Между тем

      Кэролин жалась под его взглядом, не дышала, и, судя по нервным жестам, пыталась удержать себя от чего-нибудь опрометчивого, что бы выдало ее с головой. Он молчал всего с десяток секунд, а девушка уже успела продемонстрировать весь спектр невербальных сигналов паники.       Джеймс в полной мере прочувствовал эту злую иронию: человек, которого он больше всего хотел встретить, состоял в организации, которую он больше всего ненавидел.       Какой милый поворот судьбы.       Он спросил:       — Точно? — и она кивнула, дрогнув пластмассовой улыбкой на коротком: «Да».       И надежды на то, что все будет легко, честно и просто, рухнули разом, осыпая Барнса острыми осколками растущих подозрений и мгновенно вырабатываемых планов. Баки длинно втянул воздух, глядя на Эйми. Она врала. Бессовестно и неумело. Джеймс улыбнулся ей, забирая чертеж:       — Жаль. Я коллекционирую работы этой… как ты сказала? Конторы? У тебя, кстати, очень хороший экземпляр. — он приподнял брови, — Что насчет бартера?       Эйми выдохнула и, все еще находясь в прострации, непонимающе мотнула головой:       — Прости?       — Бартер. Ты отдашь мне это, — он поднял лист чуть выше. — а я тебе взамен что-то настолько же ценное. Идет?       Кэролин очнулась и с осторожностью протянула руки, хватаясь за потертый край плотной бумаги и стараясь звучать как обычно:       — Эм-м… прости, но это, типа, семейная реликвия и все дела… Моя бабушка хранила ее многие годы, к тому же тут электричество есть только благодаря установке, работающей по этому чертежу, а инструкция не очень… — она неловко повела плечами, потому что ей показалось, что каждую ее мысль видно насквозь: — Ну, ты понимаешь?       Баки кивнул, продолжая улыбаться:       — Конечно. — но потянул край на себя, а, когда Эйми не отпустила, намекнул: — Нужно разобраться с электричеством.       Девушка на секунду замешкалась, выпуская чертеж из-под пальцев, и Баки обошел ее, приближаясь к перепутанным проводам и стирая с лица улыбку.       Что же. Значит, они не вернутся в Куинс, пока он во всем не разберётся.       За спиной хлопнула дверь — Эйми, чуть дыша, вышла из комнаты. Нервы натянуто вибрировали, в животе стоял ледяной ком, мешающий каждому движению, и все, что хотелось — выпить кружку кипятка с надеждой на то, что это поможет. Она спешно выбежала на улицу, ища успокоение в просторе и прохладе, но за спиной зияла дыра, оставшаяся от двери, и Кэролин чувствовала ее, как висельник люк под ногами. Наивно. Наивно было думать, будто все прошло, будто она не боится. Будто мягкий голос Зимнего — это не угроза, а он сам не такой уж опасный. Будто можно сделать вид, что она не стреляла, что они просто пососедствуют и разбегутся, как ни в чем ни бывало. Будто ее на это хватит. Вот она — хваленая смелость — стучит сейчас по ребрам и суставам, притягивая к земле, советуя зарыться куда-нибудь с головой и больше не вылезать. И Эйми послушала ее, забиваясь в самый дальний угол дровяника и кусая внутреннюю сторону щек.       Ужасно.       Понял ли Зимний, что она врет? А сам он врал? Чтобы здоровенный солдат-убийца что-нибудь коллекционировал… может быть такое? Раньше существовала мода собирать всякое барахло, — попадал ли Барнс в ту эпоху или он попросту выдумал отмазку на ходу? — Эйми слишком плохо знала историю, чтобы с уверенностью что-то утверждать. Она сжимала пальцами замерзшие колени и не понимала, почему она такая глупая. Всего-то и надо было внимательно послушать историка, не сидеть в телефоне на прогулке по музею супергероев или хотя бы раз сконцентрироваться во время штрафных уроков на словах Капитана Америки. Да, боже, только ленивый ничего не знал о том времени. Ленивый и, судя по всему, еще Кэролин.       Девушка обхватила себя руками, сохраняя уходящее тепло. Ладно, не так важно, коллекционер он или нет, если знать, зачем он интересовался. Может и не в темных дело. Если эта эмблема была под Бетонкой и на чертеже, то мало ли где еще он мог ее увидеть? Да, ведь?       Кэролин отпнула толстое трухлявое полено, тут же отскакивая от закопошившихся муравьев. От такой ерунды екнуло сердце, и она поняла, что действительно находится на грани. Ей нужно было успокоиться. Зимний уже сказал, что не убьет ее, и Эйми прокручивала его слова в голове снова и снова, пока относительное спокойствие окутывало и рассоединяло слипшиеся органы.       От страха и паники лучше не станет — это факт. Все, что случилось — она потеряла бдительность, но больше этого не повторится, верно?       Джеймс бы не был так уверен на ее месте.       Кэролин выбрала абсолютно нерабочую тактику избегания, чем мгновенно выдала себя с потрохами. Солдат и так догадался бы, что к чему, но это было уж чересчур. В течении всего остатка дня их взаимодействие строилось на том, что Кэролин исчезала из помещения всякий раз, как только там задерживался Барнс. По ее мнению, это не выглядело подозрительно, потому что, когда прибираешься, обычно очень часто бегаешь из угла в угол. Она старалась звучать спокойно, отвечая на короткие редкие вопросы временного сожителя, запросто отдавала работу, которую тот хотел забрать. Эйми многое никак не могла выкинуть из головы, и из-за этого слишком очевидно глушила его попытки завязать непринужденную беседу, бросая на это скомканные расплывчатые фразы общего типа, а когда комнаты засияли чистотой, вовсе исчезла, якобы прибираясь в старом покосившемся душе. Говорят, что к опасности быстро привыкаешь, но почему-то ей все никак не становилось легче. Она бы просидела еще два часа, протирая позеленевшие стены, но Баки снова возник из ниоткуда и предложил снести эту хлипкую конструкцию, на что Эйми, криво отшутившись, свернула деятельность и ушла в третий раз перебирать свои вещи, не представляя, как будет спать с ним в одной комнате.       Джеймс проводил ее внимательным взглядом и посмотрел на хлипенький ящичек, держащийся только за счет пары длинных бревен, вбитых по краям — и это Эйми назвала гордым словом «душ». Солдат подковырнул носком ботинка нижнюю доску пола, обнаруживая там засилье влаголюбивых насекомых, торопливо заметавшихся по сторонам, и вбил ее обратно. Вряд ли Кэролин еще раз приблизится к этому месту (если, конечно, он снова не предложит идти на боковую). Вопрос о принадлежности девушки к Гидре, хоть и был довольно сомнителен, но стоял достаточно остро, и он решил, что займется этим в первую очередь. Проверить наличие элементарных навыков было не сложно: Эйми уже воспринимала его, как угрозу, а соответственно должна была сохранять бдительность, и эта бдительность либо принимает детско-наивные формы (такие, как побег), либо профессионально-шпионские (как демонстрирование детско-наивных форм с целью запутать противника). Оставалось смоделировать типичные ситуации, чтобы разбудить ранее привитые жизненно необходимые инстинкты, и, исходя из результатов проверки, составить дальнейший план действий.       Он начал с простого.       Найдя в каком-то из пакетов плотную тряпку, Зимний свернул ее в несколько раз, намочил и, едва выжав, понес в спальню, зная, что девушка, вероятнее всего, ушла туда греться. Кэролин ожидаемо обосновалась у подтопка и снова перебирала сумку, увлеченно складывая цветастую ткань в ровные квадратики, но, как только Солдат возник в дверях, почти сразу допила пол глотка воды из чашки и, прихватив ее, направилась на кухню. Половицы громко скрипнули, когда Джеймс сделал шаг в сторону, не перекрывая пути, но становясь очевидной помехой:       — Можешь мне помочь? — он принял нейтральное выражение, не пытаясь выглядеть ненавязчивым, и протянул ей влажный сверток, игнорируя резкий рывок в сторону, который девушка сделала от неожиданности: — Надо поддержать это пару минут.       Кэролин посмотрела на тряпку с недоверием, беря чашку в обе руки.       — Я хотела отнести на кухню… — она замолчала, неожиданно засомневавшись. Зимний пока что ни о чем ее не просил, предпочитая скорее отнимать работу, чем давать ее, но это было очень здорово, учитывая, что Эйми заметно терялась, пытаясь совладать со своими эмоциями, и, скорее всего, неосознанно портила бы любую вещь, попадающую в ее руки, лишь бы поскорее отделаться от Барнса. Хваленая стрессоустойчивость под серыми глазами сильно сбоила.       Баки протянул руку, высвобождая из ее пальцев чашку, и отставил ее на стол, притворяясь незаинтересованным. Инвентарь для второй проверки появился будто по волшебству, а значит не нужно было придумывать липовых предлогов, чтобы сбагрить девочке пару глотков чего-нибудь подозрительного. Эйми стояла, прямая, как струна, думая, что выглядит весьма расслабленно. Ее взгляд постоянно смещался на дверь, а ладони быстро легли на ушибленное место — она защищала самое уязвимое, даже не подозревая об этом.       Джеймс уже только поэтому мог сказать, что в шпионы она не годится.       — Просто посиди и подержи, пока я кое-что сделаю, — он шевельнул пальцами, перехватывая ткань так, чтобы она не закрывала бионику, и добавил: — пожалуйста.       Эйми взяла ее, не обратив внимания на блестящий металл, даже когда он слегка коснулся ее пальцев, чем в мгновение ока подтвердила свою полную несостоятельность. Тряпка была ледяной и тяжелой — ровно такой, какая необходима для постепенной активации и качественного воздействия нейротоксинов через кожные покровы.       Не брать ничего из рук потенциального врага — то, чему учили в первые часы после набора, и Кэролин, судя по всему, прослушала этот урок.       — Держи аккуратно и на весу, — поправляя ее локти, попросил он. Плотная структура позволяла эфирным веществам быстро испарятся, поражая дыхательную систему. Ткань оказалась в непосредственной близости от источника тепла почти что под носом у девушки, но она и бровью не повела, едва хмурясь и сжимая губы.       Не подносить к лицу неизвестные предметы учили в первые минуты. Конкретно в Гидре это демонстрировалось наглядно на самом глупом испытуемым из группы. Урок запоминался быстро и эффективно. Тот, кто хуже всего справлялся во время первого учебного боя, убирал тело.       — Я сейчас приду. Ты хотела принести воды? — он забрал чашку, зная, что кроме воды у них в принципе ничего не водилось, — Сиди, я захвачу.       Кэролин чуть дернулась, желая возразить. С самого начала она хотела спросить зачем это нужно, но решила, что проще будет просто сделать (даже обрадовалась, что он в конце концов перестал воспринимать ее, как декоративный элемент), а теперь, получается, Зимний снова всучил ей своеобразное звание кострового, заменив кочергу на тряпку. Просто блеск. Она села обратно на стул, так и не сказав ни слова, в большей степени из-за того, что не доверяла сейчас своему голосу. На улице становилось все темнее и темнее, что означало скорый отход ко сну, к которому Кэролин была абсолютно не готова.       Джеймс вернулся и поставил на стол стакан, прежде чем повернуться к Джонс лицом и разложить по поверхности ткани маленькие круглые пластинки. Он выглядел таким странно-сосредоточенным, что ей стало действительно интересно. Раздалось тихое шипение, белые кружочки потемнели, запузырились и принялись стремительно таять, проникая внутрь и окрашивая ткань в светло-голубой цвет. Кэролин чуть опустила руки, рассматривая процесс повнимательней, в ее глазах отразились резкие полосы, поползшие по ниткам, и она в ошеломлении пробормотала тихое: «вау». Это было очень красиво.       Баки не сводил с нее взгляд, готовясь в любой момент перехватить возможную атаку, если Эйми вдруг попытается швырнуть в него тканью или откинуть ее в сторону, переходя к открытому нападению. Девушка сидела неподвижно, опустив руки на уровень груди.       Не наклоняться над подозрительными вещами и не подносить к глазам неизвестные вещества шло в той же группе, что и подозрительные предметы. Когда Кэролин приоткрыла рот, спрашивая, что это такое, она нарушила еще одно правило — не давать непосредственный доступ к слизистым и не выдыхать на очевидно протекающую химическую реакцию. Пренебрежение данными истинами могло убить ее буквально за секунды, если не раньше, или, что еще хуже — дать наркотическое воздействие, под которым из нее за считанные часы можно было вытащить даже ту информацию, которой она никогда не владела.       Вся конспирация мира не оправдывала настолько недальновидные поступки, если, конечно, ее не вербовали, как смертницу.       Голубой перетекал в фиолетовый, синий, неоново-оранжевый, а потом в черный. Ткань приподнималась и опускалась, как живот спящего животного, повторяя этот любопытный цикл раз за разом. Из-за реакции слышалось тихое равномерное шипение, успокаивающее и приятное. Джеймс встретил взгляд Эйми, отвечая на невысказанный вопрос:       — Это детеролокот, — и удовлетворенно отметил, как Кэролин поморщилась, ожидая, что, хотя бы сейчас в ее памяти что-нибудь восстановится, и она все же перейдет к активным действиям. Эйми его разочаровала.       — Я не разбираюсь в химии. Для чего это? — голос даже ни разу не дрогнул: сказывалось легкое удивление. На уроках они устраивали что-то похожее, но там все происходило быстро, скучно и в условиях сурового контроля. Под «похожее» она подравнивала жидкости, меняющие цвет, а еще синюю спиртовую горелку, иногда горящую белым. На той лабораторной её посадили с подружкой, и не то чтобы у них было время сконцентрироваться на задании и узнать насколько некоторые вещи бывают опасны.       Баки ждал, что она в конце-то концов сдастся и испугается, хотя бы когда ткань начнет приобретать неестественное свечение (сигнал о том, что это вовсе не дешевая подделка-пугалка, а реальный детеролокот, и реакция скоро войдет в свою завершающую ядовитую стадию). Барнс впился своими глазами в ее зрачки, будто мог рассмотреть там выдержки из личной биографии, и встал практически вплотную.       Эйми сидела смирно до появления синих «молний» и ждала ответ. Все очень затягивалось, становилось неловким и дискомфортным настолько, что даже активное буйство над руками перестало ее занимать. На желудок снова лег тяжелый камень, и задремавшее чувство страха подняло свою голову. Почему он так смотрит?       Кэролин заметила, что у него на бедре странным образом расположены четыре продолговатые формы в футляре — она видела такие в шкафу дома Лео и знала, что это какие-то специальные ножи из прочного легкого сплава. Чуть выше четко просматривалась кобура, а из-под футболки выглядывал темный край защитного материала — бронежилет. Куртка слегка отходила в сторону, но этого хватало, чтобы усмотреть под ней парочку запасных магазинов. Живая рука Солдата напряженно сжимала плотный кожаный ремень, за которым виднелась темная рукоять более крупного боевого ножа. С другой стороны лежал такой же, только поменьше. Его бионическая конечность двигала пальцами, будто выжимая воздух. Зимний не отвечал.       Сидя на стуле и смотря на него снизу-вверх, Джонс только прочнее убедилась в том, что ее беспечность была всего лишь секундным помутнением. Эйми вдруг осознала, что под этим радужным великолепием находятся ее руки, и ей очень сильно захотелось выкинуть тряпку подальше от себя, а лучше вообще на улицу. В горле пересохло:       — Зачем Это? — было пугающе услышать в собственном голосе панику, о которой даже не подозревала.       Она подвинула ледяные ладони, с облегчением понимая, что что-то чувствует и это «что-то» не боль. Если посильнее размахнуться, то можно вышвырнуть тряпку прямо отсюда и за пределы комнаты. Если размахнуться еще сильнее, то можно и за окно, но тут уже с последствиями. Эйми напрягла предплечья, отводя руки чуть ниже чем до этого (в конце концов, будут ли важны сквозняки?), и нацелилась на ближайшее стекло. Когда надо было что-то швырять, то с меткостью у нее был полный порядок. С силой броска тоже — «феноменальный порядок» — как говорил ее физрук. Кэролин чуть отклонилась, корректируя траекторию полета, положила язык на небо и выдохнула.       За секунду до того, как совершилось непоправимое, Баки вытянул бионику, подхватывая резким рывком сначала один, а потом второй край, и, складывая тряпку пополам, швырнул в приоткрытый подтопок. Опешившая Кэролин даже не успела увидеть этого движения, как поднялся дикий гул, заставивший ее подскочить, отбегая от печки. Она почти что задела Солдата плечом — он стоял на месте и не шевелился — а когда обернулась, судорожно сжала край подоконника (в это окно она вылетит, если сейчас все взлетит на воздух). Шум стоял такой, будто над их головами летел истребитель. Эйми смотрела на Зимнего, прося опровержений ее страхам, потому что рационально-успокаивающая часть все еще говорила, что он обещал не убивать. Но тут были тонкости, такие как, например, то, что сейчас все может случиться не от его действий, а от последствий от его действий (если проговаривать это предложение медленно и с расстановкой, когда рядом жужжит огромная раскаленная бомба, то смысл ощущался яснее). Солдат едва отошел от подтопка, беря чашку и протягивая ее Эйми:       — Это для того, чтобы дом прогрелся скорее, — сказал Барнс, не собираясь уточнять, что без экстренной тепловой обработки эта химическая дрянь отравила бы все в радиусе ста метров на долгие десять лет. А так, да, очень хорошо и долго горела, если в последний момент закинуть ее в костер.       Эйми взяла кружку из его рук и вылила около половины содержимого в пересохшее горло. Нервная дрожь прошивала все тело, концентрируясь в центре болезненной судорогой и оттягивая кровь от ослабевших ног. Хорошим это ощущение не назовешь. Ее даже слегка подташнивало.       Вот почему нельзя было сразу сказать? Кэролин покосилась на Зимнего.       Зимний смотрел на Кэролин, на ее напряженные плечи, на термос в руках, и понимал, что она безнадежна. Возможно Гидра не вносила ее в свои базы просто потому что было стыдно, но, вероятнее всего, дела обстояли куда тривиальнее.       Эйми в конце концов нахмурилась и заглянула в кружку, почувствовав странный холодящий привкус:       — Там ментол? — рассматривая чистое дно, спросила девушка, и только сейчас поняла, что это не ее кружка. И вообще не кружка, а маленький термос.       — Это мятный чай, — со вздохом сказал Баки, спокойно поворачиваясь к ней спиной и отходя к рюкзаку с вещами. Уровень физической угрозы — нет угрозы. Уровень шпионских навыков — нет навыков. Приятное разочарование, в плане того, что она однозначно не намуштрованный агент, и чуть менее приятное, потому что Эйми слишком легкая мишень для тех, с кем у нее не хватило ума не связываться. Он конечно проведет последние проверки, но тут, говоря откровенно, уже нечего ловить. — Спасибо за помощь, и извини, если напугал.       Девушка стрельнула в него взглядом. «Если»?       — Надо было сразу сказать, что будет так шумно, — он обернулся, мелькнув легкой улыбкой, и сбросил на кресло тяжелую кожаную куртку в которой, Эйми знала, лежали запасные пули. Девушка совсем потерялась, разрываясь между облегчением, подозрением и жужжащим страхом. Печь, издающая громкий вой, все еще пугала ее, а резко переменившееся поведение Зимнего сбивало с толку. Сидя с тряпкой на руках, она на секунду вернулась к своей старой установке — будто Барнс собирался навредить ей — потому что мужчина смотрелся очень опасно со своим этим молчанием и ножами, распиханными по всем карманам. Сейчас он выглядел просто и дружелюбно, но уловить, как именно это дружелюбие выражалось, не представлялось возможным. По сути своей, ничего особенного не произошло, — всего лишь какая-то супер-горящая тряпка — а она уже выстроила в голове три теории заговора, просчитала мотивы, дальнейшие действия и место, куда вероятнее всего, спрячут ее труп.       Кэролин, глядя в кружку с чаем, сказала себе, что небольшое недоверие уместно, но вот эту паническую хрень надо как можно скорее сворачивать. Иначе к нервному срыву она придет гораздо раньше запланированного срока. Предвзятость — это плохо. Барнс не так уж ужасен: не спихнул всю работу на нее (скорее сделал прямо противоположное), постоянно предлагал помощь, не лез с какими-то уговорами по соулмейтизму, заботился о том, чтобы им обоим было удобно в этом доме, и вот, даже отдал ей свой чай. Вероятно, последний, потому что никто обычно не заваривает пакетированный чай в термосах, а рассыпчатый не кладут в дорогу. В зеленоватом напитке отражались едва приоткрытые губы:       — А есть еще? — она спросила это, отчасти надеясь, что он не услышит. Баки же почти сразу перестал выискивать что-то в рюкзаке и поднял на нее свой взгляд.       — Нет, но завтра можно пройтись по округе и что-нибудь поискать. Вряд ли мяту, конечно, но что-нибудь точно найдем.       Эйми отставила полупустой термос на стол. Если бы Зимний существовал только тот отрезок времени, что они провели в этом доме, то можно было бы смело сказать, что он святой. Она хотела поскорее уйти из комнаты, чтобы побыть наедине с собой и утихомирить взбалмошное сердце, но на улице было так темно, что она не осмелилась покинуть дом и осталась сидеть на чисто вымытых ступеньках коридора, перебирая пальцами испачканную ткань кофты. Эйми чувствовала себя грязно и неопрятно во всех возможных смыслах: и эмоционально, и ментально, и физически. Долгая дорога, уборка и стрессы сделали свое дело, превратив милую аккуратную девушку в какого-то подранка. Мысли свалялись в сгусток противоречивых утверждений, страхи переплелись с новыми фактами и давили на прошлые убеждения. Она не знала, что будет делать завтра (потому что убирать в этом доме стало абсолютно нечего), но отдавала себе отчет в том, что больше всего на свете сейчас хочет попасть под душ, а потом залезть в белую чистую ванну с горячей водой до самых краев и кучей колючих кристалликов соли на дне. И чтобы вкусно пахло цитрусами. Или цветами.       Ей очень хотелось обратно в Куинс.       Сзади скрипнули половицы, и Баки, остановившись за метр до нее, сказал, что время уже за полночь, намекая на то, что, вероятно, лучше уже отправиться спать. Кэролин прикусила язык, запрещая себе возражать — обычно она ложилась где-то в час. Все равно непринужденно свести тему к тому, что они будут спать в одной комнате, вряд ли бы получилось, а теперь ей и вовсе не приходилось ломать над этим голову, потому что Барнс по-джентльменски сделал это за нее. Эйми кивнула, уходя в единственное теплое помещение, и Зимний отметил, что под ее шагами половицы скрипят в разы меньше.       Он допустил одну маленькую ошибку, которая сносила все его старания к чертям собачьим.       Кэролин не была безопасна, потому что Джеймс забыл про эмоциональный рычаг, которым она владеет, являясь его соулмейтом. При первом разговоре он достаточно четко обозначил свои мысли на счет того, что нашел ее, и сейчас она могла спокойно проходить все его «прозрачные» испытания, будучи совершенно уверенной в том, что Барнс не посмеет ей навредить. Это досадное упущение создавало патовую ситуацию, при которой все проверки становились бесполезными, а развенчание подобным образом ее принадлежности к Гидре невозможным.       Однако, нельзя сказать, что все было совсем уж безнадежно. У него оставались подозрения, вызванные чертежом, винтовкой и дурной попыткой скрыть правду, но в ее пользу говорило неумелое положение рук на оружии и то, что даже при всем желании, за шестнадцать лет из нее бы не вымуштровали безупречного профессионала. Возможно, как агента, ее нельзя было поймать на деле, но вот на фразах, поведении и непреднамеренных реакциях — вполне реально. Барнс знал, что, когда она расслабится и почувствует себя в безопасности, ее защита где-нибудь даст слабину, и через эту брешь Баки вытащит правду наружу. Надо только убедить ее в том, что он верит в ее игру.       А если это не игра, то Кэролин даже не почувствует, что он что-то проверял.       Когда он пришел в спальню, Эйми «спала». Она не стала выключать или приглушать свет и всего лишь закинула на лицо руку, обернутую в белый пушистый рукав кофты. Взгляд упал на место под кроватью Кэролин, где лежала большая сумка с вещами — единственное в этом доме, что Зимний не осмотрел вдоль и поперек. Он уселся на свою кровать, слушая показательно-ровное дыхание, и примерно прикинул сколько времени уйдет на обыск и как провернуть это незаметно для девушки. После, придется еще раз осмотреть дом (если она знала, что он обыскивал и, подгадав момент, спрятала в уже проверенной зоне), и проследить за ее поведением в дальнейшем. Из подозрительного пока что только чертеж и винтовка — он спросит про это, когда они перейдут на чуть более высокий уровень доверия.       Несмотря на то, что огонь горел больше десяти часов подряд, тут все еще было промозгло. Он поднял с кресла куртку, вешая ее на крюк за печью, и, немного подумав, стащил через голову влажную футболку. При других обстоятельствах, Барнс предпочел бы лечь в уличной одежде, чтобы сохранить боевую готовность, но сейчас ему нужно было усыпить бдительность Эйми, а для этого нет ничего лучше, чем выглядеть максимально уязвимо. Проблемой являлось то, что когда он следовал за девушкой, то вовсе не думал, что она забьётся в такую глушь, и взял с собой слишком мало сменной одежды.       Светлая футболка свободного кроя бесшумно скользнула по торсу, и, услышав, как притаилась Эйми, он выключил свет и постарался тихо вытащить ремень, чтобы не попасть в ситуацию, где она «проснется» в самый неподходящий момент. В конце концов, если влажная футболка — это терпимо, то измазанные в травяной зелени штаны — уже нет. И вряд ли Кэролин рассчитывала на гостей в этом доме, так что, скорее всего, постельное белье принадлежало ей. Пачкать не хотелось. Барнс вздохнул, подставляя стул с перевешанными через него штанами поближе к печке: что же, значит, теперь у него есть отдельный комплект для сна.       В подвале гулял сквозняк, пробирающийся сквозь доски пола, так что, вероятно, даже когда дом прогреется, топить придется постоянно. Баки лег, стараясь не сильно шуметь, и прислушался, пытаясь понять, что делает Эйми. Их отделял стол, стоящий посредине комнаты, так что видно было только спинку кровати. Прошло всего-ничего времени, как Кэролин прерывисто задышала, тиская между пальцев хрустящую ткань, и, судя по шороху, скинула с лица руку.       Она не могла уснуть. Ни через двадцать минут, ни через час у нее не получилось. Эйми лежала, то зажмуривая глаза, то глядя на грязный потолок (завтра можно будет помыть во второй раз), аккуратно меняла положение и поминутно хваталась за телефон, не решаясь его разблокировать.       Она вымоталась. Смертельно сильно вымоталась. И ей казалось, что как только голова коснется подушки, она мгновенно уснет, но вместо этого сознание проваливалось в какое-то недвижимое состояние: тело лежало расслабленным, мысли путались, но она никак не могла уйти в темноту. Какая-то непонятная тревога постоянно вытаскивала ее наружу, поднимая по телу нервную дрожь, ей было очень холодно и неудобно, и постоянно казалось, что что-то болит. Это если не считать ноющих ребер.       На втором часу Эйми отчаялась.       Она убрала руку с лица, и переменила положение, чтобы согнать с себя легкий паралич. Смутные образы рассеялись, уступая место ровному потоку мыслей и девушка утонула в них, не сильно беспокоясь о последствиях.       Кто угодно, услышавший сегодняшнюю историю, сумел бы найти Эйми оправдание. Сказал бы, что она была напугана, выстрелила случайно, защищала свою жизнь, помутилась рассудком и решила, что перед ней медведь — любая ерунда, первой пришедшая на ум послужила бы потрясающим оправданием. Но Эйми, к сожалению, не была кем угодно. Она сидела в своей голове, когда все произошло, и прекрасно отдавала отчет в собственных действиях.       Синяк отозвался острой болью, когда она перевернулась на бок и уставилась в сторону кровати Зимнего. Кэролин устраивала крик из-за утерянной свободы, а тут могла потеряться целая жизнь. Это пугало ее.       Убийство — такое простое действие, как оказалось. Если бы Эйми ходила в тир, а не на тренировки по танцам, то не возникло бы никаких проблем и препятствий, как это и случилось у тех парней в торговом центре. Им, кажется, было совсем не сложно. И Зимнему тоже.       Кэролин слегка привстала с простыни, стараясь заглянуть за стол и убедиться, что там на раскладушке дышит живой человек. Она знала, что это так, но почему-то ей хотелось встать и проверить. Если бы она не боялась, то непременно подошла бы поближе и, пока он спит, прощупала пульс. В тот раз ей стало намного спокойнее, когда она услышала биение чужого сердца и… может это то, что ей нужно, чтобы уснуть?       Печально, если так, потому что подкрадываться к натренированному убийце она не стала бы ни под каким предлогом.       Взгляд наткнулся на крупный походный рюкзак с ножом, прикрепленным к одному из боковых отделов, и Эйми выдохнула. Если бы она была такой же сильной и огромной и имела железную руку, то никогда бы не заинтересовала мисс Бармон. А вот физрук пришел бы в дичайший восторг. И Питер тоже. И пропагандисты армии США дали бы ей цветастую брошюру с куда менее скептичным выражением лица, может быть, даже пару раз позвонили или пришли к ней домой.       Кэролин села, поморщившись, и попыталась не развивать последнюю мысль. Сна не было ни в одном глазу, и она не видела ни малейшего смысла продолжать эту болезненную экзекуцию. Эйми протянула руку вниз, вытащила из сумки полотенце, обернутое вокруг баночки шампуня, и маленький пакетик сменной одежды. Прежде, чем опустить ногу, она посмотрела на пол — он был таким же, как и во всех комнатах.       Если бы она оказалась большой и сильной, как Солдат, то сегодня однозначно стала бы убийцей. Ей бы точно так же не спалось, только не из-за боли или беспокойства. Вероятно, это было бы последним, чтобы попало в категорию «мешает».       Она спустила ступни на ледяной пол, тут же отдёрнула их, ужасно громко скрипнув ржавой кроватью, и поспешно вернула обратно, боясь разбудить Солдата.       Эйми не представляла, как он мог спокойно лежать и видеть сны, после того что сделал в торговом центре. Для нее это, судя по ощущениям, было бы непозволительной роскошью.       Под ногами шумно вздохнули половицы, сопровождая своими стонами каждый дальнейший шаг. Около печи ногам стало слегка теплее, и по левой стороне лица пробежался приятный жар. Захотелось прижаться всем телом к кирпичной кладке или хотя бы приставить к ней ногу, но Эйми знала, что обожжется, если так сделает. Ладошки у нее все еще саднили после последнего такого эксперимента, и она пообещала себе больше этого не повторять. Она аккуратно шагнула вперед, косясь на крупную фигуру, накрытую тяжелым одеялом, и задержалась, высматривая вздымается оно под чужим дыханием или лежит недвижимо.       Оно вздымалось, и Кэролин вдруг подумала, что если бы он не дышал, то возможно, в будущем, это спасло бы пару десятков чужих жизней. У нее это в голове не укладывалось. Да, он убивал раньше, но неужели может и дальше продолжить убивать? Конечно, да, и все такое, но… как после первого раза это ему не опротивело? Может ли быть такое, что Зимний вовсе не сожалел о своих поступках? Не думал, сколько событий никогда не случиться, не представлял себе лица родственников тех, кого убил? Никогда не сомневался, прежде, чем выстрелить?       Эйми застыла, подлавливая себя на середине мысли, потому что она, к слову, тоже не сомневалась.       Почему?       Ей не давал покоя этот вопрос. Почему она даже не подумала, прежде чем попробовать нажать на спусковой крючок? Почему в ее голове не всплыл вопрос, стоит ли стрелять? Она отчетливо помнила злую браваду, подсказавшую ей, что она запросто прикончит кого угодно, если стоит вопрос самообороны, но Джеймс не нападал. Превентивные меры защиты — это нападение, а не защита, и не надо придумывать того, чего нет: Барнс никогда не проявлял агрессию в ее сторону. Так каким же образом тогда она вообще до этого догадалась? Стрелять не в ее привычке. В семье не было военных, она никогда не дралась, ни разу не представляла себе, как кто-то чересчур мерзкий получает физическое наказание за свою отвратительность. Всегда все ограничивалось эмоциональным внушением или какой-нибудь позорящей его сценой. Так что — что? — сподвигло ее без колебаний наставить оружие на живого человека? О чем она думала в тот момент?       Она скользнула пальцами по дверной ручке, толкая ее от себя, и вспомнила, что думала, как больно приклад давит на ребра, и что, вероятнее всего, если она не выстрелит, то больше не вернется домой. «Билет в один конец» — она это хорошо запомнила, потому что позже несколько истерично подумала, что и билета никакого не было — проехала зайцем.       Сбоку раздался резкий скрип и шуршание стремительно сползающего одеяла:       — Ты куда? — силуэт Зимнего, поднявшего голову с подушки и упирающегося на локти, черным пятном вырисовался на фоне окна.       Эйми даже не дернулась: она и так, не отпуская ручки, смотрела в его сторону. Кровать предугадывала всякое движение скрипами и, плюс к тому, он лежал довольно далеко для того, чтобы убить одним движением, а Эйми стояла у двери и могла сбежать в любое мгновение (господи, боже, она что опять про это?).       — Пойду в душ, — опуская взгляд чуть ниже и стараясь не ругнуть себя вслух за всю ту же глупую панику, сказала Кэролин, а потом зачем-то добавила: — Сложный день.       Эта совершенно ненужная для Барнса информация смутила ее, почти что вытолкнув из комнаты. Зачем сказала? Зачем? Ох, боже, он наверняка вспомнил этот грёбанный выстрел.       В сознание пробралась маленькая трусливая мысль: уйти в душ и не возвращаться.       Эйми натянула на ноги кроссовки и аккуратно спустилась вниз по старой лестнице, даже не включая свет. Это место было знакомо ей с пеленок, хотя со времени последнего приезда многие детали выветрились.       Пять лет назад, когда они всей семьей еще приезжали в это захолустье, все было так просто: она не заботилась о склоках родителей, не боялась своего шестнадцатилетия и совсем не думала о том, кого ей подкинет судьба. Ее жизнь состояла из танцев, бесконечных выступлений, восхищений родственников и еще раз танцев. Ей так много раз говорили, какая она красивая, как взросло выглядит, как хорошо подает себя, что со временем продолжение: «как же повезло твоему соулмейту» — попросту перестало восприниматься.       В одиннадцать лет не думаешь о таких вещах, как предопределение и несправедливость, если о тебе мечтает едва ли не каждый мальчик в школе.       Она сбросила на землю пакет и сложила сверху свои вещи. Ребра болели, а по ногам ходил холод, напоминая об отданной Паркеру Бехеровке. Единственным ее утешением оставались не сильно-то желанные сигареты.       Эйми не любила курить, потому что давилась дымом и кашляла — Том говорил, что это проходит, через две пачки, но у нее так и не прошло — запах горчил и не нравился, вкус еды становился неприятным и многие запахи переставали чувствоваться, зато через три сигареты в затяг ее уносило так, как не бывало от неочищенного абсента.       Она присела, доставая из пакета пачку и красивую серебристую зажигалку (подарок Джанго), и задумалась. Однажды мама почувствовала от нее запах табака и закатила нехилую истерику с обысками и угрозами, безрезультатную, разумеется, но все-таки неприятную. Отчитывать дочь за — Эйми усмехнулась — косяки — это кровное право матери, которого Зимний лишен. Но он старше и водится с Капитаном Америкой. Кэролин не хотелось выслушивать еще одну нотацию, а значит лучше всего было бы покурить сейчас, чтобы запах смылся. К сожалению, она понимала, что тогда и эффект пропадет, и, получается, засыпать придется своими силами. Эйми поддела верх пачки большим пальцем, приоткрывая ее: ровные ряды нетронутых сигарет белели на темном фоне картонного нутра, и трогать их не хотелось. Зубы сами собой стиснулись, не оставляя места даже для воздуха.       Зимний ей не отец, не мать, не брат и не друг. Он не имеет ни малейшего права читать ей нотации, и она скажет ему об этом. Кэролин пообещала, что скажет, как бы страшно ей ни было, и отложила сигареты подальше от воды на дальний пенек, собираясь выкурить их позже, чтобы согреться и поскорее уснуть.       Она скинула кофту, теплые штаны и кроссовки, забираясь в тесную кабинку, задернула шторку и стащила вниз белье: кружева были мягкие и не царапались, но стразы по поясу, как на ее вкус, лишние. Рука замерла над маленьким краником в ожидании худшего: она сама меняла воду в бачке на крыше и прекрасно знала, какая там температура. Пальцы скользнули по ржавой поверхности, но так и не повернули винт.       Сейчас она могла бы сидеть дома, беспокоится о скором тесте по физике, и думать, что Барнс, конечно, убийца и опасный парень, но он все-таки ее соулмейт, которого она, вероятно, неосознанно любит.       Иногда ей казалось, что так было бы даже лучше, без темных — тогда бы никто не подсказал ей мысль о том, что все человечество распределили, как скот, для лучшего потомства или чего-то там еще, однозначно не имеющего никакого значения в масштабах одной конкретной жизни. Не сказали бы, что иногда оно ошибается, а может быть и вовсе всегда лепит надписи без разбора, просто, чтобы было. Что от этого мир чаще рушится, чем создается.       Эйми встретила своего первого «темного» в одиннадцать лет — это был Джанго. Умный и рассудительный, он разъяснил ей что к чему, сказал, зачем ее родители ссорятся, а власть так активно пропагандирует соулмейтизм. Рядом с ним все становилось понятным: почему девочка застрелилась в камере встреч; почему после ее винили, а не оправдывали, как это обычно бывает в отношении самоубийц; почему люди бунтовали против закона о получасе; почему она тоже должна бунтовать. Сначала она ему не поверила, и попросила больше не приближается к ней, но потом… потом она впервые вслушалась в то, о чем кричат ее родители и ответила не по инерции, а действительно вдумавшись в их диалог. Это был первый раз, когда она согласилась с утверждениями темных и пожалела, что не выслушала все, что Джанго хотел ей сказать. Через три недели Эйми случайно встретила его в супермаркете и, не колеблясь ни секунды, ушла от родителей чтобы попросить (потребовать) опровержения его словам — ей не хотелось верить в то, что надпись привяжет ее к нелюбимому человеку и заставит бояться и прятаться, перескакивая от одного возможного соулмейта к другому, как это случилось в ее семье. Она пыталась найти опровержение сама, но не было никого, кто бы мог ее понять: подружки испугались; Роза пообещала сдать Джанго в полицию; на горячей линии налили много воды, но в конце концов заключили, что по законодательству ее свобода кончается там, где начинается свобода другого человека, а ее соулмейт, как и она, имеет право на счастье, так что закрывать надпись тайлпами недопустимо и опасно для здоровья (Эйми не про это спрашивала и отключилась сразу же после предложения указать на конкретного человека, который ей все это рассказал). В сети было ничтожно мало информации и только отрицательное. Нигде и ничего не было написано, и вот — Джанго — человек, который открыл ей глаза, стоял с пачкой молока, смотрел на нее сверху-вниз немного удивленно и расплывался добродушной улыбкой. Пока родители после примирений — когда ее роль «элемента давления» сходила на нет — говорили не забивать себе этим голову, Джанго пообещал, что покажет все до последней крупицы, если эти знания действительно ей нужны. Он был ходячей библиотекой — знал два языка, все тайные тропы в городе, имена и биографию каждого мало-мальски примечательного головореза, подноготную правящей верхушки, какие законы варятся в их головах, зачем и что они запрещают, как все это работает и почему прячется… много знал, много рассказывал. Объяснил, что все люди, понукающие темных — гребаные лицемеры, и доказал это, подсказав, где в их доме можно отыскать спрятанные тайлпы. Эйми не нашла и сразу после пригласила его к себе в гости, желая посмотреть, как он вывернется: Джанго похвалил чистые комнаты, бабушкин сервиз и картины, а потом вытащил из-под карниза истрепанные тайлпы старого образца, и, похлопав ее по плечу, попросил угостить чаем. До двенадцати лет Эйми жила одним лишь общением с ним, а позже познакомилась с остальными, влилась в тусовку, поймала волну мнений и ей стало плевать на то, что в школе от нее шарахались, как от чумы. Недавно она впервые высказала что-то публично, и ее родителей вызвали на ковер, после чего друзья Джанго закатили веселую вечеринку, чтобы она не расстраивалась, а он сам подарил ей зажигалку, как напоминание о том, что и у темных есть свой свет, и он не далекий, солнечный, как необъяснимое «всеобщее благо», а близкий и материальный, как свобода и счастье одного-единственного взятого человека, как ценность жизни, а не «достойного существования». Как возможность любить того, кого хочешь. Тогда она впервые с радостью и чистым сердцем назвала себя «темной».       Пальцы крепче сжали вентиль, готовясь поворачивать.       Если бы этого не случилось, может сейчас было бы проще? Она бы влюбилась в Барнса просто потому что так надо, всем говорила, что счастлива, улыбалась. Прогнулась бы под это дурацкое «всеобщее благо», наплевав на свободу воли и желаний, даже не жалея и не мечтая о них.       Она никогда бы не поцеловала Джима.       Ледяная дождевая вода выветрила все мысли из ее головы. Идти мыться в деревянный душ посреди сада в самый разгар осени — совсем не тоже самое, что лежать в теплой уютной ванной в квартире Куинса. Она торопливо закрыла кран, боясь, что совсем окоченеет, и дрожащими пальцами намылила волосы и тело. Глупая была идея. Кэролин думала, что это поможет ей почувствовать себя чище, а после курева она сумеет расслабиться и уснуть, но теперь она была готова признать некоторые упущения этого плана. Ноги саднило от холода, по животу пробегала судорога, поврежденные ребра нещадно ныли от каждого рваного вдоха. Зубы болели от холодного воздуха, на губы оседал белесый пар, мгновенно остывая и обваливаясь, и каждая частичка тела покрывалась изморозью. Вода, скользящая по плечам обжигающими змейками, пробиралась под кожу и мышцы, заставляя кости неметь и вибрировать. Глупая, глупая, глупая идея! Руки свободно проходили по мыльной пленке, не смывая ее, и Эйми вспомнила о существовании понятия «мягкая дождевая вода», которая смывает шампунь гораздо хуже, чем городская. Ей показалось, что волосы никогда не промоются, или что вода закончится, или что она умрет от переохлаждения так и не успев накинуть на себя кофту. Картина собственной смерти в грязном душе неплохо отрезвила ее, и руки с новой силой зарылись в волосы-сосульки. Выжимая и снова обливая их, она вспомнила, что не стала брать с собой плойку, предпочтя ей три пакета еды быстрого приготовления, и от этой мысли даже ледяная вода отошла на второй план. Эйми выпрямилась, плотно сжимая губы, и даже не пытаясь выразить свои ощущения словами. Она не планировала, что встретит в этом захолустье хоть кого-нибудь помимо мышей и тараканов, и если бы они при виде ее разбегались, то это было бы только на пользу. Но тут был живой человек, и пусть Кэролин ничего не имела против его бегства, но выглядеть надо было прилично. Пальцы быстро перебирали пряди, выпрямляя их под водой — была маленькая надежда, что после высыхания все так и останется. Если нет, то придется, как дурочке, ходить везде в шапке.       Втягивая за шторку пушистое полотенце, она примерно прикидывала, как будет закрывать входную дверь: Барнс придумал какое-то приспособление из семи длинных гвоздей и палки, которое удерживало пробитую дверь в закрытом состоянии, но Эйми не до конца разобралась, как он это сделал. Белье легло на влажную кожу, но онемевшие нервные окончания на это не отреагировали. Пальцы еле-как справились с вязочками на штанах и застежкой бюстгальтера, кофта, слава богу, была без сюрпризов и просто надевалась через голову. Запястья плохо слушались и часто застревали в рукавах, так что Эйми даже засомневалась, сумеет ли она удержать сигарету. Ступни забрались в влажные от росы кроссовки, что было несколько неприятно. Она выбралась за шторку, и, кинув всего лишь один взгляд в сторону, не удержала испуганный вскрик. Ноги запутались в траве и шнурках, резкое движение назад аукнулось потерей равновесия, и, взмахнув руками, девушка рухнула на землю. Под ладонью скользнуло что-то юркое и в ночной темноте ей удалось разглядеть змеиный хвост на собственной коже — через секунду он исчез. Она резко отдернула руку, принимая сидячее положение, и, услышав шаги, резко встала на ноги.       — Ты в порядке? — Зимний стоял буквально в паре метров от нее, с пучком каких-то листьев в руках и выглядел так, будто ему тут самое место.       Рядом с душевой кабинкой, где моется молодая девушка.       Эйми сжала кулаки, чувствуя, как у иступлено бьющегося сердца открывается второе дыхание. Кровь у нее закипала, а легкие срывались в бешеный пляс.       — Что ты тут делаешь? — зубы стучали, но из-за количества воздуха, использованного при произнесении данного вопроса, ее эмоции просматривались достаточно прозрачно.       Зимний, кажется, вовсе не потерялся от гневливых интонаций, и прозвучал совершенно спокойно:       — Здесь дикая местность, к тому же ночь. Когда я шел от поезда, то видел медведицу и кабана, и решил, что одной тебе тут будет небезопасно.       Эйми длинно и рвано выдохнула, скрывая за этим нервную дрожь:       — Тут со всех сторон забор. Нет никакой… — она прикрыла глаза, стараясь взять себя в руки, — если бы тут был медведь, ты бы ничем не помог.       Ей все это до безумия не нравилось и казалось подозрительным, потому что она бы никогда в жизни не пошла за человеком, который уже сообщил, что направляется в душ. Она хотела сказать, что ситуация выглядит так, будто он ее выслеживает, или еще хуже — пришел подглядывать, но удержала эти подозрения в себе, боясь встречной реакции. Зимний переложил листья из одной руки в другую, где был целый сноп каких-то стеблей. Эйми вспомнила, что ей возможно еще предстоит отстаивать свою точку зрения на счет сигарет, и усилием воли собрала себя в кучу. Заминка длилась всего секунду.       — Не ходи за мной, пожалуйста, — выдохнула она, — Это странно.       И направилась к пеньку с пачкой и зажигалкой. Противодействовать подглядыванию или преследованию она никак не могла: Зимний был сильнее, проворнее и опаснее. Портить с ним отношения, разбрасываясь беспочвенными обвинениями, себе же хуже, в конце концов, он действительно мог просто забеспокоиться, точно также, как просто простил ей выстрел, просто помог с уборкой и просто отдал последний нормальный чай. Он стоял очень далеко, когда она его только увидела, и чисто физически не мог ничего подсмотреть. По крайней мере, в последние пять минут. Эйми провела рукой по срезанному дереву, нащупывая лишь мелкие неровности и пустоту. Дурное предчувствие скользнуло по животу, забираясь под сердце. Сзади раздался голос:       — Я не знал, что ты куришь, если это, конечно, твое. — она медленно обернулась на Баки, сразу же замечая пачку сигарет между его пальцами. Эйми в конец окоченела, намочила в росе сменную одежду, хотела уже покурить, лечь спать и проснуться где-нибудь в другом месте. — И медведя можно очень быстро убить, перерезав всего две артерии: у них крупное, но слабое сердце, оно не выдерживает резкого оттока крови.       — Резкий отток еще надо устроить, а это, как минимум литров десять.       — Десять? Ты хотя бы видела медведя вживую?       Эйми издала тихий нетерпеливый звук, похожий на цоканье. Да она видела медведя, буквально сегодня (ей это снисхождение в голосе не нравилось от слова «совсем»), и эти неловкие попытки завязать диалог тоже видела, и они ей тоже не нравились. Она быстро преодолела разделяющее их расстояние, внимательно глядя себе под ноги, и, очень аккуратно забрала из его рук стопочку, состоящую из пака и зажигалки. Ей казалось, что сейчас он выхватит их и скажет, что она слишком маленькая для этого, попробует надавить авторитетом или сослаться на вред для здоровья. Но Баки промолчал, подлавливая серебристый корпус зажигалки, когда тот едва не свалился в траву, и вложил его в ладошку Эйми, даже не пытаясь создать какой-нибудь тактильный контакт. Девушка кашлянула, скрывая напряжение, и отошла в сторону. Курить, поминутно захлебываясь в дыме, при чужих людях не хотелось, но, судя по всему, Зимний уходить не собирался, так что она заползла пальцами в пачку и, морально готовясь к позору, вытащила сигарету.       — Может возьмешь куртку? — Барнс оказался ближе, чем она думала, и тело вздрогнуло само собой против ее воли. — Она теплая.       — Эм… нет, спасибо, — Эйми коротко улыбнулась, приподнимая плечи и отворачиваясь. Ей было стремно и неловко. Огонек взвился от зажигалки, подсвечивая посиневшие губы и бледное лицо, и в тот самый момент, как он облизал кончик сигареты, Эйми поняла, что одна единственная затяжка и ее вывернет наизнанку.       — Кэролин? — она резко отдернула руку от лица, делая вид, будто это из-за оклика, — Я хотел тебя попросить…       Зимний замолчал, будто бы взвешивая за и против, и все же продолжил:       — Ты не могла бы не курить перед сном? Я слишком хорошо чувствую различные запахи из-за некоторых… особенностей организма. Сорт табака, использующийся в этих сигаретах очень крепкий и пахнет соответственно.       Эйми посмотрела на белый цилиндрик, слегка подкопченный со стороны без фильтра. Она в любом случае не сможет сегодня курить, но вдруг ей захочется завтра?       — Я плохо сплю, когда холодно, — призналась она, — но от сигарет ведет и становится теплее. Что будем делать?       Со стороны послышалось легкое шуршание, и, Зимний подошел чуть ближе, попадая под ее взгляд.       — Что насчет договориться в теплом помещении? — Кэролин рассеяно кивнула, подходя к кабинке и собирая свои вещи. Ощущение было такое, будто она на полном ходу врезалась в стеклянную стену.       Того, что ее по-хорошему попросят, она не ожидала, и это как-то выбивало из колеи. Ей самой до ужаса не нравился запах сигарет, и, даже если бы Солдат выдумал про какие-то там особенности, то это все равно мало бы что меняло — пахнет-то одинаково отвратительно. Она шагнула на тропинку в легкой прострации, не понимая, что это с ней вдруг произошло. Губы сами собой разомкнулись, выдавая один из немногих исторических фактов, которые она знала:       — Мне казалось, что в ваше время каждый приличный человек дымил, как паровоз.       — Тогда все это не чувствовалось так остро, — не показывая энтузиазма подхватил Баки, — к тому же, учебники истории врут в вопросах того, что это всем нравилось. Показывало статус — да, но половина моих знакомых тогда плевалась от низкосортного табака, завернутого в качественную бумагу. Пропаганда и симпатия все же разные вещи. Мне не нравилось, и я не курил, так что с «каждым» еще можно поспорить, если, конечно, ты причисляешь меня к приличным людям.       Эйми торопливо взбежала по лестнице, заныривая в дверной проем и в прямом смысле сбегая от ответа. Убийца, даже тот, который не хочет убивать — это не приличный человек, но она, опять же, этого не скажет.       Обмороженные кончики пальцев взлетели вверх, коснулись старого включателя, и она побежала дальше — к своей сумке, чтобы сунуть туда сигареты и достать пачку обезболивающего, про которое она почему-то вспомнила после фразы «пропаганда и симпатия». Боже, храни Питера Паркера, сама бы она взять его не додумалась. Две таблетки мгновенно улетели в рот до того, как Зимний появился в комнате. Он бы наверняка спросил, зачем она их ест и тогда даже за звание кострового пришлось бы биться смертным боем. А так, она скушала седативное, хорошо поспит, будет меньше переживать и сможет качественно обработать информацию.       — А ты куришь по привычке или чисто из интереса? — дверь хлопнула, впуская Солдата, объятого потоками холодного воздуха, и Эйми, чуть обернувшись замерла.       Слишком разительная перемена в его внешнем виде почти испугала ее. К счастью, в уличной темноте она этого не разглядела, или, скорее всего, просто не заметила — иначе могла бы случится очень глупая немая сцена.       Пропали все ножи и ремни, футболка свободно свисала, повторяя контур мышц, а не бронежилета. Черного в одежде Баки совсем не осталось, как и каких-то грубых жестких мотивов. Вся ткань выглядела мягкой, а по крою напоминала то, во что обычно переодеваются перед долгими домашними выходными. Он стал слишком похож на простого человека — моргнешь и перепутаешь. Эйми сжала пальцами край молнии, запихивая блистер поглубже.       — Чтобы уснуть. — и, не в силах даже моргнуть, поскорее отвернулась. Дерьмо, этот парень выглядел почти безобидно. Безобидно и довольно хорошо (слишком хорошо). Эйми скосила взгляд в его сторону.       Когда бронежилет не скрадывал чужие формы, а слабая лампочка прекрасно справлялась с созданием рельефных теней, Эйми смогла оценить все по достоинству. Потом Баки снял куртку, и она сумела даже переоценить, и это «переоценивание» заставило ее глубоко и смущенно выдохнуть. Что же, он однозначно перемахнул через планку «сексуальный Алан», оставляя бедного парня далеко позади, собственно, как и всю спортивную братию Митдаунской школы. Хотя, конечно, несколько опрометчиво что-то заявлять, когда Барнс в футболке.       Оу.       Она не звала эти мысли в свою голову, но в шестнадцать лет сложно не обращать на такое внимание, да?       Джеймс скинул на стол мокрые листья, и Эйми, осознав, что слишком долго сидит в одном положении, позастёгивала все молнии, до которых только дотянулась и поднялась на ноги. По телу пробежала ноющая боль, и девушка поспешила опереться о кровать. Все поверхности под пальцами ощущались безумно теплыми, воздух приятно окутывал кожу и только ледяные волосы портили все удовольствие.       — Чтобы уснуть… — задумчиво повторил Баки, перебирая свою добычу, — странно, я слышал, что они оказывают тонизирующее воздействие. Если нужно спать, то алкоголь куда надежнее, — Барнс улыбнулся, бросая в ее сторону взгляд.       — Был бы он еще, — едва скрывая удивление, сказала Кэролин. Она не собиралась сообщать ему, что в ее планы входило не слегка перекурить, а словить никотиновое опьянение.       — Ну, у нас теперь есть чай, не мятный, но тоже вкусный. Он неплохо помогает…       — Чая нет, вода закончилась.       — Я принес.       Девушка почти сразу спряталась за полотенцем, выжимая светлые пряди. Ей было физически неудобно находиться в ситуации, когда она никак не могла сбежать от своего собеседника, а тут теперь еще и чаепитие, да после такого визуального потрясения. Вот уж спасибо. Она посмотрела на свою кровать, планируя, как бы незаметно отмазаться или свести все к тому, что время уже позднее и пора бы спать. В голову ничего приличного не шло, так что она просто залезла на простыни, закуталась в одеяло и легла, ни о чем не объявляя вслух.       Зимний не стал рассматривать это, как капитуляцию и — Кэролин видела сквозь оставленную в одеяле щелочку — приготовил две чашки, а не одну.       Черт.