In unseren Schatten

      Эту ночь невозможно было назвать замечательной. Тараэль мог назвать её как угодно, но только не так. К своим кошмарам он был привычен — верные спутники на непростой дороге будто и не могли быть другими. Наоборот — беспокоился, если их подолгу не было. Сейчас же изменилось многое, и он ожидал, как ужасы из снов примут совершенно новую форму, но пока что, похоже, время ещё не пришло и нужно было мириться с невыразимостью мысли. Так или иначе, это всё ютилось в его голове и только там.       Но кошмары, порождённые чужим сознанием… В Ралате было принято обсуждать сны только с Провидцами, и поступали так лишь отчаянные фанатики, настоящие и искренние в своей вере, заместившие строками Раласа свою самую суть. Таких — готовых открыться Провидцам — было не то чтобы много на памяти Тараэля. Ибо сновидения — это часть человеческого естества, неотъемлемая доля самоосознания и самоопределения. А значит, сны — это слабость, это греховная скверна. Это ещё и обманчивая иллюзия освобождения разума, попросту — ложь. Признаться же Провидцам в том, как ты лгал самому себе на пути к подлинному Вознесению, как эта ложь сбила тебя с ног, вселила смуту в податливый ум и заставила искать ответы у Видящих истину... Это отбросило бы назад. Но в этом и заключалась разница между теми, кто жаждет цели, и теми, кто стремится постичь сам путь к ней. Ведь все и так знали, что бы ответили Провидцы на жалобы о кошмарах, терзающих паству: «Твой разум омрачён, ты не готов к Вознесению. Отсиживай в медитациях, пока не отнимутся ноги, а для удобства облачись в рясу Побега вместо брони Голоса. Но за честность — спасибо». Потому тревожные пробуждения друг друга «братья» и «сёстры» замалчивали, с пониманием терпели. И не задавали вопросов, приняв как данность: в Ралате оказываются не от хорошей жизни. Большего знать не положено и не нужно.       И видимо из-за этого Тараэль и не нашёл, что говорить, как отозваться на чужой кошмар, обернувшийся наяву нетвёрдыми словами пересказа. Не помнил и не ведал, что делать, хотя из-за чего-то необъяснимого считал, что должно быть с точностью до наоборот. Быть может, потому что знал, каково это, имея бессчётное количество подобных засечек на собственной шкуре. Или потому, что отказывался верить, что это был и не кошмар вовсе.       И казалось бы, вещей, с которыми стоило примириться, было в избытке и без осколков прошлого Сигрид. Но ещё не отгорела та яркость, с которой он опустил себя на её место. И, оказавшись там, принять такую правду просто не мог. Так давно понял, что справедливости в мире искать нечего, столько раз соглашался с этим, снова и снова, даже подтверждал это собственноручно… И обнаружил себя здесь, отказываясь верить в очередной раз, слепо отмахиваясь от однозначности выводов.       Или, быть может, так и не отдохнувший ум зацепился за что-то одно, достаточно весомое и стоящее, чтобы мотать вокруг него кокон из паутины, усыпляя себя.       Шаги за дверью стихли, растворившись в снегу. Впрочем, Сигрид ступала тихо и так. Скорее всего, к такому вынудила новая — очередная — жизнь. Тараэль мимолётом задумался: лучше ли она была всех прошлых? Хотя бы одной из них? Нет, нескольких — уж точно. Но что было бы, окажись она менее любопытным ребёнком? Осталась бы жить где-то на далёком южном берегу, никогда не высовывая носа во внешний мир?.. И никогда не оказалась бы здесь. Лучше бы это было для неё, ответить не мог тем более.       А для тебя?..       Тараэль сдержал кашель и наконец предпочёл зарыться в ещё тёплую соломенную постель, спрятавшись под плащом. Сокрушаться о чужом прошлом оказалось… просто. Где-то в этом было очередное удобство, которое подарила женщина, сама того не ведая. Где-то в этом крылся обман, подмена обстоятельств и ложь самому себе. Считал ведь, что осмыслять всю тяжесть злоключений непременно придётся и это непомерно важно? Получай. Злоключения не твои, говоришь? Это мелочи. Мыслительный процесс идёт, возмущение дерётся с отчаянием, досадой и скорбной печалью об утратах, чего ещё надо?!       Он больно прикусил губу, разозлившись на себя. Нет, так не годится. Тем более когда самой Сигрид будто и нет дела до новых деталей своего былого. Или она не хочет подать виду. Но и на это нашлись бы причины. Возможно, стоило бы узнать их у неё, если мысленно прилип к вопросу настолько крепко. Но что именно спрашивать — не знал. Так и заснул, беспокоясь о том, что не имело для тревог веса и смысла, и сон снова был совершенно невнятен.       Проснулся от лёгкого тычка в плечо: Сигрид сидела рядом и довольно улыбалась.       — Подъём, мессир, у нас есть завтрак. И даже обед!       Тараэль проморгался и поднял голову. Первым заметил запах — то была зайчатина.       — Попался?.. Сколько я спал?       — Попались, причём аж двое, храни Элиат заячью глупость, — усмехнулась она и продолжила серьёзнее: — Мне нужно, чтобы ты посмотрел, что с моей раной.       Но с ней не оказалось ровно ничего нового или неожиданного, чему Сигрид была весьма рада.       — А спал ты часа с два или три, — вспомнила о его вопросе она, когда Тараэль затягивал новую повязку. — Я успела найти одну интересную штуковину под снегом, глянешь, когда в путь отправимся. И ещё кое-что…       — Что? — поторопил он, не поняв внезапную паузу.       — Я принимаю то, что случилось в моём детстве, без мук и терзаний, — нетвёрдо начала женщина. Было заметно, как нелегко ей даётся подобрать подходящие слова и как осторожно она старается это делать. — И я не хочу это навлечь на тебя. Мне показалось, ты решил сокрушаться вместо меня, когда я уходила… Пожалуйста, не нужно.       Как в воду смотрела. Тараэль почувствовал себя почти что неуютно под её потяжелевшим взглядом. Но и соврать в ответ не захотел. Только кивнул, и она изобразила улыбку, естественно, ему не поверив.       — Давай есть, чесать ещё до-о-олго… — вздохнула Сигрид. — К вечеру нужно дойти до башен. Понятия не имею, что за башни, если что, но они есть на карте, значит, план таков…       Оставшегося зайца она уже выпотрошила, но свежевать не стала — шкура должна была уберечь мясо до самого вечера, а холод стал главным помощником. Поели и собрались быстро, но только из-за того, что женщина жужжала из угла в угол, как заблудившаяся в световых шахтах пчела, нырнувшая под землю невесть зачем и теперь слепо таранящая стены. С одной стороны, её оживление помогло Тараэлю понять, что грозовые облака от разума непременно отгонят, ведь Сигрид оказалась в добром расположении духа. Вероятно, из-за удачной охоты. С другой — голова споро начала болеть из-за мельтешения и пустых разговоров.       — Это туда, то сюда, это прихватим, — бубнила своё женщина, наконец замерев у одной из сумок. — Это выбросить ко всем чертям.       Только прекратив движение, она позволила понять: Тараэля злила собственная слабость, неопределимая тяжесть, и, может, неосознанная зависть к чужой живости. Но поделать с этим не мог ровно ничего. Тело ныло, будто раздавленное камнепадом, воля ума с трудом добиралась до конечностей и языка, и даже моргать казалось задачей не по плечу. И естественно это не ускользнуло от внимания Сигрид:       — Какой-то ты излишне помятый, — суетливо заметила она.       — Со мной всё нормально, — вяло отмахнулся Тараэль.       — Полезнее говорить правду, — настояла женщина. — У тебя тут только я, у меня — только ты. Если что-то…       — Пройдёт, — перебил он, пытаясь поверить в собственные слова. — Бывало хуже.       Намного. Но сейчас, в моменте, со внезапно обрушившейся слабостью мириться не хотелось. Оттого и злился, не зная, что винить. Но вес собственных век почти намекнул на ответ.       — А ну, дай сюда, — сообразила чуть быстрее него Сигрид и приблизилась, чтобы прижать к его лбу ладонь. — Эх… Нет, не надо смотреть на меня как из гроба. Едва-едва теплее обычного. Расходишься.       Он фыркнул и отстранился от её руки. Наконец-то можно было в очередной раз ощериться на снег и холод: не только зрение теперь растеряло часть остроты от непривычной яркости — а это стало очередным открытием этого утра, — но и оболочка решила сдать, как случалось порой со сменой сезонов. Под землёй всегда было холодно, но — практически одинаково. Резкие перепады температур, однако, сбивали с толку принявшие зябкость за истину тела жителей Подгорода. А освоиться обычно получалось за пару дней.       — Ягод бы найти, но я не знаю, какие в здешних горах ядовитые, а какие нет, — рассуждала тем временем Сигрид. — Книжку алхимическую с собой не взяла. Будешь сосновые иголки жевать. А станет хуже — есть порошок.       — Нет, — даже не стал задумываться Тараэль.       — А теперь пойдём, — пропустила мимо ушей его возражение она и забросила за плечи сумку, шагая к двери. — Спасибо этому дому. Расшевелить тебя получится через минуту, кстати.       — Что?..       Он натянул капюшон до самой переносицы и спрятался за очками, прежде чем выбираться наружу. Крыльцо выходило на восток, почти что в пасть солнцу, и пришлось уткнуться в ноги. Потому и подумать не мог, что такого задумала женщина, но предчувствие не подсказывало ровно ничего хорошего. Помнится, она что-то нашла под снегом?..       Думая об этом, шёл скорее на слух, следуя за ней. Но встрепенулся, когда услышал, как падает на что-то твёрдое её сумка.       — Итак, мессир, предлагаю поберечь силы и воспользоваться удобством! — торжественно огласила Сигрид.       Тараэль стянул очки.       — Это что?       Впереди у самых её ног темнели несколько сколоченных в единое полотно больших досок. Если бы не загнутый продолговатый край штуковины, решил бы, что кто-то забыл в снегу снятую с петель дверь.       — Волокуши, — почти что хищно улыбнулась женщина. — И мы на них съедем с этого склона.       Она махнула рукой в сторону дороги, уклон которой сходил на нет через ярдов пятьдесят, а Тараэль склонил к плечу голову. «Съедем» означало, что это сани. Но у саней есть полозья, а ещё в них запрягают коней. Так рассказывал Лето.       — Волокуши — это?.. — решил уточнить он.       — Это санки. Чтобы волочить всякое, возить что попадётся… — бросила из-за плеча Сигрид, подвигая свою ветхую находку ближе к дороге. — Но для поднятия боевого духа повезём с горки себя. Давай, садись сзади.       Она умудрялась творить чепуху быстрее, чем Тараэль успевал определяться, почему так думает. Но казалось ему именно так. Однако из-за лености собственной мысли и — пока что — отсутствия аргументов подчинялся её словам.       В полнейшей растерянности он опустил себя на скрипучее потемневшее дерево и схватился за ремни сумок. Женщина же села впереди и указала ему держать её хотя бы за плечо, а после попыталась заставить конструкцию ехать, дёргаясь всем телом, однако снег вокруг был глубок и мягок.       — Ну тогда или ты толкай, или я толкну, — отчаялась она.       — Я бы пешком сошёл, — пожал плечами Тараэль и стал сгребать поклажу, поднимаясь.       — Не-не-не! — Сигрид с азартом усадила его на место и встала сама. — Подвинься ближе, возьмись за верёвку — рулить будешь. Почти как лошадью. А я сбоку толкну: упрусь тебе в спину, сиди крепко.       — Пешком звучит лучше, — снова попытался он.       — Боишься, что причёска растреплется?       — Чего?..       — Скажешь, что лучше, когда будешь иметь, с чем сравнить, — обрубила шансы на спасение она и надавила ему на плечо.       Пришлось напрячь зрение, оценивая риски впереди: склон выравнивался не так далеко, деревьев на пути не было. Разумеется, если предполагать, что скрипучая развалина поедет прямо. Слева, со стороны обрыва к морю, уместилась полоса укутанного в снег леса, обещая не дать вылететь с горы в объятия разрешению. А справа белело пустое пространство, вероятно, поле, — выедешь туда, и ничего не поменяется, тот же заметённый склон. Выходит, чтобы разубедить Сигрид, доводов не нашлось.       Как и времени. Деревяшка под Тараэлем наконец отозвалась на давление и сдвинулась, начиная свой путь под победный возглас женщины. Он же ухватил покрепче задеревеневший от мороза канат и сжал зубы — на всякий случай. Ещё два толчка в спину, и санки стали ехать сами, а Сигрид запрыгнула на них сзади, но почему-то решила стоять на ногах, вцепившись Тараэлю в плечи обеими руками. Тем временем скорость, что только росла по мере спуска, стала понемногу ощущаться в самых лёгких — будто что-то в груди устремилось к небу. Нечто похожее мог вспомнить только во время прыжков сквозь пустоту, но там чувство рождалось и гасло за долю секунды. Тут же… Чем дольше сани ехали, тем сильнее неведомая сила словно выталкивала из тела, и это должно было бы напугать, но вызывало что-то сродни… восторгу? Пропало даже колючее ощущение на щеках и забылось о невозможности вдохнуть — словно не он таранил лицом ледяной воздух. Мир стремительно нёсся мимо, слепота от яркости кружила голову, женщина что-то весело прикрикнула из-за спины, и родилось понимание, что она оказалась права: для «поднятия боевого духа» штука однозначно сгодилась. Но склон становился всё более пологим, скорость падала, и грудь наполнялась привычной тяжестью.       Почти смирившись с быстротечностью обстоятельств, Тараэль уже было решился поёрзать и переставить ноги, как сани обнаружили под снегом кочку. Страдальчески скрипнув, ветхие доски разломились ровно посередине, поделив одни волокуши надвое. Усидеть на этом шансов не осталось, устоять — тем более.       Что именно произошло после прощального треска дерева, Тараэль понимал с трудом. Судьба и злой умысел передали скорость движения от саней ему, потому ощущал себя не чем иным, как пустой бочкой, отправленной вниз по щербатой лестнице шутки ради. Верх смешался с низом, по рёбрам и ногам пару раз прилетело от сумок, ножен и катившейся кубарем где-то рядом Сигрид, а на лицо налип снег, не давая дышать. Но — к великому счастью — заключительный акт поднятия боевого духа быстро кончился.       Тараэль обнаружил себя у кромки леса слева и осмотрелся, растерев лицо: сумки растеряли часть содержимого и валялись на дороге, а женщина оказалась у противоположной обочины — сидела, стряхивая с волос снег, и заливисто хохотала. Ну, выходит, ничего не сломала. Ему повезло точно так же, разве что крепко ныла ушибленная рука. Значит, это всё считалось чем-то весёлым?       — Живой? — окликнула его Сигрид.       Тут уже усмехнулся и он.       — Смотря с какой стороны смотреть.       — А ты не смотри, ты чувствуй.       — Чувствую, что у тебя талант.       — Какой?       — Находить весёлые способы помереть, — припомнил ей её слова Тараэль.       — Так тебе понравилось, упёртый ты… — Она одёрнула себя, не договорив, и махнула рукой. — Ладно, рада стараться.       Он хмыкнул и принялся отряхивать одежду: нужно было продолжать путь.       Под тихий смех женщина сгребла вылетевшие из сумок вещи, мурлыча себе под нос какую-то мелодию, рассовала их обратно. Попросила проверить, не пошла ли по её голове трещина «как по спелой дыне», но повязка была на месте и шов держался крепко. Собственное недомогание затаилось на время, дав расправить плечи, ещё и солнце спряталось за облака, позволив хоть немного оглядеться. Впрочем, виды вокруг были однообразны: облепленные снегом деревья, да и только.       — Как твоё запястье? — обернулась к нему Сигрид, не давая потеряться в тишине.       — Ноет, — просто ответил он.       — Лучше или хуже?       — Не хуже.       — Славно. Меня вот снова начало тошнить, — с печалью в голосе ответила она и отвернулась обратно к дороге.       — Остановимся, если хочешь.       — Не годится. Жаль, что санки развалились.       Тараэль развернул к ней голову в немом вопросе.       — Запрягла бы тебя, — ухмыльнулась она. — Что? Кто сильнее? Ты или я?       — Кочка, — пожал плечами он, решив не влезать в спор.       — Это верно. О кочки и кони ноги ломают.       На этом разговор закончился. Женщиной овладели какие-то явно несущественные для него мысли — иначе её молчание объяснить для себя не мог. Был бы и сам рад заняться тем же, только голова оказалась пуста. Или же словно набита медленно тяжелеющей ватой. Будто та набирала холодную влагу и создавала давление на остальное тело снизу. Шли минуты, а может уже и часы немого марша по заносам, сверху стало трусить белым крошевом, и вместе с ним вес обвалился на плечи и придавил лёгкие. Натянутая на нос от недолгого ветра маска стала душить, воздух будто отняли себе пролетающие мимо снежинки, а от головокружения тревожно ударился пульс. Пришлось замедлить шаг.       — Что такое? — сразу заметила заминку Сигрид. — Остановимся?       Тараэль кивнул, и мир пошёл волнами. Но из них вынырнуло осознание.       — Амброзия ещё есть?       — Уж найдётся. Колдовать решил?       — Где она?       — В моей сумке. — Она быстро поняла, что настроение дурачиться стоит отложить, и откопала в запасах один из пузырьков. — Так что с тобой?       — Высота. Горы. С тобой было бы то же, но ты и так её пьёшь, — нехотя стал объяснять он, оставив попытки отковырнуть пробку непослушными пальцами и вытащив её вместо этого зубами. Затем хлебнул, и от липкого холода зелья те дружно и разом заныли, заставив скривиться. — Сука, ну и мерзость.       — Я в руках грею, — дёрнула бровью Сигрид, оставляя лицо серьёзным. — Но я пью её от магической лихорадки.       — А я от любви к алхимическим наукам, — съязвил он. — Идём.       — Помогло?       — В процессе.       Она хмыкнула и забросила за плечи сумку. Звонко тенькнули склянки. И так же звонко пронеслась мысль: помогло. Вдохнуть полной грудью, осознать ясность разума…       — Слушай, не даёт мне покоя один вопрос… Уже час как.       Он выдохнул.       — Валяй.       — Тебя в детстве дразнили тараканом?       Пришлось выдохнуть ещё разок. Погромче.       — Ну не говори, что нет, — заныла девчонка. — Оно же вот, с самого верху…       Тараэль медленно втянул воздух носом. С одной стороны, возмущение ещё не успело родиться из оторопи. С другой — бодрое самочувствие отразилось и на расположении духа. Можно было немного развлечь её. Совсем немного.       — Дразнили.       — Ха! — последовал довольный смешок.       — Не советую.       — Что?       — Уподобляться.       — Если ты про тараканов, то и так жрём что попало и ползём как можем.       Он улыбнулся уголком рта, но предпочёл не отвечать.       — И что ты делал?.. — аккуратно спросила она, нарадовавшись остроумному, по её мнению, ответу.       — С чем?       — С уподобляющимися.       — Лето предпочитал языком решать. Я никогда так не мог.       — Ясно, рожи чистил.       Он усмехнулся.       — Хоть я был мельче и слабее, мне всегда так было проще. И всегда нравились мечи.       — Языком решать — дело полезное. — Она хитро взглянула на него искоса. — Пошутить могла б, да не буду. Решишь ещё, что «уподобляюсь», а роже моей чистки хватит.       — Разумно.       Наступившая тишина длилась совсем недолго.       — Табурет, требушет, тарантас, требуха… Тарелка! Не, таракан лучше.       — Ты сказала, тебе хватит.       — Всё-всё, простите, мессир, великодушно. — Она изобразила поклон и закашлялась. Но снова отказалась молчать. — Я ещё спросить хотела.       Тараэль без энтузиазма поднял брови, поймав её взгляд.       — Ты на кой чёрт на шкаф залез, когда меня со страницами Мясника ждал?       В её глазах искрилось веселье, словно застала его за глупой, но потешной пакостью.       — Скучно было, — не стал придумывать лишнего он.       — И ты решил ползать по мебели, как паук? А если бы я на дольше опоздала? Зацепился бы за потолок? Повис бы вниз головой, аки мышь летучая?       — Отъебись.       Девчонка прыснула и отвернулась обратно к дороге.       Злости на неё не находилось, и Тараэль затруднялся понять меру допустимого — всё ещё потому что никто не осмеливался вести себя с ним вот так уже слишком давно. Но и на откровенное издевательство это не тянуло. Потому ощущения испытывал смешанные, и логичным наверно избрал бы проявить взаимность. Когда подвернётся возможность.       Однако тишина больше не нарушалась до самой стоянки. Там Сигрид оставалась немногословной до конца привала, растеряв видимую беззаботность и почти ничего толком не поев. Похоже, её самочувствие снова оставило желать лучшего. К Тараэлю тоже вернулся вчерашний кашель и хозяйничал в груди, и от него затрещало где-то в голове. Задумавшись об этом, он снял капюшон и согретой о тепло разведённого огонька ладонью массировал лоб.       — Интересно… — отвлекла Сигрид, с любопытством глядя на него. Она уже сложила сумки и умостилась на поваленном дереве правее, крепко сжав руками кружку. — Если тебя по голове шлёпнуть, звук будет такой же, как если по заднице?       Тараэль услышал, как он моргнул.       — Что?..       — Да шучу я. А можно потрогать?       — Меня?..       Веки ударялись друг о друга с лязгом стальных створок. Как далеко она готова зайти? Где черта? Что может стерпеть его себялюбие? Чувство гордости? Собственного достоинства и чести? Но разве они не остались с верными мечами подо льдом, похороненные слабостью?..       Девчонка простодушно кивнула.       — Потрогай, если надо, — неуверенно отозвался он.       В конце концов, какая разница? Согласился быть охранником, так отчего не может обратиться и иным удобством?       Потому что об этом уговора не было.       Но это ничего не изменит. Так ли ему обидно в действительности? Или завалило по глаза замешательством, что не может рассмотреть, как на самом деле общаются люди с поверхности? Может, хоть на закате дней глянет на что-то новое и незнакомое?..       Её рука оказалась горячей. Наверно потому что снова грела магией злополучную кружку. Пальцы перебирали по черепу, то надавливая, то чуть ли не щекоча кожу.       — Башка под волосами тёплая, выходит, — сделала мыслительное усилие Сигрид и отстранилась. — На ощупь, как…       Тараэль не сдержал нервный смешок.       — По-твоему, я не знаю, какая моя башка на ощупь?       — Ну, она приятная.       — Тогда сошьёшь себе потом перчатки, чтоб шкура не пропадала.       Улыбки на её лице не было и так, только любознательный интерес, но теперь она поджала губы и отвернулась.       — У тебя волосы растут.       — Шкуры бреют перед выделкой.       — Именно. — Девчонка набрала в грудь воздуха, чтобы что-то объяснить, но вместо этого заглянула ему в глаза и с самым серьёзным видом спросила: — А почему Ралата не заставляет брить брови?       Показалось, что аккурат между ушей истошно засвистел дорогой звёзднинский чайник. Такой передал кто-то из патронов Ша’Гун, и несколько недель подряд утро в приюте начиналось с душераздирающего визга, рассекающего мрак Подгорода. Как подсказывала память, покой вернулся к ним, когда чайник в порыве чувств выплюнул свисток туда, где Ша’Гун не смогла его найти. А выплюнул он его, оказывается, Тараэлю в голову, наказав свистку дожидаться этого парада абсурда.       За несколько вдохов смятение всё же удалось побороть. Вопрос, похоже, был задан не в шутку — о том подсказывала тишина и всё ещё крайне озадаченная Сигрид.       — Я ничего и никогда не слышал о бритье бровей, — со всем ему подвластным спокойствием ответил Тараэль. — Когда Побег присоединяется к Ралате, он или она сбривает волосы сверху, сзади и по бокам головы. Снизу тоже, если растут и не сбриты и так. Но не спереди.       Девчонка внемлюще кивнула, всем видом изображая глубочайшее участие.       — Значит, усы можно оставлять?       Свисток в голове отправился пробивать макушку, желая свободного полёта.       — Нет, усы нельзя оставлять, — сквозь зубы проговорил он, понимая, как глупо дёргается рот в спазме мышц.       — Эх… А представь, как бы сейчас на тебе усы тряслись, — уж слишком убедительно опечалилась Сигрид, и, поняв свой промах, громко рассмеялась.       Тараэль выдохнул. Прекратив корчить из себя благоговейного ученика, что в страхе упустить крохи знаний смотрит наставнику в самую глотку, она смыла львиную долю собственнотворной нелепицы. Было ли это весело? Ну, разве что для неё. Ему же оставалось крепиться перед грядущим, потому что лукавый прищур её глаз никуда не делся.       — Ладно, ладно, не буду тебя сильно мучить, — добродушно махнула рукой она, заметив что-то в его взгляде. Вероятно, ужас. — Но хочу ещё спросить. Как принимают в Ралату?       Он прикусил изнутри щёки и посмотрел перед собой. Что же, вот и шанс отплатить хоть какой-то взаимностью, даже не пришлось долго ждать.       — Наконец стоящий вопрос. Собирают трёх Провидцев, пятерых Голосов, и с претендентом запирают в церемониальном зале. Тьма там непроглядная, пока не зажгут ритуальный факел. Ставят Спящего в центр, обступают со всех сторон…       Тараэль скосил на неё взгляд, сдержав кашель. Слушала внимательно, едва заметно улыбаясь. Но брови выдавали напряжение. Или то давила повязка, которую он совсем недавно затянул?       — Ну? — поторопила Сигрид.       — Берут факел, — неспешно продолжил он, всё рассматривая её лицо. — Подносят Спящему к уху. А в другое смотрят. Если насквозь не светит — годится.       Она сжала губы в нитку. И сразу захохотала, легко толкнув его в плечо.       — Тебе смешно, а люди уши паклей конопатят, — покачал головой Тараэль, стараясь изобразить на лице сострадание.       — Да ладно тебе, — не унималась девчонка.       Что-то в её хриплом смехе успокоило. Что-то ещё — наоборот — будто бы раззадорило, ведь принял, наконец, что смеётся она не с него. А веселить её оказалось по крайней мере занятно.       Пока его разум плёл выводы, прозвучал очередной вопрос:       — Ну а с тобой как было?       Выходит, интерес был настоящим.       Он вздохнул. Этим воспоминаниям уж точно предпочёл бы дурацкие рассуждения об усах и шлепках по голове. Однако, хоть и имел причины не отвечать, выбрал удовлетворить её любопытство. Во-первых, потому что понравилось распоряжаться её вниманием. Во-вторых, потому что остро не захотелось продолжать путь в тишине.       Но, посмурнев от веса мыслей, он передал это ей.       — Можешь не говорить, — напряжённо сказала Сигрид. Так, будто избегала издать лишний звук.       Слишком уж потемнел лицом, значит.       — А до меня не дотянулись, — выдохнул он с угрюмым смешком, предпочтя отложить правду. — Пришлось подкидывать всех трёх Провидцев по очереди, чтоб могли заглянуть.       Она заметно расслабилась и поддержала шутку:       — Тебе поясницу прихватило?       — Лишь слабые в вере и глупые во сне склонятся пред испытанием воли. — Тараэль иронично воздел указательный палец к небу, прикрыв глаза.       Девчонка ухмыльнулась.       — Чёрт с тобой, потом расскажешь, если захочешь.       Он хотел. Не захотела она. Как будто не думала, что на самом деле присоединиться к пастве Отца — отнюдь не весёлое приключение. Но на сейчас это оказалось к лучшему.       — Что идёшь как гуль на рыночную площадь? — отвлекла Сигрид.       — Гуль?       Он не успел и заметить, как место обеденной стоянки оказалось позади и пошёл густой снег. Тараэль укутался в капюшон и прятал взгляд в ногах, ссутулившись. Но пришлось распрямиться, понадеявшись, что в ровном положении голова заработает. Гулей, однако, не вспомнил.       — А их тут вроде и не встретить, — задумалась Сигрид. — Гули — двуногие трупоеды, водятся в Срединном королевстве. Для живых почти безвредны, очень пугливы. А по образу своему и подобию здорово напоминают человека. Издали. Ночью.       — Слышал что-то, — соврал Тараэль.       — То ли Эреб, то ли Этир как-то выловили одного, выбили зубы, сунули в платье и притащили в Гилиад на своё выступление вечером, — со смешком вспомнила она. — Зверюга в дальнем углу стояла связанная, а то ли Этир, то ли Эреб держал. А когда первый петь начал, гуль стал выть как одуревший. Городские только тогда присмотрелись, поняли и как давай на тот же лад выть и разбегаться…       Тараэль перевёл на неё взгляд.       — Признания толпы гуль не вытерпел, — всё улыбалась Сигрид. — Вырвался и сбежал в лес. До сих пор, наверно, в платье живёт.       Стоило ли сомневаться, что желание воплощать бред не могло быть в её труппе единичным? То, чему успел побыть свидетелем Тараэль, похоже, представляло собой скромные крохи.       — Эреба — ну или Этира — тогда судить задумали, — продолжала она. — Мир смог договориться, обошлось. Но им в Гилиаде лишь бы кого под суд отправить. — По её лицу пробежала тень. — Судили бы и дальше петухов, что яйца несут.       Тараэль сопоставил в памяти название городка с непрозвучавшим именем. В Гилиаде Сигрид потеряла подругу. Пусть история с гулем случилась порядком позже, прошлое кольнуло её даже оттуда.       — Но вот одного сельского дурачка отправили в клетку за дело, — вспомнила что-то ещё девчонка. — Сказал второму такому же, что дно реки пахнет яблоками.       Она больше не улыбалась. Смотрела перед собой, угрюмо и устало. И отчего-то захотелось вернуть всё как было с десять минут назад. А было пусть и глупо, но легко. Она смеялась, и он мог бы тоже, на самом деле. А теперь… Теперь разве что говорить о том, как попал в Ралату. Хотя…       — Был и у нас дурачок, — решил поделиться давней историей Тараэль. — Брат Обжорство, которого лучше бы назвали брат Похоть.       Овладеть её вниманием получилось мгновенно: прилипла к нему взглядом, постепенно светлея лицом.       — Подошёл он как-то ко мне и говорит, значит, «брат, у меня проблема». — Он прервался, охрипнув. — Я сразу подумал, ну а от меня тебе какой прок быть может? Было это лет семь назад, Голосом я тогда значился всего года пол. Не располагал ничем, кроме косых взглядов. Но этот хмырь застрял в Побегах и не думал вылезать. Всё метил на кухню, но по имени ясно, что путь туда ему был заказан.       Сигрид усмехнулась, кивнув, а Тараэль продолжил:       — Ну, думаю, раз Ралас настаивает на взаимовыручке — это если упрощать, — то проявлю участие. Так и спрашиваю, чем тебе, брат, подсобить, чем могу тебе быть полезен? Тут он уже уточнил, что ищет того, кто физическую оболочку держит сильной, у кого запястья крепкие, пальцы цепкие… Мечник, в общем, нужен. — Тараэль вздохнул. — Этот болван затолкал себе в зад куриную ножку.       Так громко она ещё не смеялась. Даже закашлялась, пытаясь отдышаться. Он тоже усмехнулся, так, что запекло обожжённые щёки, и про себя обрадовался: сумел вернуть её в доброе расположение духа. Впрочем, это, похоже, не было сложной задачей.       — Ну ты товарища-то выручил? — спросила Сигрид, успокаиваясь.       — Конечно: дал в рожу, загнал в лазарет, растрепал, кому было выгодно.       — В лучших армейских традициях.       — Как есть, — пожал плечами Тараэль.       Она хмыкнула и отвернулась к дороге.       — Неспроста он пошёл именно к тебе.       — Может, задумывал потом крепкую дружбу. Его косые взгляды я копил с остальными, а собралось их много.       — И у каждого в заду по куриной ножке.       — Ралата’Шера.       Она прыснула. И больше не говорила ничего, пока ей не наскучила тишина.       — А есть что-то, в чём ты участвовать согласился?       — Ралас запрещает греховное распутство, — качнул головой он, напрягая память. И, прежде чем Сигрид успела обрушить на него полный ироничного скепсиса взгляд, продолжил: — Но кое-что ещё было.       — А ну?       — Был до сестры Зависти счетовод, брат Брезгливость. В ту пору сидел в целом отдельном кабинете, но как раз из-за этого дела рабочее место перенесли в башню над Первым Провидцем. А дело было вот в чём… — Тараэль расправил плечи и прочистил горло, подглядывая, внимательно ли слушает девчонка. — Нашёл брат Брезгливость себе двух Побегов и заставлял их сосать себе пальцы. Мол, так мудростью своей делится. И всё бы ничего, да только пальцы заставлял сосать на ногах.       И снова ему понравилось, как она смеётся с того, что говорит он. И снова заметил, как чувство неуместности этого тает.       — Так ты справа или слева под столом сидел? — хохотнула она, хитро прищурив глаза.       — Сидел в зале медитаций, — отказался ввязываться в виток шутки Тараэль, удивившись неожиданной нападке в свой адрес. — Я был тогда Аколитом и знаю историю только со слов старших.       Её желание как-то приспособить его в качестве персонажа непотребных историй сбило с толку. Как будто без него не складывалось полноценной картинки? Девчонка хотела задеть?       — Скука. Уж лучше пальцы сосать, чем… — Сигрид замолчала, прикусив губу. — А лучше ли? Что думаешь?       — Сосать, чем что?       — Чем лбом о плиты храмовые тереться, или как вы там медитируете?       Прежде чем Тараэль успел возмутиться, она продолжила:       — А если на месте этого блудника оказаться? Дал бы на клык двум сразу?       Тараэль вспомнил о свистке от чайника — тот снова подал голос. Направление разговора отслеживалось как прозрачная рыба в тёмной пещере, когда потух светильник. Проще было по-настоящему различить всех чертей, пляшущих в глазах у наёмницы.       — Пальцы на ногах? Предел мечтаний, — фыркнул он.       Она скосила на него коварный взгляд.       — А если не пальцы?       И принялась пялиться весело и довольно, наверняка кичась, как водит его около неловких, по её мнению, тем. Тараэль склонил к плечу голову: ну, если ей правда захотелось цеплять его неудобными вопросами, найдя в этом себе развлечение, пусть насладится неудобными ответами.       — Предпочитаю места без зубов.       — Хм?       — Есть множество других.       — Множество?.. Это сколько?       — Сколько проколешь.       Смотреть на резкое изменение её лица оказалось приятно. Самодовольный оскал и глумливый прищур сменились на растерянность, даже испуг.       — Это у тебя шутки такие?..       Тараэль вздохнул и отвернулся. Она проживала все чувства слишком ярко, он же неожиданно понял, что его щекочет вздорная, даже недопустимая мысль: девчонка начнёт думать о нём как-то не так.       — К сожалению, — ответил он.       Но и этого оказалось мало: её тревога и озабоченность во взгляде сменили форму, но остались на прежнем месте.       — Шутки, шутки, — попытался успокоить Тараэль. То, как она смотрит, ему совсем не понравилось.       И с каких пор тебя волнует, как на тебя смотрят?       Сигрид поджала губы и натянула улыбку, указав на поваленную берёзу у дороги.       — Привал желаю. Так вот. Я-то человек терпимый, всякому юмору рада… почти. Но ты о других подумай!       Каких других?..       Она бросила свою сумку под ноги и уселась в другую сторону лицом, переступив дерево, — пряталась от снегопада.       — Но в каждой шутке кроется доля правды. «Обычные» места всяко лучше, надо только уметь с ними обращаться. — Её голос снова стал звучать бодро, вернулся и шутливый тон. Ясно стало: сейчас Тараэлю будут мстить в этой нелепой словесной дуэли. — Подход нужен правильный, смекалка и часто определённая ловкость… Поделиться знанием-то? Вижу, пригодилось бы.       — Ага, сейчас найду, куда записать, — съязвил он. — Я знаю…       — А то пригласишь мадаму как-нибудь к себе, и вдруг растерянный окажешься, если под рукой не найдётся инструмента, чтоб дырки колупать, — будто не слышала его Сигрид.       — По-твоему, я…       — …А она бойкая окажется — разденется сама, приглашения не дождавшись. — Девчонка развернулась к нему, широко улыбаясь. — А ты удивишься и спросишь: «Что у тебя на бёдрах блестит?». А она ответит тебе: «Слёзы, милый!» — и оденется, как разделась, и уйдёт, и всё!       — Я, по-твоему, совсем на башку тугой и не понимаю, как ваш род устроен? — начал уже всерьёз злиться Тараэль.       — А, ну так бы сразу и говорил, что ты срамных дел мастер. Я-то понять просто не успела, ты прости, — засмеялась она.       Нет, это уже было откровенным издевательством. За такое ломают носы и выбивают зубы. Так открыто насмехаться над ним?! Как могла она рассчитывать, что подобное может остаться безнаказанным?       Могла, разумеется.       Потому что сделать ей на деле он ничего не мог. Естественное желание устроить бой на кулаках оказалось неуместным, а пока Тараэль перебирал остальные варианты, она продолжила:       — А вообще, поделись ты знанием лучше. Нашему роду очень полезно будет знать, как же он устроен. Может, пару трудов напишешь? Что за слёзы, да не с глаз, какого состава и прозрачности, и обязательно расписать о вкусовых качествах! — хохотала девчонка. — Ну что смотришь? Или хочешь мне сказать, что никому свои милейшие уши ляжками зажать не позволял? Неужели Пути праведно следуешь, а не язычник поганый?!       Она смеялась. Она нагло смеялась со своих похабных шуток. Собственная беспомощность заставила чувствовать себя до унизительного неловко, а от злости к лицу прилил жар. Наёмница не оставила этого без внимания.       — Засмущала, что ли? Ты гляди, вот-вот пар повалит. Ну полноте, мессир, не гоже ралаиму краснеть!       Швырнуть в неё скомканный снег? Пнуть ногой бревно, выбив из-под задницы? Пихнуть в плечо, чтобы свалилась и застряла башкой в сугробе? Нет, это в нём говорил мальчишка, предпочитающий решать кулаками, а не словом.       Он глубоко вдохнул носом холодный воздух, поджав губы. Если уж девчонка решила соревноваться с ним в остроте языка, то должен отвечать тем же. И пусть он пока проигрывал, не оказавшись в верном расположении духа, пусть. Время ещё имеется, чтобы поставить её на место.       Но мимолётом задумался, что прошлые дни были спокойнее и он уже скучает по поре, когда она чувствовала себя хуже — там хотя бы держала челюсти вместе.       — Тебе палец в рот не клади, — признал на сейчас её победу Тараэль, вернувшись к реальности. Сигрид уже сумела себя успокоить и словно позабыла, что говорила ему хоть что-то. Копалась в сумке, на него насмотревшись, и искала что-то съестное.       — Палец? Не, щас не надо. А кстати об этом. Что с тем братом сталось?       Он выдохнул и уселся рядом, растирая запястье. Как быстро она перескакивала с одного на другое, как просто теряла интерес…       — Связали ему бечёвкой большие пальцы на ногах, — ответил он, приходя в себя. — Наказали так служить три дня и три ночи. Не помер, не покалечили — легко отделался. Но это было наказание от Третьей Провидицы, она добрая женщина.       — Женщина?       — Угу.       — А другие как бы наказали?       — У Первого наказания — грязная работа и лишение сана. Вот Второй бы заставил Брезгливость сосать себе пальцы самостоятельно, свернувшись в узел.       — А сколько у вас там этих Провидцев вообще?       — Достаточно, чтобы уследить за греховными порывами паствы.       Тараэль почувствовал забытое беспокойство, которому обучил себя годы назад: растреплешь лишнего и лишишься языка, а может и жизни. Девчонка была связана с Красными и вполне могла донести им любые крохи полезной информации, поставь они ей такую задачу. Но… это ведь не имело смысла. Тревога была выученной, ненастоящей. Предать Ралату больше, чем он уже это сделал, брат Гнев не мог.       Однако Пророчицу Святого Ордена Сигрид его ответ устроил.       — А Первый Провидец над остальными главный?       — Не совсем. Он не приказывает им, чем заниматься и что делать. Он наблюдает. «Смотрящий за происходящим», — тихо добавил Тараэль, хмыкнув. — Но когда он своё отсмотрит, Второй станет Первым, Третья — Второй, и так далее.       — А Отцом кто-то станет?       Он скосил на неё взгляд.       — У Первого на случай успеха экспедиции наверняка были указания. На случай провала тоже.       — Но вам их знать не положено.       — Разумеется.       Она шмыгнула носом и отвернулась, случайно зацепив ножны, которые Тараэль уложил рядом с собой.       — О, — заметила Сигрид. — А дай-ка при свете дня хоть рассмотрю эти мечи. Как-то не до этого было.       Он пожал плечами и передал ей перевязь. Короткий из клинков, скорее походящий на кинжал, её не интересовал, но вот на лезвие длинного засмотрелась внимательно.       — Литой булат. Надо же.       — Покажи.       Тараэль с любопытством заглянул ей через плечо. Её удивление мог понять легко: родиной металла считался юг Нерима. На Эндерале такие игрушки попадались нечасто.       Девчонка широко улыбнулась сама себе и передала ему меч. Порядком ослабевшие от света глаза всё равно различили характерный извилистый рисунок на тёмной стали. Такой же был и на его мечах, и хорошо, что темнота Подгорода скрывала его.       — Можно за дорого продать.       — Если из Элтридора, можно ещё дороже! — подозрительно живо поддержала она. — Там дикая магия последние лет так сорок бушует, влияет и на выработки. Такие клинки по вкусу проверяют.       — По вкусу?..       — Сладковатый будет, можешь проверить, лизни, — беспечно повела плечом Сигрид и встала с поваленного дерева. — Только не торопись, вкус слабый.       Тараэль уставился на лезвие, держа его вертикально перед лицом. Интерес к оружию взял своё: протёр на всякий случай рукавом, выбившимся из-под наруча, и прижался языком к стали. Выждал, как было наказано, но ровно ничего не почувствовал, только холод.       — Не ис Эфли… — начал было он, поздно поняв, что говорить-то и не может. — Э!       Язык не отставал от меча, а меч — от языка. Будто приклеили на прочный столярный клей: отпусти рукоять, и так и повиснет, пока не сорвёт кожу. А девчонка тем временем начала потиху хихикать.       Ну дурак…       От возмущения и злости перед глазами потемнело.       — Сниви эфо, — требовательно промычал он.       Теребить рукоять оказалось бессмысленно, втягивать язык поглубже в глотку — тоже. А Сигрид благоразумно отошла подальше и уже в открытую смеялась, ничего не стесняясь.       Кажется, предел, который искал для себя Тараэль, определился сейчас.       — Теве физва, — уведомил он.       — Кто-кто мне? — заливалась смехом девчонка.       Если оторвать этот чёртов меч резким движением, каковы окажутся последствия? Как быстро схватится рана?       — Не дёргай только, — будто прочитала его мысли она, прекращая хохотать. — Я ж честно. Только потом дошло, что на морозе не стоит…       — А ме саваф суфайно завыа?! — перебил он.       — Ничего страшного, если над тобой смеются, страшно, если над тобой плачут! — попыталась отшутиться наёмница. Она виновато улыбалась, но никакой вины в её взгляде на деле не было. — Дай подойти?       Он не ответил, и она приблизилась.       — Я согрею с этой стороны, и меч отлипнет, — невозмутимо поделилась планом она, протягивая к его лицу руку.       Тараэль молчал. Его разрешения девчонка дожидаться снова не захотела и прижала ладонь к клинку. Лезвие отстало через три вдоха.       И оказалось направлено поперёк её горла.       Он подскочил на ноги быстрее, чем она успела заметить. Даже попятиться не смогла — зацепилась каблуками о снег и рухнула на задницу. Клинок остался направлен к её лицу.       — Слушай меня сюда, — сквозь зубы начал чеканить Тараэль, про себя радуясь тревоге на её лице. — Шута ты с собой не приглашала, но если так нужен, им станешь ты. Захочешь снова развлечений — разденешься догола, обольёшься водой и прицепишь на себя каждую железяку, что есть с собой. Ко всем местам, что мне захочется. Руки тебе свяжу за спиной, и так будешь идти, пока мне не надоест. Ясно?       — Вообще-то… — с возмущением начала она.       — Ясно?! — рявкнул Тараэль, толкнув её остриём меча в лоб.       Несильно — даже не прорезал повязку. Но девчонка расширила глаза и отпрянула, отползая. Он шагнул следом, наступив на плащ между её ног, и заставил тем самым замереть.       — Ясно, — пробормотала она, пристав к нему испуганным взглядом.       — Увидим, — выплюнул он и отвернулся, чтобы обнаружить ножны и сложить оружие.       Копошение за спиной дало понять, что наёмница встала. Он взял её сумку и молча протянул ей, взял и свои. Обиженное смятение женщины ощущалось как магическая аура, но рта она больше не раскрывала. Путь продолжился в тишине, медленно, размеренно, наконец-то спокойно. Можно было выдохнуть. Только вот изо рта облачками вырывался пар, а щёки стало щипать, как в ночь на морозе.       Тараэль бросил на свою спутницу раздражённый взгляд, думая вместе с этим о её недавних словах: дикая магия из неё сочится от сильных переживаний. Связать изменение погоды с учинённой им вселенской несправедливостью до конца, впрочем, не решился. Наверно потому что это означало бы принятие того, что слишком растревожил её суматошный ум. Но разве это было хоть на каплю сложно?.. Или всё же было? Ненароком вспомнил сегодняшнее утро, даже, скорее, ночь. Открывшееся прошлое не смогло выбить Сигрид из равновесия. Тараэль это сделать, судя по всему, сумел. Неужели правда переборщил? Может, хватило бы обозначить своё недовольство словом? Но так уж сложилось, что сказать «Прекрати, мне не нравится» было сложнее, чем пригрозить человеку расправой. Всего-то потому что ему самому это было ближе и понятнее. Но, похоже, не ей.       В спутанных мыслях он и не заметил, как оказался на дороге один. Девчонка отстала, плелась где-то сзади, не пытаясь его окликнуть. Пришлось остановиться, дожидаясь её.       — Что такое? — сухо спросил он.       — Плохо, — равнодушно отозвалась наёмница, проходя мимо, и у него застучали зубы.       Вокруг лежал снег. С неба сыпал снег, чёрт бы его побрал! Не мог же Тараэль считать, что до этого шагал по тёплому берегу у Дюнного, а солнце лизало ему затылок?! Чего тогда сейчас так удивлялся морозу? Чего только сейчас понял, что пальцев не чувствует ни на руках, ни на ногах? Что болит лицо? Что одежда не защищает и трясёт уже не только челюсть, но всё тело целиком?       — Остановимся, — решил он, и голос дрожал.       Женщина подчинилась, не споря и не обсуждая. Убежище нашли у подножия скалы, в которой ветер пробил арку. Судя по всему, дорога проходила сквозь неё. Наверняка ясно не было — лес на этом участке почти что прекратился, и белое полотно вокруг спрятало намёки на верный путь. Благо, направление сохранилось — вниз, и только вниз.       — Разведём огонь, — скомандовал Тараэль.       Сигрид снова кивнула, промолчав. Её глаза блестели, лицо ещё больше осунулось, — всё, что успел заметить, пока она не спряталась за капюшоном.       Ты виноват или не ты? Или нет виноватых вовсе?       Он прикусил и без того саднящую губу под наспех натянутой маской и сосредоточился на хворосте. Как будто своего дерьма было мало, чтобы расхлёбывать ещё и чужое. Однако не мог оторваться от мысли, что он тут ещё как причём.       — Выпей амброзии, — вспомнил он, возвращаясь к стоянке.       Женщина уже развела в стружках бересты трусливый огонёк, неровно отстучав кресалом. Его слова снова приняла за приказ — достала из сумки пузырёк и выпила остатки, упрямо глядя Тараэлю в глаза. Затем шумно выдохнула, раздув ноздрями пар, как небесный ящер из сказок, и не отворачиваясь запустила склянку куда-то вверх по склону.       — Ну? — спросила она, протягивая к огню руки. — Изменения видишь?       Её голос звучал непривычно. Недовольство в нём кипело, но на поверхность будто насильно была выдвинута пресная безучастность.       — Не особо, — констатировал Тараэль.       — Потому что это не только от меня фонит, — удивила она. — Или магическая аномалия, или с погодой не повезло.       Копошение мыслей помогло бы согреть изнутри череп.       — Но от тебя тоже? Аномалию лучше пройти?       — Ага, а погоду лучше переждать, — напряжённо повела плечом женщина. — Как будто забыл, в какой мы заднице. Лучше глянь, что у меня с виском. Пульсирует.       Тараэль кое-как снял варежки и протянул руки к огню, чтобы вернуть контроль над пальцами. И определился наконец — она на него злилась. Не обижалась, не боялась, не вспыхнула раздражением в моменте. Чувствовала то, к чему был более привычен он сам. И при этом захотела от него помощи?       — Доверяешь мне? Всё ещё? — с иронией спросил он.       — Безоговорочно.       Необъяснимое ехидство, родившееся просто в ответ на злобу женщины, отгорело за секунды. Оно оказалось совершенно неуместным. Но Тараэль задал вопрос быстрее, чем успел понять, что ответ ему известен и так:       — Почему?       — У меня нет выбора. — Взгляд Сигрид лёг на него могильным камнем. — Мне нужна твоя помощь. Хоть крест мне на лбу мечом высеки — я от такого не сдохну. А от разбитой оземь башки могу. Но силой с тобой меряться, чтобы к пониманию прийти, я не буду. Я слабее, даже будь у меня всё с головой в порядке. С ног тебя по неожиданности мне уже не сбить — знаешь, что я так умею. — Она криво усмехнулась и развела руками. — Бери и делай со мной, что захочешь. Но шов проверь.       Он не нашёлся, что ответить. Что-то внутри неприятно сжалось. Её осознание того, что Тараэль может ей навредить, не оказалось откровением, но к принятию подошёл только сейчас. И удивился, насколько гадкой оказалась мысль. Даже успел разгневаться на самого себя: опасность для наёмницы он ведь представлять не должен. Должен от неё оберегать. А доверяют не вынужденно. Не из-за слабости. И насчёт своей уязвимости она была права: пересилить её для него было вопросом одной минуты, и той оказалось бы много. Но даже мысли такой допускать теперь не хотел. От «делай со мной, что захочешь» по хребту пополз озноб омерзения. Женщина доверила ему больше, чем он когда-либо доверял ей.       Тараэль молча указал ей наклонить голову и принялся оценивать свою работу, напрягая все остатки зрения: шов на виске немного покраснел, кожа под волосами поблизости казалась горячее нормы. Но какая рана заживает идеально без помощи магии?.. Впрочем, чёрной сети-паутины не заметил совсем.       — Ничего из ряда вон не вижу. Не кровит. Черноты нет, — отчитался он, слыша, как подавленно звучит его голос.       — И куда она делась? — устало отозвалась Сигрид, вспомнив его же опасения. — Внутрь головы влезла?       — Я не знаю.       «Я хотел бы знать, но я не знаю», — виновато повторил про себя он.       — Чёрт бы с тобой тогда. Лечить это нечем. Помоги, хочу пощупать, — попросила она, бросив на него косой взгляд исподлобья.       Её пальцы потянулись к виску и замерли у уха: боялась коснуться, не зная, чего ожидать. Тараэль взял её за ладонь и осторожно направил к ране.       — Очень горячо, — тревожно заметила Сигрид, аккуратно перебирая по шву.       Он ничего не ответил. Её руки были ледяными, хоть и держала их только что у огня. Такими едва ли можно было понять правдивость температур. Но всё, чем он мог помочь, — это зажать её пальцы в своей пока тёплой ладони, чтобы согреть. И сразу напоролся на её испуганный, растерянный взгляд.       Остро захотелось понять, что выражало его лицо. Хотелось бы верить, что ничего. Хотелось сказать хоть что-то — лишь бы сказать. Но глядели друг на друга в молчании, пока она не спасла его из пучины неловкости, разобрав суть жеста:       — Согреть хочешь? Спасибо.       Он сдержанно кивнул. И тотчас отпустил её руку.       — Да, так яснее, — вдохнула женщина, нащупав шов снова. — Не такой горячий. Но нехорошо это всё равно. Завязывай.       Злость из её голоса улетучилась. Она глядела куда-то мимо него совершенно отрешённо, невидяще, и, дождавшись, когда он затянет повязку, заговорила:       — Темнеть скоро будет. Мы должны дойти до башен. Потому что я не хочу ночевать тут.       Тараэль не мог с ней не согласиться: подставленная всем ветрам скала в чистом поле будто только и ждала, чтобы путников накрыла стихия. Он поднялся и отошёл в сторону обрыва, чтобы осмотреться. Всё вокруг было серым. В самой вышине небо до сих пор пряталось за снежными тучами, а у ног и докуда доставал взгляд густо клубились облака помельче. Далеко впереди они разваливались над сизым морем. Но справа, со стороны, вероятно, юга, в самой дали на горизонте слой облаков прорывали горные вершины. Похоже, у их подножия лежал Арк. «Похоже», потому что Тараэль не знал других гор.       Он прошёл по склону немного ниже, минуя растресканную колонну каменной арки, и заблудился взглядом в сине-сером лесу. Над ним новый слой облаков плёл морозный туман, готовясь наслать его на путников. А ещё выше, в горах, которые прошлые дни Тараэль со своей подопечной так старательно обходил, показались чёрные облепленные снежными ветрами башни. Они упирались в небо со всем упрямством, будто отрицая суть своего сурового дома. И натолкнули на мысль, что живые люди могут быть уже куда ближе, чем кажется.       — Эй, — тихо позвал он, проходя обратно сквозь арку. — Там замок. В скалах, где-то высоко.       — Замок? — удивилась Сигрид, оборачиваясь на голос. Казалось, она даже не шелохнулась, пока Тараэль бродил, исследуя окрестности.       — Едва ли тот, в который мы идём.       — Мы не идём в замок… Глянь на карту.       Она вытащила из сумки мятый лист бумаги и показала ему: старые чернила никак не отмечали чёрные башни в горах. Но где-то на дороге была начертана маленькая крепость. Где-то, где, похоже, они и находились.       — Не знаю, что оно такое, — устало выдохнула Сигрид. — Здесь стало не так холодно. Но давай, нужно идти.       Только разведённый костёр пришлось затушить. Его яркое желто-рыжее пятно отпечаталось где-то внутри глаз и в окружающей серости вело как путеводная звезда. С той лишь разницей, что звёзды на небе не двигались вместе с головой и не делали тем самым любое направление верным. Но путь всё ещё вёл вниз. В посиневший от сумерек лес и куда-то дальше — в поисках заветных башен старого форта.       На плечах обосновалась невыразимая тяжесть — не то из-за женщины, не то от телесной слабости. В ушах гудело, текло из носа, саднило в горле… Это должно было быть сущими мелочами. Но всё чаще проскакивали мысли, что любое дерево потолще можно обложить ветками и остановиться хоть здесь. Сигрид, впрочем, намерения имела твёрдые. Шагала впереди, втыкая в снег дорожный посох, часто оборачивалась и вынуждала тем самым волочиться следом. А когда синева между стволов сгустилась и стала казаться живой, Тараэль уже было раскрыл рот, желая затребовать стоянку. Но лес впереди стал редеть.       — Гляди! — довольно окликнула его спутница.       На прогалине, раскинувшейся впереди, странным образом расположилась башня. Странным, потому что лежала на боку. Шириной она была ярдов с шесть, и уму непостижимым казалось, как она не развалилась вовсе. Вокруг неё дыбились одинокими кирпичами остатки стен, какие-то чёрные балки, и в целом место навевало мысли об исключительном запустении. Башня, однако, обещала какой-никакой кров, если внезапный ветер не надумает гулять по ней, как по трубе.       Приближаясь к развалинам, Сигрид набрала скорость, а Тараэль отстал — смутили вмятины на снегу. Они казались не то ямами в земле, не то заметёнными следами. И не натолкнули на мысли ни о мамонтах, ни об оленях.       — Сигрид, — тихо окликнул он. Скорее из необъяснимого чувства тревоги, чем настоящей опаски.       За спиной сложилось две тропы — за ней и за ним. И каждый след в целом мог совпасть с непонятными углублениями на поляне, которую женщина уже почти преодолела, его не услышав.       Короткий испуганный возглас Тараэль различил быстрее, чем увидел причину. И ринулся вперёд, уронив на землю сумки. А Сигрид в испуге пятилась, уже схватившись за кинжалы.       Из-за разрушенной стены выплыл человеческий силуэт. Совершенно нелепо ступая, он шёл к своим гостям, воздев к ним голые руки. Когда Тараэль подобрался ближе, стали заметны мерцающие красным глаза незнакомца.       — Есть нечего! — прохрипел он, глядя перед собой. — Пришли, а есть нечего!       — Красное безумие, — тихо сказала Сигрид.       — Двое! Двое, и нет мяса!       — Что с ним делать? — в растерянности спросил Тараэль.       — Убить, — без сомнений отозвалась она. — Иначе нападёт. Они всегда нападают.       Безумец тем временем стал… рыдать? Он поднял голову к небу и громко всхлипывал, всё ещё шагая вперёд и что-то твердя о голоде. Пришлось так же медленно отступать к центру прогалины, разбираясь с мыслями. Был ли он тут один? Не притаились ли ещё, не обходят ли сейчас со спины? Способны ли больные этой дрянью люди на такое в принципе? К своей досаде, Тараэль никогда не встречал их сам, только слышал от других Голосов, как мечутся красноглазые, наводя ужас на простых обывателей Подгорода. Но попасть на такого в открытом пространстве?..       — А если он маг, — тревожно поделилась опасениями Сигрид. — Можешь ему за спину прыгнуть? Я не смогу…       Тараэль попробовал оценить свои силы, обращаясь к пустоте: до Спящего оставалось ярдов двадцать, а амброзия всё ещё держала голову ясной, уберегая хотя бы от качки. Должно было получиться. Но что-то внутри противилось совершенно правильной идее… Знал ведь, что излечиться от этого безумия нельзя. Что свидетель им на пути не нужен. Знал отлично, и при этом боялся воспользоваться оружием, как с косулей на озере. Но иначе. Клинок вышел из ножен без любого страха — тускло блеснул заточенным лезвием, удобно лёг в левую руку. Страшно стало замарать его человеческой кровью.       — Тараэль, — почти что моляще обратилась к нему женщина.       Незнакомец впереди уронил голову. Вокруг его рук завертелся серый ветер, набирая скорость.       — Твою мать, — тихо выдохнула Сигрид.       Дикий маг, больной Красным безумием. Лучшее, что могло встретиться на пути.       Метель окружила его несуразное, спрятанное в обноски тело за считанные секунды, вихрем срывая с поляны снег. А от взмаха руки колдуна порыв ветра с самой мелкой пургой направился в их сторону. Пришлось отскочить — лишь бы куда — и прикрываться, прячась в сгибе локтя. Ветер оказался ледяным: впивался в тело, наплевав на одежду, влезал сквозь швы, истязал лёгкие. Лицо онемело за один удар сердца, рука будто намертво сжала рукоять меча… Но решимости скакнуть вперёд и прирезать ублюдка не прибавилось.       Что с тобой?..       Слабость воли страшила теперь больше всего остального. Нужно было разбираться с этим немедленно, иначе…       Сигрид поднялась из снега где-то слева — порыв метели сбил её с ног. С трудом ворочаясь, она обнаружила Тараэля взглядом и с нечитаемой эмоцией на лице качнула головой. Дикий маг тем временем оттолкнул от себя морозную сферу, и кольцо бурана, стремительно расширяясь, двинулось к ним.       Женщина пропала во вспышке яркого света, Тараэль — за ней следом. Даже не успел сообразить, где окажется, но только определил намерение: проскочить ледяную волну сквозь то, где её быть не может.       Он обнаружил себя в пяти шагах перед безумцем. Сигрид же оказалась за магом — ровно там, где Тараэлю стоило бы быть до того, как всё началось. Она ловким движением запрокинула ему безвольно повисшую голову и полоснула по горлу, глубоко, быстро и весьма однозначно. И с ещё более яркой вспышкой исчезла, отскочив довольно далеко назад.       В самой настоящей панике Тараэль смотрел, как падают двое: колдун впереди, стремительно, рывками, хрипя и захлёбываясь своей кровью, и женщина сзади, совершенно бесшумно и неестественно медленно. Происходящее не укладывалось в голове, а грудную клетку стиснуло отчаяние — оказался настолько никчёмен, что выручать из ловушки нерешительности пришлось его. И какая оказалась цена?..       Сигрид была жива. Тараэль подобрался к ней так быстро, как только смог. Она перевернулась на спину и смотрела в небо, тяжело дыша. Даже не глядя на него, она спросила всего одну простую вещь:       — Он умер?       Как у неё могли быть сомнения? Сперва смятение заставило выпалить простое «да», но оглянулся только после: тело лежало ровно там, где упало, и смысл вопроса стал понятен лишь сейчас. Дикий маг мог обратиться в Оорбаю. Больной Красным безумием дикий маг — тем более. А если дать ему обращаться к Морю Вероятностей, шанс на такое разрешение возрастал чуть ли не стократно. А брат Гнев, Голос Отца, доверенный и весь из себя важный ралаим из боевого отряда, попросту забыл об этом. И произойди такое сейчас — лежал бы мёртвый рядом, разорванный магическим взрывом.       — Он умер, — нетвёрдым голосом ещё раз подтвердил Тараэль. — Окончательно. Можешь встать?       Женщина приподнялась на локтях и постаралась сфокусировать взгляд на его лице.       — Не так всё и плохо, — слабым голосом сообщила она. Но в её глазах читалось разочарование настолько едкое, что захотелось отвернуться.       Тараэль молча сложил меч и протянул ей руку, помогая подняться на ноги. Равновесие удержать смогла, но шагала словно пьяная. Тем не менее, сразу направилась к телу — перепроверить его слова. Немудрено: верить себе Тараэль не стал бы теперь и сам.       Бесполезен. Совершенно бесполезен.       Он пошёл следом за ней, не зная, что ещё делать. Хотя стоило, наверно, сходить подобрать сумки, если годился теперь только в качестве вьючного мула. Или же исследовать поваленную башню, чтобы убедиться, что там безопасно? Но если нет? Если там очередной безумец, которого Тараэль не сможет убить?..       Пока он думал, Сигрид пошла туда сама. На полпути оглянулась на него и, утерев кровь под носом рукавом, мотнула головой, позвав с собой. Пришлось побыстрее сбросить неловкое оцепенение и догонять.       Но в башне не оказалось никого. Подобие логова дикого мага окружали кости. На первый взгляд — человеческие.       — Людоед, — даже не удивилась Сигрид. — Убери здесь. Принеси вещи. Приходи собирать хворост.       И развернулась прочь, направляясь к кромке леса.       Значит, теперь с ним будут разговаривать вот так. Впрочем, вполне заслуженно. Тараэль склонился и выхватил из-под ног бедренную кость, чтобы с досадой запустить её в полёт сквозь трубу-башню. Кто-то пытался соорудить из хлама и старых кирпичей перекрытие у дальнего края, но кость пролетела в широкий зазор — хоть что-то у него этим вечером получилось. От резкого жеста остро заныло запястье, и собирать остальные останки в узел из ветхой тряпки, чтобы вынести в том же направлении, пришлось одной левой. Среди них были и совсем недавно обглоданные, с кровяной сеткой у суставов, с огрызками мышц… Это было последним, что могло его тревожить. Поставленную задачу необходимо было выполнить, и это он мог, наверняка мог сделать. Перетрусить все шкуры и тряпки в убежище на эту ночь, чтобы перепроверить, не затаилась ли какая-то дрянь из людоедских запасов, — мог. Собрать по прогалине разбросанные, выпавшие вещи — мог точно так же. Разобрать сумки и соорудить укромный угол — мог хотя бы попытаться. Но это не дарило удовлетворения. Потому присоединился к Сигрид, чтобы собирать хворост, с весом невыразимой вины на шее. Наверное, хотелось извиниться. За неоправдавшиеся надежды, ненадлежащее выполнение взятых на себя обязательств. За нарушение сделки. Но извинения ничего бы не исправили. Потому собирал промороженные ветки в молчании, и она не спешила заводить разговор точно так же. Только указала жестом, что пока хватит, и отправилась к месту ночёвки.       Костёр ожил в тишине. Досада и обида на себя странным образом разбудили сердце: билось где-то в горле, звучно и размеренно, и оттого, наверно, горело лицо.       — У тебя хорошо получилось прыгнуть, — не выдержал молчания Тараэль.       Женщина с трудом оторвала усталый взгляд от огня и полоснула им по лицу, как ножом, только чтобы уткнуться обратно в пламя.       Потому что у тебя не получилось ничего вообще.       — Если бы мы приземлились в одно место, — неожиданно спросила она, — что бы было?       — В один момент?       — Да.       — Смешались бы, — ответил он, подумав.       — «Смешались»?       — Телами. Кишками, костьми… Настал бы конец двоим.       — Интересно. Ты почувствовал, куда я двигаюсь?       Она всё ещё на что-то надеялась.       — Нет. Я не знал, куда прыгаю.       Сигрид тяжело вздохнула.       — Ты не захотел его убивать?       Пришлось признать:       — Я не смог этого хотеть.       Как просто оказалось на этот раз быть слабым. Если куда меньшие оплошности в прошлые дни стоили ему многого, сейчас будто… привык.       — Я кое-что предположу, — заговорила она. — А ты меня возненавидишь. Но я хочу это сказать.       — Хорошо, — согласился он.       Как будто можно было усугубить его положение.       — Я думаю, я смогла понять одну вещь, — медленно начала Сигрид, набросив капюшон на голову. Так, что Тараэль перестал видеть её лицо. Шевельнулось уже позабытое беспокойство — из-за этого и из-за её тона, внезапно ощутимо холодного. — Ты захотел сотворить из себя призрака. Как водится, с тобой давным-давно случилась беда, и ты буквально предпочёл считать себя привидением. И заняться тем, что они делают. А они последнюю волю души лелеют. А как исполняется она — исчезают. Только вот проблема. — Она развернула к нему голову. Лицо не успело пропасть, и он украдкой выдохнул. — Ты, сука, живой. А последняя воля — всё, — женщина глянула вверх и присвистнула, — не исполнится. Просто взять и исчезнуть ты хотел бы — прямо как призрак — но пока что тебе такое не грозит. Я надеюсь. И получается неудобно: ты осознаёшь, что ты вообще-то живое существо. И с потребностями живого существа. И с чувствами живого существа. Учитывая, сколько лет и усилий было вложено в «призрака», ещё и досадно, а не только неудобно, так ведь?       Он не нашёлся, что ответить. Осознать так сразу всё ею сказанное не получалось. Будто она была права? Но признанию мешала гордость. Будто ошибалась? Так и спорить не хватило духу после такой наглости. А женщина тем временем облила один из отрезов светлой ткани, которые она приспособила под повязки, растопленной в кружке водой и протянула ему.       — Зачем?.. — не понял Тараэль.       — У тебя рожа в крови. Забыл?       Даже не знал. Не заметил из-за замёрзшего в колдовской метели лица. И разве развоплотиться на этот раз далось ему с таким трудом, что снова полопались где-то в пазухах сосуды? Может, такое творил холод? Но быть уверенным хоть в чём-то больше попросту не получалось.       — Призраку всё равно, сколько людей головами поляжет на его пути, — продолжила Сигрид, пока Тараэль неуверенно тёр холодной тряпкой под носом. — Сколько жизней загубит. У него есть только последняя воля души. А тебе не всё равно. Как бы ты ни старался, тебе не всё равно. На безвинно убитых. Ты же о них вспомнил там, на обрыве. Тебе это важно. Ты живой. И был живым. Проблема в другом…       — В чём? — напряжённо спросил он. Её холодность продолжала настораживать.       Она молчала. Она колебалась настолько долго, что, может, передумала говорить. Но когда Тараэль постарался заглянуть ей в глаза, женщина сбросила капюшон и с посмотрела на него с печальным упрямством во взгляде.       — Хуже было бы, сумей ты воплотить в жизнь свой план. Прирезал бы ты Отца. И не пожалел бы тогда ни об одном убитом на пути к нему. Перестал бы помнить, что ты живой, вообще. Стал бы призраком во плоти, распрощавшись со всем человеческим.       Лёгкие обожгло злобой. Как посмела она думать, что убить убийцу — хуже?       — То есть, всё было зря изначально?! Зачем помогать мне взялась?!       — Нет, не зря, — качнула головой она. — Отец должен был умереть.       — Так в чём дело?! — рявкнул он.       — В тебе. Ты только так смог понять, какой ценой приближался к цели.       Зря, но не зря, хуже, но не хуже. Показалось, что наёмница рехнулась от магических усилий и сложной дороги.       — У меня не было другого пути, — сосредоточенно ответил он, глубоко вдохнув носом.       — И ты прошёл по нему достаточно далеко, чтобы понять, куда на самом деле он ведёт. Ты просто пока не осознал это.       — Чушь!       Тараэль резко встал на ноги и отошёл от огня к покатой стене башни напротив. Оборачиваться к наёмнице не хотелось — едко колола под рёбрами обида и ощущался под нёбом привкус предательства. Хоть понимал на самом деле, что его совершенно точно не предавали. Предали идею.       Но если ты и есть идея, в чём тогда не права девчонка?..       — Я говорила, что ты меня возненавидишь, — донёсся угрюмый смешок из-за спины. — Но если бы я не сказала, ты, может, и не разобрался бы. Теперь это всецело твоя проблема. Не благодари.       Тараэль обернулся к огню, избегая смотреть на неё.       — Всё, что я делал, было ошибкой. Так?       — Нет.       — Но получись у меня всё, как я того хотел, было бы хуже. Так?       — Так.       — Блять, что ты несёшь?!       Он встретился с ней взглядом. Похоже, ей не пришлась по душе его искажённая яростью рожа, и девчонка уткнулась в пламя.       — То, что раньше было оправдано, то, что имело смысл… его потеряло, — тихо сказала она. — Если ты примешь это, поймёшь, почему мне теперь убивать проще, чем тебе.       Он собрался было ответить, но только хватанул ртом воздух и зашагал вон из башни. Снаружи, в холодной синей тишине, он провёл долгую минуту, договариваясь с собой. Остро хотелось направиться прочь, пока не забудет, как переставлять ноги. И никогда, совсем никогда не возвращаться. Но это было исключено — его связывали уже единожды нарушенные обязательства, и на этот раз подвести в первую очередь себя Тараэль не мог. Наёмницу необходимо было довести до грёбаной таверны. Потому согласен был рассмотреть утешение разуму даже во лжи себе. Но до этого могло и не дойти, нужно было только ухватиться за сколько-нибудь рациональную мысль… И перво-наперво задумался: девчонке можно считать как угодно. Она может думать что захочет. Она может трепать любой бред. Действия важнее слов, а упрекнуть её действия в чем-либо он не мог. Многого ли от неё надо — идти куда задумала? Остальное можно просто игнорировать, и этого хватит. Выходит, основной минимум определился.       Но этого было мало!       Чему ты противишься?       Тараэль преклонил колени и сел в снег, пытаясь принять позу для медитаций. Что-то внутри ворочалось, ударяясь шипастыми боками о стенки сознания. Что-то, гораздо больше него. Невыразимое противоречие, неправильная идея, ошибочный вывод. Где-то в голове со звоном рвалась логическая связь, и пришлось ловить край струны, чтобы определить место слабости.       Она сказала, что Тараэль жалел об убийствах тех, кто стоял на пути к смерти Отца. Была в этом правда? И да, и нет. Смотря о ком шла речь. Она сказала, что он не жалел бы вообще, оправдай цель средства. И здесь оказалась права полностью.       Она могла оказаться убита точно так же.       Тараэль поднялся на ноги и направился к башне. Девчонка нашлась на прежнем месте: протягивала к костру руки, тёрла ладони и даже не подняла к нему взгляд.       — Я бы убил и тебя. Всех, кто помешал бы.       — Ты пришёл сказать мне это? Так убей меня сейчас.       Её взгляд никогда не был таким тяжёлым. Под его весом Тараэль словно постарел на полвека: уязвлённая гордость, бунтующая суть — всё подёрнуло пеплом. Его резкое заявление, родившееся от злости и исключительно ради неё, потеряло всякий смысл. Теперь оно звучало в его голове исключительно как признание. Стало до абсурда совестно.       — Ты меня не удивил. Но за мыслепреступление смерти нет. Как бы ты свои «бы» ни выкручивал, — тяжело вздохнула Сигрид. — Сядь.       Она указала взглядом на его место рядом с ней, и стало совестно ещё и из-за того, что до сих пор не вытолкала его из своего пространства прочь.       — Не думай, что я тебя чем-то лучше, — заговорила она, когда Тараэль опустился рядом. — Ты убивал ради чего-то важного. Я же часто убивала просто потому что могу. Это дерьмовее в тысячи раз. Человеческая жизнь значит для тебя больше, чем для меня. У неё есть ценность. Одна смерть — один шаг. Я повторю, Отец должен был умереть. Но ты сделал из себя инструмент для этой задачи.       Истинно так. Но как же больно бушевало в нём злое смятение.       — Что ты ждёшь, что я скажу? Я никогда не любил убивать, но иначе не мог? Это ложь.       — Скольких ты убил?       — Что?       — Скольких ты убил ради смерти Отца? Сколько человек из-за тебя лишилось жизни?       Шаги положено измерять количеством. Числом. Один шаг, второй, третий, — и людоедское логово окажется за спиной. Несколько десятков тысяч — и вернёшься в старый храм, сдобренный свежей кровью.       На смену злости пришёл страх. Он будто изначально был спрятан под возмущённым негодованием.       — Я не знаю, — признал Тараэль.       Он понял, что смотрит вперёд, но не видит. Взгляд потонул в каменной стене поваленной башни, увяз в ней и крепко застрял.       — Кого ты помнишь? — донёсся хриплый голос справа.       Желторотые юнцы с арены Подгорода, убитые так, чтобы он мог попасться на глаза лишь изредка заглядывающему в “Колдобину” Голосу Отца и запомниться свирепостью. Нерадивые братья и сёстры, доложить на которых было проще, полезнее, выгоднее, чем наставлять их на истинный путь. Те редкие из них, оказавшиеся в Ралате по причинам, схожим с его. К ним было легче всего втереться в доверие, ведь Тараэлю не приходилось кривить душой. А после он сдавал лазутчиков Провидцам и никогда больше не видел их лиц. Враги Ралаты, ставшие слишком громкими. Друзья Ралаты, ставшие врагами. Наёмники, отказавшиеся помогать достичь цели. Недаром ведь подобрал для отбраковки Могильник — тела таскать недалеко.       И случайные, совершенно и полностью случайные люди, на свою беду оказавшиеся не в том месте не в то время.       — За полсотни, — только и смог сказать он. И сделалось жутко.       Женщине было неважно услышать его ответ на её последний вопрос — он явно назначался для его ума. Но озвученное число заставило её повернуть к нему голову.       — Это непомерно много.       Это непомерно много.       Взгляд наконец оторвался от каменной стены и упал на руки. Тараэль уронил их на колени и внимательно рассматривал, желая под шрамами и ожогами обнаружить слой кожи, не знавший человеческой крови. Но, хоть та и была невидима, она запряталась под ногтями, въелась в заломы у подвижных суставов и повторяла рисунок вен и сухожилий. Он вымок в ней, как настойчиво объясняли ему кошмары, он захлебнулся, но умереть всё не давали.       Разумом овладело беспомощное смирение. Да, убийца убивал, чтобы убить в последний раз. Убивал так много, что забыл считать. Забыл имена, лица, обстоятельства. Это была правда, и этому едва ли находилось оправдание.       — Но Отец должен был умереть, — словно цепляясь за соломинку, произнёс Тараэль.       — Отец должен был умереть, — в третий раз повторила женщина.       Захотелось спросить у неё, у себя, хоть бы у кого-то, но не мог понять, на что именно ищет ответ.       — Сложилось как сложилось, — подсказала Сигрид. — И сложилось крайне херово. Важно две вещи понять. Первая — что ты на самом деле делал. И вторая — ты от себя свою тень не оторвёшь, и что ты успел там спрятать будет волочиться за тобой следом. И поделать можно ровно ничего. Разве что прекратить её раздувать. Добрые дела — свет под твои ноги, но тень никуда не денется. Сделанного не воротить. С ней не подружиться, врагом её тоже не наречь. Она просто твоя часть. Знай о ней.       Ему не было что ей ответить. Было исключительно мерзко — от себя, от этого места, от осознания правдивости её домыслов.       — Это пройдёт, — поняла его без слов она. — Всегда проходит. Смысл спасёт тебя. За правое дело мы дозволяем себе и убить, и умереть. Твоё дело было правое. Но о цене не забывай.       — Ты убила двоих? — внезапно спросил он. — Ради моего правого дела?       — Двоих? — удивилась Сигрид.       — Сестра Надменность и наёмница, чьё место ты заняла.       — Только Надменность. Место наёмницы я выкупила. Она, скорее всего, жива.       Выходит, кто-то знает о подмене.       Какая уже к чёрту разница?..       — Но я выходила на арену не ради правого дела, — продолжила женщина. — До того, как тебя повстречала, я дралась там сперва на спор, потом — просто потому что мне нравилось. Сначала не знала, что там положено убивать. Узнала и не остановилась. Я нашла себе оправдание в помощи одной из распорядительниц. Но мне было плевать на неё. Мне нравилось доказывать себе и всем вокруг, на что я способна. Мне нравились крики толпы и их восторг. Мне было неважно, кто мой противник и кого лишать жизни.       — Развлечение нашлось, да? — Тараэль зажмурился и потёр брови. Она полностью осознавала сейчас, обо что замаралась. И всё же краткое раздражение удержать не смог.       — Да. Развлечение. Без затеи и смысла.       — Мерзко. Как же, блять, всё это мерзко.       За его переживаниями женщина проживала свои. Очень похожие, но такие другие. И что-то же наверняка было и до Подгорода?.. Но всерьёз задумываться об этом не нашлось сил. Вспомнил своё прошлое — беспризорники в подвалах «Колдобины», не знавшие другого пути к сытой жизни, попавшие в долговые ямы машущие костлявыми кулаками от безысходности старики… Проданные распорядителям как зверьё редкие дикари и чужаки, не знающие языка. Все они были людьми с единственной дорогой. А такие, как наёмница, из тысячи дорог выбирали одну, её пересекающую.       Для осознания этого женщине потребовался Тараэль. Для осознания сотворённого им, ему потребовалась она. И почему-то не было сомнений, что гадко было сейчас двоим.       — Как ты думаешь… — неуверенно заговорил он.       — М?       — Что там, за гранью?       — За смертью? Я знаю, что ничего. Но думать я хочу иначе.       — Как?       — Эх… — тяжело выдохнула Сигрид. — Представь, что ты по своему желанию можешь оказаться в детстве. Там, где ты счастлив был. Захочешь — будешь снова ребёнком. Захочешь — будешь смотреть на себя мелкого со стороны и радоваться. Захочешь — и будет что угодно. Любые люди рядом — живые или мёртвые. Любое место и время — всё открыто для познания.       — Освобождение сознания? Такие у тебя «Вечные тропы»?       — Рай ваш? Что-то вроде, можно так сказать.       — Не наш… Не мой.       Она глянула на него и вздохнула.       — Что тогда твой ад? — спросил Тараэль.       — А нет его.       — В смысле?       — Зачем он мне? Зачем ад вообще? Светорождённые убеждали, что в ад на вечные муки отправляются «преступники», казнённые за залеченные магией раны, да еретики всех сортов, кто власть богов признавать отказывался. Будь их ад и хоть бы все из семи раёв настоящими — я предпочла бы первое. А так…       — То есть, ты считаешь, что после конца жизни ждёт тебя только исключительно хорошее?       — Не считаю. Хочу считать.       — Но будь оно так, зачем тогда дожидаться конца?       — Почему я рыбкой с обрыва не сигану? Хорошо, предположим, что моё «хочу» — святая истина. Нет, не надо… — Она пошевелилась, разминая плечи, и заглянула ему в глаза. — Давай так. Ответы на некоторые вопросы надо заслужить, согласен?       — Ну? Ты хочешь сказать, что не заслужила смерти?       — А ты хочешь сказать, что заслужила?       Он смутился.       — Я не это имел в виду.       — Чёрт с тобой тогда. Так вот. Ясность стоит всего ничего — дойти до конца.       Тараэль прикрыл глаза. Это было противоположно ему — прятать страх неопределённости в положительных суждениях. Ближе казалась идея по завершении жизни держать ответ за все злодеяния.       — Ты же знаешь об Элиат? — заговорила Сигрид.       — Читал.       — Что читал?       — Я знаю не больше тебя.       — Мало читал, значит. Я тоже не треомарский архивариус. Но, как тебе, полагаю, известно, считают, что Элиат пишут судьбы. К ним прислушивались даже Светорождённые. Они не люди, не аэтерна, не звёздники… Они что-то совершенно иное, истинный свет. И они распределяют роли смертных, так сказать. Во всяком случае, так было принято думать. То есть… — Женщина сделала паузу, собираясь с мыслями. — Я там, где должна быть. Ты тоже. Ты сделал то, что должен был. Случилось то, что должно было случиться. Попытаешься обмануть сценарий и в последний момент выбрать что-то своё — так всё предопределено. Ты идёшь по предназначенной тебе дороге, и никто изменить её не может. Ты встречаешь тех, кого должен был. Теряешь тех, кого должен… И в конце пути ты окажешься ровно там, где тебе и положено было оказаться. Божественный умысел не обхитрить и с тропы, которую проложили тебе Элиат, не сойти.       Тараэль поднял брови.       — Ты веришь в это?       — Возможно, — пожала плечами Сигрид. — Элиат будто бы реальны. Почему тогда предопределённость всего — нет?       — Но зачем тогда вперёд идти? Зачем бороться?       Она посмотрела на него с мрачной улыбкой на губах.       — Вспорешь себе глотку в отрицании? Если у тебя получится, то так и должно было быть. Если нет — у Творца на тебя ещё есть планы. У нормального, не остианского. К тому же, можно же идти вперёд ради ясности того, что там за гранью? Мы ведь с этого начали? Просто… Порой проще думать, что о цели твоего пути позаботился кто-то другой. Важно лишь идти. Остальное — не наша проблема.       Недоумение наверняка отражалось на его лице, и Тараэль отвернулся.       — И ты так и живёшь?       — Эх… Я об этом не думаю, понимаешь? — Она вяло хмыкнула. — Я не хочу об этом думать. Мне ли припекло морозить в горах ради тебя задницу, или же Элиат так захотели — не моего ума дело. Конечно, на самой поверхности я и моя воля. Так проще для человеческого разума. Хочу — делаю, не хочу — не делаю. Но если копнуть и искать, что источником этой воли является… Не знаю, всё просто идёт как идёт. Талую воду несёт с гор, и я плыву по течению, думая, что льдины сама отпихиваю. Но рано или поздно каждого своя льдина достанет. А пока — барахтайся, поднимай брызги, тревожь рыбу. Что угодно делай, что тебе нравится. Раньше срока всё равно не утонуть.       — Это уже больше на правду похоже…       — Что именно?       — Как ты живёшь. — Тараэль пожал плечами. — «Делай, что нравится».       — Сама проницательность, ты посмотри. — Она наконец по-доброму усмехнулась. — Да, дорогой друг — и не плюй в меня ядом, я всех так зову, кто… Ай, ладно. Не хочешь — не буду.       — Мне всё равно.       — Мне, значит, тоже. Так вот, дорогой друг. Если предположить, что вагонетка с рельс сойти не может, то пусть в моей будут бананы с апельсинами, а не уголь. А если всё же может… По крайней мере, в моей будут бананы с апельсинами. Такие дела.       Он ответил ей молчанием. Почему-то с её образом всё ею сказанное вязалось идеально. И всё же не мог отказать себе в удивлении, как у Сигрид из Остиана всё просто и как ловко она могла бы спрятаться от ответственности за сделанные решения. Конечно, она всего лишь озвучила предположения… Но кое-что другое, ей не сказанное, прояснилось только теперь.       — Дерьмо эта теория, — резко выдохнул Тараэль.       — М?       — Так любое преступление оправдать можно. Любое зверство. Это ведь тоже «божественным умыслом» считается, так? Зачем тогда судить убийцу, если он «сделал то, что должен был»? Если это его ёбаная роль?       — Всё так. Но ролью другого будет отрубить ему голову.       Он моргнул, и стена перед глазами окрасилась в алый. Ударилось в висках сердце, задрожали руки, и пришлось прижиматься затылком к камню.       — Прости, я… Я не хотела, — догадалась женщина.       Тараэль пару раз выдохнул, выжимая лёгкие досуха. Стало на порядок легче.       — Блядский спектакль без зрителей длиной в жизнь… И сойти со сцены — часть представления. Ахуенно.       — Всем нравится.       Разговор на этом замер. Сигрид жестом предложила остатки еды, Тараэль жестом отказался. Только согласился на пару глотков горячей воды из злосчастной кружки, прежде чем устраиваться спать, — вспомнил, как паршиво чувствует себя оболочка. Но и на душе было непомерно тяжело. Будто она собрала на себе вес каждого слова, сказанного за этот вечер, и истекала соком, раздавленная, разбитая и изувеченная. И поделом. В какой-то момент, впрочем, стало тягостно почти до страха: удивился, как тело сильнее самой крупной дрожи может сотрясать собственный пульс. Ненароком задумался — на сколько оборотов заведена шкатулка? Как скоро остановится? Почему бы и не прямо сейчас? И как бы заставить сердце сжиматься, как ладонь, — силой воли, приказом сознания? Но не родилось ещё человека, на такое способного. Значит, здесь предопределению придётся отдаться всецело. В остальном же… Свою судьбу он привёл в эту точку сам.