       Спорить Тараэль не стал. С горем пополам расстегнул наруч на правой руке, стянул поддоспешник и какое-то время пытался рассматривать своё запястье, прежде чем оставить это бессмысленное дело и закопаться в лежалую солому, как мышь. В полусне заметил, как сверху на нем оказался дорожный плащ женщины, но совсем забыться никак не получалось, оттого ворочался, не находя удобного места.        — Если не можешь заснуть, притворись спящим, — донеслась сквозь плеск воды весёлая подсказка, и Тараэль последовал совету.        Его объяла липкая чернота без звука и запаха. Отпустила только раз — явь ворвалась в сон уткнувшейся ему в спину женщиной. Она наверняка спала тоже. Зарылась носом ему под лопатку, прижалась тёплым лицом. Тараэль выбрал не двигаться лишний раз, глаза не открылись сами, и он провалился обратно.       — Эй!        Гладкую поверхность воды потревожили круги от опустившейся пылинки.       — Эй, очнись!        Пара дюймов до яви, один вдох.       — Нарис!       Щеку обожгло хлёсткими ударом. Тараэль стремительно сел, хлопая ртом и вспоминая, как дышать.        — Хвала Элиат… — захрипел перепуганный голос слева. — Тебя хоть привязывай.        — Что случилось? — порывисто спросил он, глядя перед собой и деревянными пальцами отлепляя от груди промокшую насквозь рубашку.        — Тебе кошмар снился?.. Или что ещё… — Сигрид свалилась обратно и подтянула плащ до носа. — Орал ты. Сперва плёл что-то бессвязное, ни слова не поняла, потом задёргался, дал мне по рёбрам.        Он скосил на неё взгляд.        — Случайно, я надеюсь. А дальше как давай кричать… Что там было хоть?       — Не знаю, — выдохнул он и не соврал.        Сна не осталось, остался леденящий ужас, который тот принёс. Тараэль лёг на бок, развернувшись к женщине спиной, и расправил перед лицом ладонь — руки било крупной дрожью. Каждый вдох давался с трудом, сопротивляясь и не желая влезать в лёгкие. А с выдохом воздух приходилось выдавливать насильно, сжимая грудную клетку, как звёзднинский поршень.        — Ты б лучше это снял… — донеслось сзади. — Пропотел так, что весишь, небось, как я уже. Пусть сохнет, пока спим.        — Я не буду спать.        — Ну не спи. Я буду, — фыркнула Сигрид и будто случайно прижалась к нему поясницей. Отодвигаться не спешила. — А тряпку переодень.        — На что? — выдохнул уже свободнее Тараэль. Треск поленьев, человеческий голос и тепло творили невиданное: раньше из объятий кошмара вырываться приходилось часами. Особенно из такого. Но сейчас… Сейчас не прошло и минуты.       — Поддоспешник, бочку… Или мои рубашки в сумках откопай — я мужские обычно ношу… — сонно заворчала она. — Мне всё равно. Хоть голым валяйся. Я не в настрое-и… — И тихо засопела, едва договорив последнее слово.        Пришлось послушаться. Подняться на ноги оказалось сложно — кружилась голова. Но путь предстоял неблизкий: до склада деревяшек и обратно. Костер ослаб, и стало заметно холоднее, так что вопрос требовал решения. Но сперва начал искать сменные вещи. А она будто знала — оставила рубашки с самого верху. И пусть новая оказалась впритык, она была сухой и удивительно мягкой.       Старую, насквозь мокрую, решил постирать, благо, в ведре натопленной воды ещё что-то осталась. На каком-то поломанном стуле, который Сигрид приспособила под мокрое белье у самого костра, нашлось место и для рубашки. И дело осталось за малым — сходить и принести дров.        Нетвердым шагом, но дошел и туда, и обратно — с добычей, и почувствовал себя крайне довольным: теперь спать будет тепло до утра. Мышиное гнездо, где сопела под плащом женщина, казалось самым уютным местом на земле и под ней, и Тараэль, лишний раз не раздумывая, скинул неудобные сапоги и тихо — как ему казалось — лег сбоку. Только убедившись, что не разбудил, накрылся свободным краем плаща. А позже, снова сквозь полусон, почувствовал, что лежит с ней спиной к спине и прятаться под грубой тканью плаща уже слишком жарко. Впрочем, поделал с этим ровно ничего. Может быть, даже прижался крепче, прежде чем забыться окончательно.        — Думан, прекрати орать! Думан!       — Фрида, всё пропало!        — Скажем, что в лесу аномалия, они поверят!       — Не рассказывай сказки!       Голоса родителей, слышные из-за двери, одновременно тихие и громкие. Ругаются о чем-то своём, звенят под потолком, как крики чаек.        — Сири!        Маленькая ладошка падает на лоб.        — Сири проснулась! — весело удивляется Рагни. Она стоит у кровати и второй рукой до боли сжимает её предплечье.        — Пусти! Вцепилась, как репей! — пытается отогнать её сестра, но голос будто украли демоны из ракушек — совсем как пугала мама. Вместо этого горло разрывает хрип.        — Ма-а! — кричит Рагни. В её глазах-льдинках столько света и радости, будто не виделись все шесть лун, а то и дольше. Что произошло?..       Сири пытается поднять голову: она точно у себя в кровати. Но волосы словно прибили к подушке гвоздями — до того тяжелые. Тяжелые и мокрые. И одежда тоже…        — Что случилось? — пытается спросить она, но снова не получается ровно ничего. Ослабевшее тело сотрясает кашель, в груди что-то хлюпает, но нет сил даже прикрыть рот рукой.        — Я пойду позову маму, — тревожно сжимает её руку Рагни. Ещё крепче, чем раньше. И убегает прочь.        Память ворочается, как сонная ленивая кошка. Перед глазами была зелень леса, а рядом… рядом кто-то шёл? Нет, она возвращалась домой одна. Откуда?..        — Фрида, ты увидишь! — гремит над густыми кронами голос отца. — Она убьет нас всех! Она уже убила!       — Чушь, тебе пора успокоиться, — отвечает уставший голос матери и сразу смягчается: — Да, солнце?        — Ма, Сири проснулась.        — Очень хорошо.        Лес пропадает. Доски потолка закручиваются в водовороты кругами спиленных сучков. Над головой настоящая река, но что это справа?        — Мам?.. — Свой голос сложно узнать, он хрипит. Чего-то становится смешно — она теперь не то как ворона, не то как лягушка.        — Давай обратно на бок, — строго командует мама и помогает развернуться. Во рту появляется невкусная вода. — Не глотай, пусть вытекает.        Кашель заставляет отложить вопрос. Совсем ненадолго.        — Мам, что случилось?..       Рагни стоит за её спиной, любопытная, довольная, но испуганная. Как же она похожа на маму: светлые кудрявые волосы, светлые густые брови, самые светлые глаза в мире. Себе бы всё это, но не получилось. Отец говорит, так к лучшему: не будет выделяться. Отец говорит, что она теперь всех убьет.       — Думан, хоть при дочерях уймись, — шипит на него мама.        — Да какая к черту разница! — машет рукой он и всё же выходит из комнаты.       — Сигрид, ты слышишь меня?        Голос матери тревожен, так бывает редко.       — Да, — шепчет Сири в ответ.        — Ты не помнишь, что случилось?       — Нет…       Перед глазами плывут круги, приплюснутые и длинные, самые разные, в основном зеленые.        — Ты с Левентом шла домой, он провожал тебя, помнишь?       Левент — друг папы. У Левента есть охотничья собака, с которой он приходит иногда в гости. Рагни её боится — уж слишком большая, а Сири любит. Левент завёл такую же вторую, пока совсем маленькую, и Сири напросилась познакомиться со щенком, точно.        Голова потихоньку вспоминала, как работать и командовать телом. Сири отлепила от руки мокрый рукав.       — Помню. Я чего мокрая? Холодно…        — Не помнишь, — качает головой мама. — Утром мы с Рагни учились в лесу у дороги.        «Учились»… Знает она, как мать с сестрой «учатся». То землю проморозят, что на ней вянет всё живое, то…        В ушах что-то страшно затрещало — то ворочалась память.       — Меня Левент с Борой до развилки проводили. Фекри дома оставили, он маленький ещё. Я оттуда через лес побежала, чтоб быстрее, — тараторит Сири, чтобы ни в коем случае не забыть. — А там… там озеро наше. Вы учились на нем, да? Мам, я тоже смогла!       — Что ты смогла, Сигрид? — тревожно спрашивает мама, нависая сверху. Она касается сухими губами её лба и позволяет приподняться на локтях.        — Оно почти растаяло, а я его рукой похлопала, сказала, что как вы хочу, оно и затвердело!        — Тише! — Мать прижимает ей палец к губам. — Отца ещё больше разозлишь. Правда так быстро затвердело?        В её глазах наконец-то загорается гордость, и становится так тепло, так радостно…       — Оно смогло держать меня, мам! Целое озеро держало одну меня!       Липкий кашель напоминает о себе, и мать кладет тёплую руку ей на спину.        — Ну-ну, ты быстро поправишься… Сири, ты помнишь, что было потом?       — Да, дочка, ты помнишь, что было потом? — говорит отец из-за стены, приближаясь. Он появляется в дверном проеме, размытый и какой-то кривой, неправильный. — Потом твое проклятое озеро проломилось. И добрый Левент тебя услышал и вытащил, приволок домой! Славный Левент, Творец, спаси его душу!       — Думан!       Мама пытается отстранить его, вытолкать из комнаты, но он сильнее.        — А знаешь, где Левент сейчас, дочка?        Сползти бы с мокрой кровати, забиться бы под неё… Где-то справа в углу под Рагни скрипит старый стул — забралась с ногами и прячется за коленками, как обычно.       — Он там, где должен! — продолжает своё отец, и становится ещё холоднее. — Ведь о злой магии мы рассказываем Храму, а Храм заботится о нас и избавляет нас от неё. А хочешь знать, как, дочка?       — Думан, выйди из комнаты! — ругается мама. Как о стену горох.       — Ничего, Сигрид, узнаешь, — злобно улыбается отец. — А давай скажу, что хотел бы знать я?        Не хочет. Хочет теперь выскочить в окно за спиной и бежать, пока нашлись хоть какие-то силы.        — Я хочу знать, зачем ты вышла на лёд?!       Мама хватает его за руку и оттаскивает назад. Времени в обрез — сесть, ухватиться за подоконник, провалиться в сумерки, устоять на ногах и вспомнить, как бежать. На всё про всё хватает трех вдохов.       — Беги, дочка, беги! — гремит вдогонку голос. — И не возвращайся, пока не найдешь, за каким хером ты туда вышла!        Крики матери тонут в шуме в ушах. Высокая трава режет руки, обжигает холодом колени. Сил совсем мало, и приходится перейти на шаг, но дома на пригорке уже не видать — спрятался за деревьями. Значит, не видать и её. Можно отдышаться, но кашель, сильный как никогда, заставляет упасть на колени. Под ними оказывается что-то мокрое, мягкое и белое. Мама показывала такое как-то раз. Вроде, назвала это снегом. Он колет ладони, только вот непонятно, откуда на них появились ожоги. Дышать становится совсем трудно, и в снег приходится лечь — ненадолго — чтобы восстановить силы. Она даже не замечает, как белые хлопья закрывают лицо, опускаясь сверху, и ночь исчезает в небытии.        — Ну нет. Хватит.       Больно дернуло за шиворот. Она закашлялась снова.        — Вставай.        Голос не отца. И не такой злой. Недовольный, да, но может даже испуганный?        — Сигрид!       Она распахнула глаза. Не было никаких густых деревьев, никакой черной травы, ни капли летнего тепла. Над головой тяжелело темное небо, справа его держала колючая скала, а под ней жался видавший виды домишко. Ворот рубахи сзади отпустили, и Сири рухнула на руки.        — Какого черта… — шепнула она себе под нос.       — Очнулась, — донесся облегчённый выдох из-за спины. — Идем внутрь.       — Тараэль?..        — Я, я.       Он схватил её за плечо и потянул вверх, заставив встать на ноги. Тело оказалось непривычно тяжелым, а ступни пронзил холод: как она оказалась на улице босиком?!       — Почему я тут?.. Без всего?       — Потому что ты во сне бродишь как неприкаянная, — фыркнул Тараэль, направляя её к крыльцу. — Отряхни снег.        Ясность сознания возвращалась нехотя. Прежде чем заснуть, запомнила только треклятый треск льда, гудящий в ушах даже после того как спал жар. А дальше…       — Нашла, выходит…        — Что?       Тараэль пропустил её вперед, усадил у огня и набросил ей плащ на плечи. Внутри было едва ли темнее, чем на улице, но намного теплее. И пахло костром, пылью и лежалым сеном. А главное — не нужно было ни бежать, ни прятаться.        Не дождавшись объяснений, Тараэль заговорил первым, сев рядом и уложив слева меч Цары, который он прихватил с собой.       — Ты встала и пошла отпирать дверь. Вышла. Слишком долго не возвращалась.       Она подняла на него взгляд и сжала челюсти, чтобы зубы не стучали.       — Я пошел следом, а ты лежишь в снегу. Не отзываешься. Подошел ближе — будто с матерью своей говоришь, что тебя одну там держит что-то. Постоял, послушал. — Он помотал головой. — Ты стала скулить и дергаться, потом затихла. Дальше уже знаешь.        — Ну дела… — Сири зарылась руками в волосы, подвинув повязку. В висках молотами бился пульс. — Помнишь, я сказала, что не знаю, что мы такое сделали, что за нами храмовники пришли и сожгли всех, кроме меня?        — Да. Ты была в лесу, — кивнул Тараэль. На его лице было заметно участие, но главенствовала над всем остальным сонная усталость.       — Теперь я знаю, что случилось, — выдохнула она.        Пересказ не занял долго. Пропустила, что могла, лишь бы расправиться быстрее в надежде снова забыть. Слушатель всё равно попался тихий — не уточнял, не спрашивал. Молчал даже когда она закончила и решился что-то сказать только через долгую минуту.       — Ну и дерьмо.        — Угу…       — Откуда ты знаешь, что это не сон?       — Не знаю. Но теперь я помню, будто так всегда было.        Тараэль шумно выдохнул.        — Ну и дерьмо, — повторил он.        Большего участия и не хотелось. Теперь прояснилось многое, но не изменилось будто ничего. Было тяжело на душе, было тоскливо из-за звучания давно забытых голосов. Но это пройдет к утру. Всегда проходит, и возвращается к сумеркам, каждый раз слабее, пока не исчезнет совсем.       — Ты винишь во всём себя? — отвлек от мыслей спутник.        — Не виню. Откуда я могла знать хоть что-то?..        Он не ответил, но Сири поняла, к чему был вопрос, и грустно усмехнулась.       — Кошмары покажут, как оно на самом деле. Вернутся они, или я теперь свободный человек? Я до сих пор не знаю, за каким хером я тогда вышла на лёд, но теперь хотя бы знаю, что оттуда мои злоключения и начались.        Тараэль хмыкнул, глядя на огонь.       — Любопытство. Это весь ответ.        В проёме между сосной и крышей заметно посветлело.        — Ложись спать, — вздохнула Сири и потянулась за верхними вещами, отдав ему плащ. — Я пойду силки расставить, может, хоть завтрак сможет порадовать.        Он не стал спорить и вызываться помочь, только дождался утвердительного кивка, когда она оделась и закрепила на привычном месте оружие: всё было в порядке. Но так и остался сидеть перед костром, когда Сири выходила наружу. Видимо, новые детали её прошлого снова оказались непомерно большим весом для его и без того настрадавшейся головы. И это оказалось тем единственным, в чем она действительно почувствовала вину этой ночью.