Между тем

      Джим врал.       Она скинула ноги на пол, привстала и со стоном сложилась пополам. От этого простого движения перед глазами залетали звезды, дыхание перехватило, а через секунду она поняла, что все не так уж плохо. Но чужие руки уже укладывали ее обратно, закатывая пушистую кофту до ребер, давя сопротивление, усиленно выискивая ушиб. Сердце забилось быстро и испуганно — как и положено, кожа покрылась морозными мурашками — привычно, в глазах защипало — нет. Не так, как надо. Плохо. Плохо, надо прекращать. Сожаление распустило свои лепестки, загораживая все остальное, все, кроме страха, что сидел сердцевиной. Желудок подкатил к горлу. Она испугалась Баки не потому что он Зимний Солдат, а потому что накричала на него вчера. Много раз. Без причины.       Она не знала, зачем.       Самый первый раз должен был быть откровенным разговором, где Эйми вежливо и аккуратно (как и полагается говорить о таких вещах) объяснила бы ему, что ее «нет» на их вымышленные отношения — это не временное неудобство, а раз и навсегда, чтобы он не думал, будто должен о ней беспокоится. Но, как-то не вышло. Потом с интервалами она подходила извиняться, и тоже не задалось. Всякий раз, как ругательство срывалось с ее языка, она слышала хруст чужих позвонков и ощущала его на собственной шее, но голос уже отказывался ее слушаться, выплескивая все больше и больше всякой дряни. Чем страшнее ей было, тем хуже становились слова и интонации.       — Лежи, — приказал Джеймс, и, преодолев комнату в два шага, выхватил из рюкзака небольшую железную коробочку. Три движения, и достал оттуда что-то стеклянное.       — Ты что делаешь? — голос хрипел, а глаза застыли на пальцах правой руки, которые осторожно сжимали ампулу с яркой, пугающе сильно похожей на кровь, жидкостью. Эйми уже вернула кофту назад и для надежности прижала ее руками.       — Готовлю обезболивающее.       И достал шприц, вату, маленькую упаковку со спиртом…       — Нет-нет-нет-нет-нет, мне не настолько больно! — Кэролин сама не поняла, как оказалась на ногах между кроватью и Барнсом, который не сделал ни жеста, но уже приготовился ее ловить. Взгляд снова уперся в маленький пузырек.       Ребра, конечно, ныли сильнее обычного — потому что таблетки уже давно прекратили действие — но не настолько, чтобы падать замертво. Откуда он вообще взял эту дрянную коробочку, почему не таблетки? Она выставила две ладони, будто на них было написано, что с ней все хорошо, и немного жалко улыбнулась.       — Просто неудачно встала. Я не страдаю там и не корчусь от боли, окей? — ампула покрылась бликами и, под ровными осенними лучами стало видно еле заметный вишневый отблеск. Жидкость сползла вниз, оставляя за собой густой след. Эйми обнаружила, что у нее в легких слишком много воздуха, и, выдыхая, нечаянно вынесла наружу свою мысль, — С-джез?       Слово обожгло, и, надеясь, что Баки не услышал, она подняла до ужаса растерянный взгляд. С-джез. Золотое обезболивающее с черного рынка, за которое придется горбатится на Джанго двести лет, и этого все равно не хватит даже на половину упаковки. В обывательских кругах про него едва ли знают… Эйми встрепенулась, увидев, как в глазах напротив мелькнуло что-то неприятное, и рухнула с небес на землю. Если верить новостным порталам, этот парень только и делает, что спасает мир, конечно у него должно быть хорошее обезболивающее. Очень хорошее.       Но тогда, он серьёзно? Серьезно?!       Мысль, что Зимний, несмотря на ее поведение, снова бросился помогать, неожиданно ранила в самое сердце. В плохом смысле. Потому что он не должен был так делать. Не должен быть таким… всепрощающим, услужливым, молчаливым?       Заботливым.       Эйми впервые почувствовала ядовитую ненависть, направленную не вне, а внутрь. Джеймс аккуратно сжимал ампулу, стоящую, как целый самолет, не отходил в сторону и было видно, что он сомневается. Эйми почувствовала, будто жестоко использует чужие надежды, страхи и лучшие устремления. Использует Барнса.       — Тебе должно быть на это плевать, — Кэролин услышала свой голос и ужаснулась, сколько же всего там понамешано.       — На то, что кому-то больно, или на то, что больно именно тебе? — Зимний почти осуждал.       Она уставилась в пол. Слабая, глупая, трусливая, подлая, лицемерная и жестокая. Не поворачивался язык сказать горькую, но полезную правду? А сыпать бессмысленными оскорблениями, еще как поворачивался. Там и смелость нашлась и силы. Эйми прикусила язык, поглядывая в сторону телефона, и от темных отблесков стало тошно до головокружения.       Джим лгал — вот отчего ей было больно. Таблетки и ампулы бессильны.       Джеймсу, возможно, тоже было очень больно от одного ее присутствия, но он терпел, ради какого-то иллюзорного миража или потому, что так положено — Эйми не понимала. Эйми открыла рот, собираясь сказать то, что хотела сказать вчера, а в довесок еще и извиниться. Эйми закрыла рот, уже зная, чем все закончится. Протиснулась за его спиной, не глядя, схватила куртку и убежала на улицу, подальше от еще одного абсолютно бесполезного всплеска гадких чувств.       Она немного потерялась на пороге, когда поняла, что утащила куртку Баки, но возвращаться показалось ей слишком унизительным. К тому же, Эйми помнила про нее только первые два шага, потом голову заполонили давящие мысли, и впихнуть туда еще какие-то тревоги уже не получалось. Разговор с Мэй теперь не беспокоил ее и в половину положенного, хотя это была единственная настоящая проблема, не связанная с Зимним. Грудь сжималась из-за поступка Джима, и Кэролин не хотела признаваться, что внезапная ложь так сильно ее ранила. Они теперь чужие люди, никто друг другу, как и настаивал Лео. Джим не обязан…       Эйми села у колодца, поджимая к животу ноги, и положила подбородок на колени. Вокруг была куча луж, сообщающихся маленькими ручейками, в них отражалось мутное осеннее небо, высокая трава и деревья. Спокойное место. Тихое.       Она должна была жить тут одна, и не беспокоится о свалившемся на голову соулмейте, пропавшем Паркере, Джиме… Нет, о Джиме она больше не будет беспокоится. Они расстались хорошими друзьями, настолько хорошими, что хоть сейчас назад, но если он не ценит такое, то ладно. Его ложь — это его проблемы. Эйми все узнает у Питера, когда ему вернут телефон. Так будет даже надежнее.       Порыв ветра зашелестел потемневшей листвой, пригнул многочисленные стебли, пустил по спине Эйми толпу мурашек, которые, будто нарочно, были так похожи на мурашки, появляющиеся при Джеймсе. Теперь она не могла не думать, что он нафантазировал себе какие-то чувства в ее сторону, а она их ранила. Может быть он даже решил, что уже любит ее.       Кэролин сгорбилась, защищаясь от еще одного порыва, и ей нестерпимо захотелось прибежать в дом, схватить Зимнего за руку и все ему объяснить. Но она уже объясняла. Трижды. И это было что-то дикое и незнакомое, потому что раньше она никогда не срывалась настолько неистово и неостановимо, до ощущения полной беспомощности. Она знала, чем все кончится, но в душе билась потребность исправить, несмотря ни на что, и где-то у края осознаваемой части своего существа, Кэролин признавала, что не стала бы этого делать, если бы не Джим, сместивший гравитацию в сторону Зимнего. Он подвалил в ту кучу, что образовалась еще вчера, и стал последней каплей, заставившей ее задуматься. Чужие люди. Навсегда.       Это надо просто понять и осмыслить, чтобы не терзаться лишними надеждами.       Эйми не двигалась с места полтора часа. На ее глазах огромная лужа растеклась на десяток маленьких, одна из которых оказалась под скамейкой, и девушка получила уникальную возможность поглядывать на свое кислое лицо с самого нелицеприятного ракурса.       Она не могла позволить случится еще одному акту беспочвенного обвинения, и не знала, как решить свою проблему, не прибегая к самошантажу. Идея притвориться, будто ничего не случилось, казалась все более логичной — Эйми станет вести себя по-доброму, вежливо и открыто, как делала это с Джимом (в желудок упал камень) и своими друзьями после некрасивых ссор, где каждый оставался при своем неизменном мнении. Она будет делать так до тех пор, пока не найдет в себе силы и мужества вывернуть душу наизнанку и показать все свои сожаления и извинения. Не может же у нее внутри лежать одна только гадость.       Скамейка шатко качнулась под ногами, когда Эйми выпрямилась на ней во весь рост, по луже пошла рябь и, будто вторя, заныли затекшие конечности. Понадобилась секунда, чтобы темные пятна и звездочки рассеялись перед глазами, но девушка уже пообещала себе, что вернется к прежним физическим нагрузкам сразу же после того, как боль от синяка притупится. Кэролин слегка прогнулась в спине, удерживая равновесие, и, как-то совершенно мимоходом, пообещала себе, что если устроит еще одну сцену с ругательствами, то будет извиняться перед Зимним по всем стандартам красоты и сердечности: с очень и очень долгими объятиями (не меньше пяти минут, даже если он будет сопротивляться) и чистосердечным признанием — упало, как нерушимая клятва, прочнее, чем проигрыш в карты или обещание-оплата у Джанго, и Эйми понадеялась, что хоть это в конце концов закроет ей рот.       Скамейка под ногами начала крениться, Кэролин почувствовала воздух, огибающий ее со всех сторон, и переставила ногу левее. Устойчивость вернулась в тот самый момент, как на плечо ухнула невиданная тяжесть и вцепилась так дико, что не оставалось никаких сомнений насчет ее намерений — хочет выдрать конечность с мясом и костями. От неожиданности Эйми шатнулась вперед, тут же натыкаясь на еще одно препятствие, и ее испуганный взгляд прилетел с небольшим опозданием. В такие же испуганные глаза. Правда смотрел Джеймс мимо, — прямо ей за спину — на старый прогнивший колодец, зияющей темной пропастью с холодными отблесками воды на самом дне.       Эйми представила на его месте Джима (стало дурно), подсунула в свои иллюзии Алана (что он тут забыл?), представила Питера, мысленно кивнула сама себе, и сделала вид, что говорит не с высоченным накаченным Зимним, а с мелковатым парнем-задротом. Она закатила глаза:       — Перестань, — попыталась убрать его руку, — я бы не упала.       И он посмотрел на нее. Сердце сдавило, выжимая досуха, а альвеолы отказались впускать в себя кислород. Зачем, если все равно умрет от стыда? Она должна была объяснить ему.       — Ты бы упала, Кэролин, — Солдат сказал так тихо, что Эйми даже не поняла, должна ли была это слышать. Он опустил руку ей на спину, сопровождая все время спуска на землю, и отпустил только когда вырос стеной между ней и покошенным колодцем.       — У меня прекрасное чувство равновесия, — «представь, что это Питер», — И я, кажется, уже говорила, что это странно, когда ты за мной ходишь.       — Я пришел за водой, — хмуро сообщил он, проскальзывая мимо к отставленному в паре метров ведру, — Но если ты продолжишь скакать по прогнившим скамейкам в дюйме от двадцатиметровых ям, поставлю шкаф на место двери для собственного спокойствия и ходить за тобой вовсе не придется.       Эйми оперлась на край, почти сразу попадая под наблюдение, и приподняла деревянную щепку. Конструкция была старая и ненадежная еще в те времена, когда бабушка Роза давала ей по заднице за излишний интерес к волнующему эхо и невероятной прохладе.       — Придется. Я выйду через окно, — Эйми коротко улыбнулась, представляя выражение лица Менди, Эллы или Кейт, которое, вероятно, было бы настолько же неодобрительным, как и у Зимнего, — Или пробью заднюю панель. Бабушка все равно больше никогда сюда не вернется, а папе это место не нравится. Он хотел его продавать, — она окончательно оторвала щепку и воткнула ее горизонтально в одну из щелей, — но никому не нужно.       — Так значит можно было не заделывать дыры? — он посмотрел мельком, лишь на секунду оторвавшись от зияющей пустоты.       Тонкие струны нервов натягивались, вибрируя от каждого слова, и Эйми боялась ляпнуть что-нибудь, от чего ее снова понесет, но все-таки спросила:       — И замерзнуть насмерть?       — Справедливо, — Джеймс без видимого усилия поставил переполненное ведро на землю, подцепил еще одно и закинул внутрь колодца, — ты собираешься идти домой?       Она представила Марту.       — Через час, наверное, пойду.       — Тебе кто-то очень настойчиво звонил, — Зимний отцепил от ручки небольшой карабин, который возник здесь совсем недавно, и подхватил другое ведро во вторую руку.       — Да? — у Эйми пересохло в горле, но она не подала виду, — Много раз?       — Четыре.       Он немного помедлил, ожидая продолжения беседы, а, когда этого не случилось, направился вниз по тропинке, Эйми дала ему фору в пару метров и пошла следом. Разговаривать с тетей Питера ей не хотелось, но она об этом почти не думала, слишком занятая ощущением мелких искр, скользящих по кончикам пальцев. Сердце стучало неистово и, впервые за долгое время, от радости. У нее получилось. По-человечески, без претензий, ругательств, оскорблений. Пусть они сказали друг другу всего лишь пару натянутых фраз, но это уже похоже на что-то нормальное.       Пальцы замерзли, и она спрятала их в безразмерных карманах, уже представляя, как тепло в покинутой спальне. Если она сумеет держать свой язык в узде, больше не придется примерзать ко всем поверхностям в поисках места подальше от Зимнего.       Взбираясь на крыльцо, она уже слышала знакомые трели, и стоило большого труда удержаться от перехода на быстрый шаг. От своего маленького успеха в разговоре с Зимним Эйми словила волну эйфории, и чувствовала, что сейчас готова на раз-два разобраться с любой трудностью. Поговорит с Мэй, и решится еще одна проблема.       Смартфон надрывался, лежа экраном вниз, слишком близко к краю кровати. Эйми схватила его, снимая вызов, и приложила к уху. Динамик заскрипел от звукового напора, и сбил с привычного места сердце, роняя его гораздо ниже положенного.       — Кэролин!? — ноги онемели и начали подкашиваться, несмотря на то, что секунду назад Эйми чувствовала себя просто прекрасно. Это было то, чего она совсем не ожидала. — Алло! Алло!       — Да, ба, алло. — Язык прилипал к нёбу. Джонс отвернулась от Джеймса, который, безусловно, слышал эти крики, и застрял в дверях, глядя на нее с каким-то непонятным выражением. Пульс стучал в висках: — Ты что-то хотела?       Телефон надрывался:       — Ушла из дому, никого не предупредив! На столько времени! Совесть у тебя есть?! — ей хотелось провалиться под землю.       — Я оставила тебе записку, — прозвучало тихо и неуверенно, но Эйми знала, что Роза услышит. Она всегда говорила по телефону со слуховым аппаратом, но при этом, к сожалению, не прекращала кричать. Под следующую реплику девушка пулей вылетела в холл, мимо насмешливого Зимнего, который услужливо пропустил ее под своей рукой, прежде чем бабушка начала ругаться, за оставленные теплые вещи, английское прощание и парня-обормота, который якобы опять ее куда-то утащил. К тому моменту, как она убедила Розу, что той не нужно вызывать полицию, потому что она уехала по своему желанию и совершенно одна, вся возвышенная уверенность выветрилась, не оставив даже легкого флера.       Эйми, стоя посреди высокой травы, с тоской посмотрела на пропущенные вызовы от неизвестного абонента, и, не перезвонив, вернулась в дом, по пути к столу встретившись взглядом с Зимним. Он промолчал, но улыбка, скачущая у уголка губ, сказала больше положенного. Это ударило, как надругательство над утерянным вдохновением, и в груди закипело отравленное варево, то и дело грозя вылезти наружу. Глубокий вдох едва ли остудил ее пыл.       «Одно оскорбление и тебе придётся его обнимать»       Дрянь внутри замерла и расшугалась по углам. Эйми выдохнула, рухнула за стол, спиной к Солдату, и, уже жалея, что не дошла до кровати, открыла единственный закаченный на телефон учебник, который никак не могла разобрать с тех самых пор, как достала его пять лет назад. Физика.       Особая грань отчаяния — заниматься изучением того, что совсем не дается, чтобы доказать себе, что ты в этом полный ноль. Но сейчас ей было страшно сорваться, на горизонте маячила Мэй и бабушка Роза, которая пообещала периодически звонить, и вызвать полицию, если она вдруг не ответит. Мучать голову непонятными формулами было приятнее, чем перебирать ругательства и представлять, что за этим последует. Эйми открыла третий параграф, на котором остановилась в ночь своего Гребанного Дня Рождения, когда не могла уснуть от давящей ленты на шее, подперла голову руками и вчиталась в первое определение.       Джеймс смотрел на ее спину, ожидая, когда же девушка обернется и реализует угрозу, которая вспыхнула в ее глазах, но Эйми прилежно занималась своими делами, не выказывая в его сторону никакой агрессии. Минута, две, десять. Ничего. Он позволил себе подняться с места и пройти к подтопку, едва не коснувшись локтем ее плеча. Перебрал дрова, подкинул парочку в подтопок, снова прошел за Эйми, проверил миссию, прочитал сухое сообщение о неожиданной занятости Старка, пролистал ленту с кратким описанием творящихся беспорядков, скосил взгляд на Кэролин. Ничего.       Возможно, так на нее подействовали ночные слезы или она попросту израсходовала весь свой запал, но доброжелательней, чем сегодня, он ее никогда не видел. Предположение о том, что скандалы закончились, грохнулось рядом с вымуштрованным скептицизмом, и, скажем честно, натюрморт вышел не очень. С таким упрямством, она не должна была обойтись горсткой грубых обвинений и заученных теорий, тут как минимум скрывалось что-то еще, что Баки упускал.       Три часа подряд Зимний Солдат бродил из угла в угол в маленькой комнатушке, и на этот раз степень дозволенного проверял он. Не самая блестящая идея, но она ударила ему в голову примерно через десять минут после того, как Кэролин с благочестивым спокойствием вытерпела его руку, залезшую в один из внутренних карманов куртки за парой мелких деталей от вакандской винтовки, которые он припрятал просто на «может быть». Спрашивая у нее, где лежат какие-нибудь вещи, прося передвинуться, совершая ничем необоснованные касания, и попросту неприличное количество раз засовывая руки в уже давно опустевшие карманы, он доигрался до того, что, после очередного проникновения, Эйми с неожиданной ловкостью вцепилась в его запястье. Пробираясь к куртке, он провел ладонь под ее плечом, так как целил в ближний внутренний карман, потому что так можно было притвориться будто не можешь что-то найти, и спокойно простоять в непосредственной близости в течении пары минут, ощущая неровное дыхание на предплечье, касание мягких волос и живое тепло от закутанного в кофту бока. Теперь Джеймс оказался в неудобном полусклоненном положении, удерживаемый так крепко, что ощущал пульсацию крови, бегущей по сжатым пальцам.       Кэролин оторвалась от экрана, на который едва ли смотрела, выжидая подходящий момент, положила телефон на стол и, не торопясь, пододвинула кулак Джеймса так, чтобы было проще рассмотреть, что он прячет. Она дала бы голову на отсечение, что ничего.       Баки позволил ей подлезть под неплотно (по его меркам) сжатые пальцы, разгибая их по одному, чтобы с легко читаемым разочарованием обнаружить там небольшой карабин. Улыбнулся на короткий подозрительный взгляд и длинный-предлинный выдох. Без особого желания убрал отпущенную руку и отошел к рюкзаку, чтобы найти какую-нибудь другую подставную вещицу, которую можно будет засовывать в карманы для конспирации. Он старался не показывать, как его повеселила ее реакция, но внутри все лопалось и прыгало от бессмысленного самодовольства. Будто он что-то выиграл, и это «что-то» сильно отличалось от банальной возможности шариться по карманам.       К его удивлению, несмотря на то, что он самым наглым образом продолжал вторгаться в ее личное пространство, Эйми так и не сняла куртку, делая вид, что происходящее ее вовсе не касается. Она тискала рукава и молнию, прижимала лацканы поближе к себе или притворялась что не замечает ее существования, но не снимала. Ей двигало тупое упрямство всех косячников — довести ситуацию до абсурда и с гордым видом прикинуться, что все именно так и задумывалось. Возможно, она даже легла бы в ней спать, и не сняла бы завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, и так до тех пор, пока Зимний не забыл бы, что изначально куртка была его. Возможно. Если бы, конечно, дожила до завтра и послепослезавтра, не сгорев заживо в пугающе-смущающем вихре, охватившим ее в самый первый раз, когда она поняла, что сидит в куртке Барнса прямо перед ним, и он это знает, и лезет в карман своей — своей! — куртки за какой-то его вещью, которая, наверное, была ему сильно нужна, а он не брал, потому что куртка была на Эйми… Кэролин было сложно. Она до смерти боялась, что он подумает, будто эта куртка что-то значит. Будто она… ну, приняла ее, как пингвинихи принимают гладкие камушки в честь признания чувств пингвина, или что-то такое. Но это была просто вещь. Она перепутала. А он теперь терся вокруг, всячески показывая, что это его куртка, в которой лежат его вещи, нужные типа того вещи. Очень нужные. Прямо сейчас.       — Мне снять? — Джонс выдохнула так тяжело, будто не хотела с ней расставаться, хотя на самом деле, просто старалась удержать нецензурное восклицание в середине. Куртку она бы с радостью скинула даже вместе с кожей.       — Нет, не нужно, — Зимний нависал прямо над ее макушкой, целую минуту выискивая что-то в боковом кармане. Он в третий раз вытащил оттуда маленький складной нож, пряча его в ладони с небольшим запозданием, и Эйми вспомнила, как много других ножей висело на его боевой амуниции.       Под ребрами пекло. В ее душе уже давно не теплились сомнения, она знала, что он жульничает. Вытаскивая что-то, всегда оставляет этому замену, чтобы была причина снова подлезть к ней под руку. Простой прием, который по-разному использовали все мальчишки, и Джеймс Барнс, сотни лет отроду, оказался не исключением. Почему-то она была уверена, что, если бы ему сильно захотелось, то данная афера могла пройти и незамеченной, но ему не хотелось. Прямо перед ее носом промелькнула чужая рука, совершенно не функционально протянутая к противоположным карманам, и Эйми, стиснув зубы, подумала, что Джеймс, очевидно, ничего скрывать не собирался. Даже ради приличия.       Точка кипения перевалила за свой максимум, праведный гнев сдерживало только данное ранее обещание. Обнимать и извиняться. Она не хотела. Не хотела? Руки сжались в кулаки. О, Эйми сейчас бы так его обняла, что кишки бы наружу повылазили и ребра треснули, и позвонки, и ни слова извинений, потому что он настырный и сам виноват, и сволочь последняя не видит ее благих намерений, вставляет палки в колеса, а столько усилий! Сволочь, сволочь, сволочь. Не-на-ви-жу.       Барнс, ничего не подозревая, залез в соседний карман.       Эйми, тяжело дыша, перевела взгляд с пустой точки перед собой на его плечо и запястье с выступающими венами, мышцами, кожей, сухожилиями, костями до которых она спокойно могла добраться, сделав всего лишь одно кусательное движение. И пусть это будет последнее, что она сделает в своей жизни. Зато от души.       Рука открыла какую-то молнию и уползла едва ли не за спину девушки, заключая ее в своеобразное кольцо. Перед глазами Эйми замаячила ключица.       Напряжение от сжатых кулаков перебралось выше, начало потряхивать. Она обещала никаких скандалов, и их не будет. Просто откусит от Барнса кусок, чтобы неповадно. Чтобы запомнил раз и навсегда, чтобы…       Кэролин подалась вперед, приоткрывая губы, за которыми скрывался ряд блестящих ровных зубов, и не ощущая ничего, кроме сладости заслуженного возмездья. Мысленно она уже была там, у изгиба его шеи с широко раскрытым ртом и зубами наготове. Она уже кусала. Чувствовала тепло, удовлетворение, кровь, консистенцию мяса, пульсацию, запах… глаза застекленели, рот захлопнулся, к горлу подкатила желчь. Желудок протестующе сжался, ударяя по легким и притесняя сердце, на мозг осела липкая паутина отвратных образов. Эйми зажмурилась, переживая приступ дурноты, и задышала медленно и размеренно, как учил дурацкий психолог. Она ненавидела Джеймса, но он, дрянь такая, состоял из мяса, от которого ее тошнило, а значит мог творить все что угодно, не боясь быть покусанным. Хитрый засранец. Смешно, но даже в этом он оказался виноват. Эйми нащупала рукой телефон. Где она остановилась? Четвертый параграф?       Надо терпеть.       Барнс не уходил.       Эйми ненавидела и держалась из последних сил. Она хотела сказать, чтобы отвалил, но в то же время снова открывать рот казалось грубейшей ошибкой. Она не верила в то, что сумеет удержать себя от физического воздействия, пусть даже если это будет чревато вечной тошнотой. Ее палец налетел на панель быстрого доступа, вспыхнула надежда: пропущенные, позвонить, три секунды (вызов переадресован), сбросить. Ждать, ждать, ждать. Звонок. Эйми подскочила, едва не влетев в Барнса, и как ошпаренная вылетела за дверь.       — Кэролин Джонс?       Древесина ударилась о косяк и отскочила с вибрирующим звуком. Эйми сбегала от собственной ярости. Еще один хлопок.       — Думаю, ты помнишь меня, — торопливые шаги по скрипящим половицам в коридоре, минутная заминка и Кэролин свернула в терраску. — я Мэй Паркер, приходила к твоей бабушке. Я медсестра.       — Да, я помню вас, — девушка опустилась на старый ящик, но тут же поднялась обратно. На языке все еще стоял противный привкус. Она испугалась, что ее вырвет, и поспешила на крыльцо.       — И по совместительству тетя Питера. Того самого, который твой парень.       Мир замер на одно мгновение, останавливая время, чтобы можно было посмаковать последнее предложение. Эйми споткнулась о примятую траву и, упершись ладонью в землю, резко выпрямилась. Эта особая интонация. Ударение: «твой». Ударение: «парень».       — Да-а, — язык, казалось, одеревенел, волосы спали на лицо, закрывая обзор: — Питер говорил про вас много… хорошего. — она смазанным движением сбросила локоны в сторону, неожиданно больше не думая ни о Джеймсе, ни о Джиме, ни о собственной злости.       Кэролин, как и Мэй, знала, что это смешно, что у задрота-Питера-я-мечтаю-о-соулмейте не могло быть девушки Кэролин-соулмейтизм-дерьмо-собачье-Джонс даже, если бы от этого завесила судьба нации, Земли, космоса и всего сущего. Питер не мог наплести тете про эту связь, потому что до своего Дня рождения со стопроцентной вероятностью обливал ее кости грязью, а после был вскрыт, как консервная банка, и отправлен на покаяние. Надпись на его шее — «Эйми Кэролин Джонс» — лишь свидетельствовала о радушии темных.       — Приятно слышать, — голос слегка сорвался, и дальше было слышно только глухой едва удерживающий интонации поток: — жаль не могу ответить встречной любезностью, потому что хочу говорить с тобой честно и прямо. Ты очень эксцентричная личность. Темная, тайлпы, митинги, публичные выступления, та история со спортзалом — репутация у тебя не самая лучшая, и ты, наверное, об этом знаешь.       Если бы не нервная неторопливость, с которой Паркер сыпала словами, Кэролин, вероятно, уже бросила бы трубку, наплевав на Питера (Эйми в тайне лелеяла надежду переубедить его тетю), на собственное уважение к этой женщине, на любопытство и банальное приличие. Мэй начала с открытого нападения в тот самый момент, когда Эйми чувствовала себя настолько незащищенной, что даже привычные остроты не лезли в рот. Она знала, что при звонке тёте придется обороняться, но, под руками Барнса это совсем вылетело из ее головы. Она не готовилась. Куртка обжигала плечи. Ноги резко чеканили шаг, занося ее все глубже в сад, и лишь оказавшись у просохшего пня, Эйми остановилась, убитая поспешной фразой:       — Но я понимаю, что люди вокруг тебя собрались не самые понимающие, — сердце у нее притихло, чтобы не мешать слушать приглушённый голос. Кажется, Мэй что-то перебирала в руках, шуршание отдавалось в трубке: — Мне жаль, что я принадлежала к их числу.       Резкость окружающего мира возросла до максимума, настолько, что даже мельчайшие неровности и сколы древесины стали видны, как под микроскопом. Сквозь губы вырвалась струя горячего воздуха и разлетелась объемистым облаком. В животе развязался тяжелый узел, посылая раскатистую дрожь по телу. Эйми не верила в то, что их разговор пойдёт именно так.       — Вы всего лишь подростки и имеете право на выбор, даже если вам его не дают. Право на свободную молодость. Ну какие отношения в шестнадцать лет, верно? — Эйми промолчала, испуганная ее возросшей нервозностью. Эйми ждала подвох. — Вам надо на вечеринки, гулянки, дискотеки, а не под крыло к другому человеку. Кэролин?       Кэролин не заметила, как осела на холодное дерево.       — Можно просто Эйми.       — Эйми. — Мэй сильно волновалась и больше не пыталась это скрыть, — Эйми, не бросай пожалуйста трубку, если то, что я сейчас скажу, тебе не понравится. Знаю, многие поучают темных, как им жить, тыкают в ошибки, не принимай это как нотацию, я просто говорю свое мнение.       — Ваше мнение, — потирая веки, эхом отозвалась Джонс. — слушаю.       Она даже не знала, что сказать. Что ответить потом, когда повиснет пауза, заготовленная под ее ответ. Мэй Паркер, тетя Питера, женщина, которая устроила головомойку отцу и матери, яро топила за соулмейтизм, осуждала темных, воспитала парня, повернутого на мистической связи душ, и она только что сказала, что ошибалась на ее счет. Не может быть. Только не в этой вселенной. Только не Мэй Паркер. Кэролин чувствовала себя вышвырнутой в огромный звенящий космос, без возможности вернуться назад.       Где-то вдалеке темной точкой ощущался Джеймс Бьюкенен Барнс.       — Я верю в то, что по-настоящему счастливым человек может стать только со своим соулмейтом, и рано или поздно они неизбежно будут вместе, — Эйми кивнула. Это больше похоже на настоящее мнение тети Питера, — Понимаю, противоречит вашей философии, имеет много побочных «но» и прочее, потому не буду распространятся и лучше скажу, зачем тебе позвонила.       — Да, очень интересно узнать, — вцепляясь в кору, вставила Эйми. Просто, чтобы Мэй не подумала, будто звонок прервался.       — Прозвучит несколько нелепо, но я прошу тебя помочь мне помочь Питеру.       — Помочь вам помочь Питеру. Ясно.       Дикость дикая. Единственный логичный исход — это если она попросит свалить Кэролин с горизонта до тех пор, пока Старк не утащит Паркера в голубую даль. Не то чтобы просьба была логичной. Эйми и так сейчас далеко на трибунах и даже не целит на скамью запасных.       — Ты и так это делала. Спасибо, кстати, я очень ценю, но сейчас нужно конкретное действие, которое мне совершить очень трудно. Надо потянуть время и сделать небольшую подушку безопасности. Если бы Пит не наткнулся на свою пару сразу же, то было бы гораздо проще, но тут у него и дня не нашлось, чтобы взвесить все за и против и разобраться в своих желаниях. На него сейчас сильно давят обстоятельства, и я бы хотела…       — Я сомневаюсь, что смогу помочь, — ляпнула Джонс, — Я даже не в городе.       Она не понимала, что чувствует, чего от нее хотят, чем это кончится, если сказать категоричное нет. Внутри непонятно почему сжималось кольцо дурных предчувствий, и Эйми пыталась их игнорировать, помня, что в последний раз эта дрянь здорово ее подвела. Наверное, все дело в подозрительном согласии между ними на счет Паркера. Слишком уж странно.       — Это не важно, — Мэй заметно посветлела, — Вовсе не важно где ты.       — Что вы имеете в виду? — подозрительность набухла и выползла ощутимым бугром. Как тянуть время, находясь далеко от Питера и Старка? Она должна закидывать миллиардера сообщениями? Волшебным образом забить его своей персоной двадцать четыре на семь? Украсть Питера? – Тянуть время, знаете ли, очень мутное понятие.       А если Мэй при отказе решит ее шантажировать? Питера теперь все равно по любому отмажут, а ей придется проехаться за двоих, а то и больше, если у полиции будет дурное настроение. По ноге поползло какое-то многолапчатое насекомое, Кэролин резко смахнула его рукой, едва не навернувшись.       — Не давай опровержений на вранье Пита. Я разбираюсь с юридической стороной, сейчас все очень нестабильно, как ты, вероятно, знаешь. Просто не прекращай притворяться его девушкой, пока все не решиться в какую-нибудь сторону, — вязкое оцепенение налипло на кожу, мешая расслабить мышцы и сесть по-нормальному. Дыхание перехватило еще у одного человека. «Притворяться». Эйми с трудом переваривала, что, даже учитывая многочисленные заскоки, Мэй все равно все понимала. Больше, чем можно было ожидать от такой, как она, — Питер будет носить твое имя, ты его, в школе ничего не заподозрят, я помогу с твоим соулмейтом, если он тебя уже нашел. Это «он»? — тишина, — Эйми? Ты все еще там?       — Да, — вышло совсем беззвучно. Эйми кашлянула, оживляясь, и сказала громче: — Да. Это «он». И вряд ли вы мне поможете.       — Почему же? Я расскажу историю вашей тайной любви, подтвержу, что все началось едва ли не с первого класса, скажу, как вам вместе хорошо, как опасно обрывать подростковые чувства, чем это кончится и всякое такое.       В груди взвился ураган, и Джонс взмолилась к своей рациональной части, чтобы бешенство от недавнего поведения Барнса не пробралось к ее эмоциям на счет предложения Мэй. Хорошего предложения, взаимовыгодного и, главное, прикрывающего тылы.       — Попрошу потерпеть пару лет, пока ты не нагуляешься… — добила Паркер.       — Честно? — оборвала Кэролин, — Не думаю, что мне нужна такая помощь. Это все только испортит.       — Послушай…       — Не волнуйтесь, на счет Питера я согласна.       — Эйми, ты просто еще не разобралась.       — Нет, простите, но как раз-таки наоборот. Я прекрасно разобралась в этом вопросе и знаю, что нет ничего хуже, чем создавать мнимое «когда-нибудь». Думаете, Питер передумает? Ваше право. Я, например, никогда этого не сделаю…       — Я говорю про новый закон, Кэролин, а не про твои убеждения, — Эйми набрала воздух для ответа и так и осталась сидеть с приоткрытым ртом, — Сегодня внесли последние правки, но все еще остается лазейка с замужними парами и многолетними отношениями, все что надо — это изобразить свою принадлежность к ним, и, пока «отношения» не закончатся, никто не имеет права требовать от вас проверок. Позже подумаем, есть ли способ обойти правило с бракосочетаниями, если это вдруг окажется позарез необходимо.       Джонс выдавила из себя:       — Что за новый закон? — ощущая, как разномастные чувства перемешиваются и сливаются в один ужасный комок грязи где-то внутри, там, где закрутилось нервное кольцо, сжавшееся еще сильнее, когда Мэй закончила объяснять основную суть. — И давно?       — Его еще не приняли, но все к этому идет. Объявили пару дней назад, когда все вышло на завершающие стадии.       — М-м, я не знала, — пусто выдохнула Кэролин, — Тут нет интернета.       «Но, впрочем, могла бы догадаться спросить у Джанго в честь, собственно, чего он устраивает свое шоу. Дура» — Эйми захлебывалась, утекая в дыру, образовавшуюся по центру ее груди, и искренне завидовала легкой нервозности своей собеседницы. Наверное, она уже успела перебеситься на этот счет.       — Не расстраивайся, ладно? — Мэй сказала это так заботливо, будто ее беспокоило состояние какой-то темной девчонки. — Все не так уж плохо, даже если его примут. Многие недовольны, и среди них есть и юристы, и судьи, и правоведы, которые, вероятно, найдут гораздо больше способов обхода, чем одна дежурная медсестра.       — Я… да, вы правы — Эйми услышала, как начинает вибрировать ее голос и прерываться дыхание, — Надо просто изобразить отношения, правильно я поняла?       — Да, пока что, при наличии большого количества свидетельств, этого будет достаточно, чтобы вас не приперли к стенке. Много мы не наскребем, но это будет хоть какая-нибудь защита.       Джонс не ответила.       — Эйми? Это не конец света.       — Да… да, я понимаю. Это все, что вы хотели?       Голос прозвучал неуверенно и с очевидным сожалением:       — Вообще-то да, но я не думала, что ты не знаешь. — Мэй спросила: — Ты точно в порядке?       — Все нормально, спасибо, — Эйми почувствовала, как ее смывает, — До свидания.       Палец резко ударил по кнопке прекращения звонка. «Все» было совершенно не нормально. Она смотрела на экран всего секунду, а оказалось, что уже успела набрать номер Джанго.       Просто уточнить, чтобы знать. Просто. Один. Короткий. Разговор.       Разговор, после которого от ровного голоса Джанго ее начало потряхивать. После которого пальцы впились в телефон до побеления.       «Просто не пересекайся со своим соулмейтом, не лезь в пекло. Понадобится, перекинем тебя в другую страну» — Просто. Твою же мать, это же так «просто», — «Но ты же постараешься, чтобы этого делать не пришлось?»       — Конечно, Джанго.       Конечно, она постарается, потому что больше ей ничего не остается. Только это или чертов Зимний Солдат. На всю жизнь. Боже.       Последнее слово она прорычала вслух, сгибаясь пополам, потому что не тошнота. Злость, разорвавшаяся будто хранилище ядерного оружия. По венам снова пульсировала бешеная субстанция. Они все до единого были кромешные идиоты. Не правительство, а станция блаженных. Заставить взрослых людей жить по указке, встречаться только с теми, с кем угодно государству — это просто новый диагноз. Здравомыслие покинуло эту страну. А Мэй, а Джанго? Какой фиктивный брак? Какое запасное время? Извините. Извините, но это не ветрянка, не простуда и не минутное помешательство, тут «подождите» не работает. Вы не можете полюбить жрать сушеных мух, после того, как питались блатным фуагра, даже если все вокруг будут твердить, что это для вашего блага и потом вам понравится. Хоть час, хоть год, хоть целая вечность. Хоть обговоритесь. Она и Барнс — нет. Старк и Питер — нет. Джим и Лео — нет. Даже под дулом пистолета — нет. Это не будет любовь, не будет химии. Может терпение или привычка. Хлипкая надежда на «все хорошо», когда «все» уже плохо. Почему она должна изворачиваться, чтобы быть с тем, с кем хочет быть? Мэй Паркер пыталась понять, но не понимала. Она не была в этом виновата, — ей некому объяснить — но бешенство от этого тише не становилось. Какое «попрошу потерпеть»? Джеймс и знать-то про это не должен! Мэй не понимала, но хотя бы — Эйми вталкивала в себя это «хотя бы», чтобы не завопить матом — пыталась понять и дать Питеру отсрочку, пусть ему и нужна вольная, да билет из Нью-Йорка куда-нибудь подальше, где государство существует для людей, а не для имен.       Она едва не вышвырнула телефон в траву. В животе стало больно от сковавшего напряжения, от подавляемой энергии едва ли не разрывало на куски, легкие жадно глотали кислород — резкое осознание забило во все колокола: Мэй пыталась. А Джеймс нет. Ей вдруг стала понятна причина его безбашенного благородства, и внутренности от этого свело ядовитой судорогой: он свято верил в то, что все ее отношения временны. Что они пройдут. Что ее настоящий выбор ничего не стоит, просто потому что существует какой-то Бьюкенен Барнс с идиотской припиской на теле. Телефон под пальцами жалобно скрипнул, почти также громко, как и стиснутые зубы.       Джеймс понадеялся, что Эйми не поранится, если экран вдруг треснет. Дверной косяк под его плечом давно нагрелся, а мелковатая тощая мышь настолько оборзела от его застывшего бездействия, что крутилась в сантиметрах от порога, грозясь то и дело перебраться с улицы в дом. Она шумела, стуча лапками о доски и мешала слушать. Ветер тоже мешал, и шелест травы, и скрипучее дыхание старого дома, но это были лишь прихоти: желание еще раз звук в звук услышать признание Эйми, не пытаясь при этом отфильтровать его от внешних помех. «Просто изобразить отношения». Здорово, если бы Кэролин сказала это снова, только стоя совсем рядом, а может быть даже призналась глядя ему в глаза. «Изобразить».       Сквозь щели в заборе он видел, как девушка сорвалась с места, пиная старый пень и параллельно выискивая новую жертву. Она держалась за ребра, прижимая к себе лацканы распахнутой куртки, и, несмотря на боль, била и била, пока кора не отделилась от древесины, повиснув плотным куском. Тогда Эйми просто придавила его до треска и долго стояла, разглядывая что-то внизу.       Она соврала ему про Питера, но этот факт не вызывал ничего, кроме воодушевления. Такого огромного, что даже трудно дышать. И не важно, что она говорила дальше. С этим он справится.       Эйми снова пнула пень, и еще один кусок коры отлетел далеко в сторону, потерявшись в высокой траве. Больше ничего не откалывалось, сколько бы сил девушка ни прикладывала в своих ударах, и, кажется, это окончательно вывело ее из себя.       Джеймс улыбался от уха до уха, чувствуя себя редким счастливчиком. Она никого не любила, не была занята.       На мгновение Кэролин остановилась, тяжело дыша, с растрепанными волосами и крепко сжатыми кулаками, а потом обернулась, шарахнувшись в сторону облезлого клена, и без перерыва дважды ударила по нему кулаком.       Не было видно этого движения, так как девушка спряталась за массивный ствол, но улыбка с лица слетела. Джеймс слышал, как с треском отвалилась перидерма, сбитая неумелыми атаками, и перед его глазами красочно обрисовались последствия такого нападения: костяшки в мясо — это однозначно, может перебиты сухожилия, перелом запястья. Ругательство ударилось о зубы, с шипением вырываясь на волю, и почти перекрыло скрип дверного косяка, от которого Барнс оттолкнулся, собираясь метнуться за Кэролин, чтобы затащить ее в дом и там перебинтовать. Он не планировал, что Эйми, завидев его фигуру, обогнет по дуге, шагая так целеустремленно и свирепо, будто где-то еще остались неизбитые клены. По ее кулаку стекала кровь, зубы были плотно сжаты, но глаза оставались сухими и ясными.       Эйми влетела в него на обратном пути, когда, забрав что-то из спальни, мчалась по коридору на выход, и, бросив:       — Не заходи в сад, — попыталась пробежать мимо, но Джеймс пресек ее маневр, перекрывая часть дороги, и попытался перехватить раненую руку.       Она оттолкнула его так сильно, что сама отлетела, едва успев притормозить у стенки. Выглядя, более взвинченной, чем в самый последний скандал, с испачканными руками и бешеным взглядом, Кэролин казалась диким неуправляемым зверьком, вырвавшимся из рук невнимательного ветеринара. И — Джеймс уже знал этот взгляд — она однозначно была готова закатить громкую сцену. Только дай повод. Только открой рот.       Баки, зная, что ничем хорошим это не закончится, сделал шаг в ее сторону, протягивая руку к напряженному плечу:       — Давай я остановлю кровотечение, а потом ты пойдешь, куда хотела, — он предлагал мягко, стараясь говорить негромко и медленно, чтобы не привлекать к ругани на повышенных тонах, но и сам не верил в то, что это сработает. Возможно, именно это ему и было нужно. Скандал. Доказательство, что Эйми, прекратив активное сопротивление, не собирается устраивать партизанскую войну.       Его ладонь легла на мягкую поверхность кофты, и он вдруг понял, что она скинула куртку. Под пальцами дернулась окаменевшая мышца, взгляд, врезавшийся в серые глаза, шипел: «ненавижу, ненавижу, ненавижу» — и это так легко читалось, что уже начинало пугать.       — Не. Заходи. В сад. — она вырвала свою руку, мазнув алыми костяшками по бионике, и удалилась так быстро, будто дом собирался рухнуть через секунду. Баки рассеянно стер красный след, прикидывая, стоит ли возвращать ее обратно, но все-таки не стал. Только из уважения к темным чувствам Эйми, которые, безусловно, претерпевали сильный стресс, Барнс решил, что десять минут холодного душа пойдут ей на пользу.       Эйми не было тридцать минут, и, большую часть этого времени она провела сидя на грязных гнилых досках в ожидании, когда ледяная вода вымоет из ее головы все мысли и загасит эмоции. На чистые волосы с приглушенным бульканьем вылился последний литр дождевой воды, промчался ручьями по посиневшей коже и утек сквозь многочисленные щели в землю. Кэролин не верила, что сможет пошевелить хотя бы пальцем, но точно знала, что как только сделает это, сразу же разобьёт костяшки второй руки. И, если в радиусе мили будет Барнс, она сделает это об Барнса.       Зимний стоял меньше, чем в двадцати метрах от душа, с неодобрением косясь в сторону калитки, и ждал, когда можно будет схватить Эйми за шиворот и запихнуть в теплое помещение. Вот уж чего-чего, а протест в виде ледяных неоправданно длительных ванн при минусовой температуре он терпеть не собирался.       Эйми не собиралась терпеть Баки. И обнимать его тоже.       Она с остервенением натянула теплую водолазку на влажную кожу, накинула сверху свою — черт бы ее побрал — куртку, завязала вокруг пояса джинс запасную толстовку, и, выжав волосы полотенцем, завернула их в пучок. Тут было очень много заброшенных домов, и, кажется, ни в одном из них не водилось слишком тактильных сожителей. Крысы, может быть, мокрицы и тараканы жили, а Барнс - нет.       У крыльца, когда Кэролин, ничего не замечая, таранила траву по направлению к дому старушки Персквил, уехавшей отсюда на год позже бабушки Розы, ее движение резко остановили, схватив ткань куртки под капюшоном и дернув ее на себя.       — Немного мимо, Кэролин, — Джеймс повернул ее за плечо, слегка подталкивая в спину, чтобы поставить прямо напротив двери, и крепко сжал, как только она попыталась вывернуться. Одна из ее ладоней вцепилась в его предплечье, и по положению кисти он видел, что Эйми таким образом хотела сделать ему больно. Жаль, слегка прогадала с рукой, было бы интересно узнать ее физический максимум.       Он уволок Кэролин в коридор, потом в холл и в спальню, ожидая, когда же она перестанет сверкать гневным взглядом и в конце концов выскажет ему все что думает. Пришлось встать у самой двери, чтобы она прекратила свои молчаливые попытки побега. Эйми так крепко сжимала губы, что Джеймс не мог определить наверняка, посинели они от ее усилий или от холода. Костяшки все еще кровили, обрастая алыми каплями всякий раз, как Кэролин впивалась ногтями свои ладони, но девушка даже не смотрела в их сторону. Она прожигала Зимнего взглядом, надеясь, что он примет благоразумное решение и обвалится кучкой пепла раньше, чем она затеет драку. Да — впервые в своей жизни — драку, потому что не может открыть рот без последствий.       — Хочешь что-то сказать? — у Эйми расфокусировался взгляд. Он будто нарочно, будто дразнил! — На улице минус восемь, до этого ты час провела под ледяной водой. У меня, конечно, есть пример бестолкового безрассудства, но там хотя бы были какие-то идеалы. Он не стремился подхватить пневмонию ценой осенней прогулки.       Кэролин считала вдохи и старалась не слушать. Надо было перелазить через забор и идти к Кордам, и пусть их дом почти развалился. Сейчас она все равно была почти в таком же состоянии.       — Можешь ругаться на меня, сколько тебе влезет, но ты останешься здесь, пока не отогреешься, — Барнс видел, что Эйми просто разрывало от ярости, но не мог понять, что ей мешало сорваться. По сравнению с вчерашним, она терпела слишком многое. — Хочешь, чтобы было быстрее, снимай верхнюю одежду, а я пока поставлю чай.       Чай. Она прикрыла глаза, втягивая столько воздуха, чтобы ушибленное место вспыхнуло болью, развернулась, в два шага добралась до постели и рухнула на нее, надеясь, что от этого ей станет еще больнее. Пожалеть себя, отвлечься, только и думать о месте, которое болит. Не о Зимнем, не о законе, не о призрачной надежде все отменить. Только о водолазке, обрастающей кровавым пятном с поджатых под себя рук, о ребрах, впивающихся в легкие, о ноющей от отступающего холода коже. Не о Питере, не о Джиме. Не о побегах за границу и Джанго. Не о неудачной попытке свалить. Нет.       Джеймс настороженно ожидал, когда же раздадутся первые всхлипы, и перебирал в голове варианты оптимального поведения, пока не понял, что это ему не пригодится. Эйми не была расстроена, она была в бешенстве, и, вероятно, причиной служило известие о законе. Тут он ничем помочь не мог. Только если сказать, что не собирается тащить ее под венец при первой возможности, но это точно ничем хорошим бы не закончилось. Баки подошел к ее кровати, собираясь стащить мокрую холодную куртку и заменить на одеяло или плед, всегда висящий за печью. Понимание рисков нисколько его не тревожило — он имел удовольствие несколько лет подряд работать с неуправляемыми солдатами Гидры, которые, помимо всего прочего, отличались особой силой и жестокостью, и, разумеется, не шли ни в какое сравнение с худенькой злой девчонкой.       Эйми сжалась, подтянула плечи и вцепилась в молнию. Подныривая под ее бок, он ожидал чего-то подобного, и, на самом деле, хотел услышать возмущения, чтобы можно было заставить ее признаться в причинах подобного поведения и логически урегулировать конфликт, но девушка все еще партизанила и не отдавала куртку. Он не понимал этой ее манеры валяться в кровати в уличной одежде.       — Кэролин, это чистое ребячество. Закончится тем, что ты получишь переохлаждение или заражение крови, и, поверь мне, ни то, ни другое тебе не понравится, — он залез под другой бок, вспоминая, какая именно из рук пострадала, — Переоденься, дай обработать рану, и продолжай свой бойкот сколько будет угодно.       Вслепую отбирать язычок молнии оказалось сложно. Он боялся, что навредит, сжав что-нибудь бионикой, не почувствует этого, а Эйми специально ничего не скажет, и поэтому действовал в основном живой конечностью. Получалось дурно. Он стащил с ее головы капюшон, пытаясь заглянуть в лицо, но девушка сразу отвернулась, разметав по подушке сырые волосы и спрятав нос в пушистом вороте. Джеймс посмотрел на нее сверху-вниз, и вытащил руки. Не хочет, не надо.       Кровать с лязгом прочертила по полу, оставляя длинные царапины металлическими ножками, и, сделав полукруг, остановилась в двух дециметрах от подтопка, слегка проседая в месте, где промялись крепления, искорёженные бионической рукой. Рано или поздно, Кэролин захочет в уборную или поесть, или ей станет слишком жарко, чтобы оставаться в теплых вещах, и ей придется подняться на ноги. А пока, раз она хочет показать силу характера, Баки с удовольствием понаблюдает за этим экспериментом, сидя в первых рядах. Учитывая, с чем он пытается разобраться, это будет очень полезная информация, полученная почти что задаром.       Он убеждал себя в этом, но раздражение, зудящее при каждом взгляде в сторону кровати, подсказывало, что это больше самоубеждение, чем правда.       Укладываясь спать (делая вид, что укладывается), он задумался над тем, чтобы воздействовать на нее без поблажек. Эйми за целый день не сдвинулась ни на миллиметр, не издала ни звука, ни жеста, и дышала так тихо, что это слегка пугало. Джеймс изредка забирался под просохшую куртку и, прикладывая пальцы к сонной артерии, убеждался, что сердцебиение находится в районе нормы, а кожа не слишком холодная или горячая, чтобы заподозрить неладное. Кэролин в такие моменты прикидывалась ветошью, хотя, если Зимний задерживался больше чем на пару минут, ее негодование выдавал подскочивший пульс и бегающие мышцы на шее.       Она пролежала всю ночь. Потом день. Потом вечер. Ей не было сложно — за многие годы тренировок выработалась и выдержка, и необходимая сила воли. Пара выступлений в клубе Джанго показали, что границы возможностей ее организма весьма условны, а раз она может протанцевать восемь часов без передышки, значит сумеет лежать до тех пор, пока не приведет себя в порядок. Пока желание кинуться и вмазать заменится на возможность спокойно поговорить.       Она продумывала номера, и ей не сильно-то нужно было шевелиться: все складывалось и проигрывалось внутри головы, движения и техника наслаивались позже. Она должна была придумать такое, чтобы никто не оторвался. Чтобы это стало самым фееричным представлением за всю историю США. Самым громким и оглушительным. Чтобы даже идиот дошел до понимания, насколько правительство поехало крышей.       Но постоянно мелькали лишние мысли: зачем Джиму понадобилось врать? Знает ли Зимний про закон? Правда ли Мэй позволит Паркеру уйти от Старка, или она попросту дает ему отсрочку? И… как там Питер? Она давно не слышала уведомлений с телефона, а прошло уже черт знает сколько времени. Он ведь жив?       Обычно, когда случалась всякая дрянь, она уцеплялась за Розой хвостиком, и, удостоверившись, что слуховой аппарат лежит в коробке, не стесняясь в выражениях, выбалтывала бабушке свои проблемы. Но от всего этого, как оказалось, было не больше пользы, чем от тихого медитативного размышления с самой собой. Организм с радостью принял возможность не переваривать всякую химическую дрянь и ушел в спячку, изредка напоминая, что было бы неплохо выпить немного воды. Эйми соглашалась, — было бы неплохо — но продолжала лежать.       У нее было много времени, чтобы поплакать, подумать, и упорядочить всё, что кипело в растревоженном сознании.       Питер под наблюдением врачей, и с ним ничего не могло случится. Мэй давала ему отсрочку, шла на встречу, начинала что-то понимать. Сложно предугадывать, но Кэролин верила, что его тетя поступит разумно. Максимально хорошо для Питера. Хотя бы попытается.       Даже если Зимний знал про закон, то это погоды не делало. Ее мнение от этого не менялось, а то, что он не стал ее этим прессовать, только добавляло ему импровизированных баллов. Эйми злилась из-за этого тоже. И из-за того, что не могла уличить его в снисходительном отношении к ее влюбленностям.       Джим. Этот вопрос оказался очень сложным. Джим врал, что не провожал Питера, но сам, в свою очередь, успел перезнакомить его кучей разномастных людей. Если бы они встретились все вместе, то, Паркер формулировал свои вопросы несколько иначе, с упором на то, почему Дэвис придушил Джима, отрезал Тому ногу и откуда у Лео столько огнестрельного оружия, чтобы разом уложить обоих выживших. Он спрашивал что-то про дружбу, которой быть не могло. Вероятно, его познакомили со всеми по отдельности. Но как и зачем? Эйми не могла понять.       Её грызло это почти также сильно, как постоянное присутствие тревожного Зимнего. Он не пытался стряхнуть ее с кровати или воздействовать какими-нибудь грубыми методами, но, и из комнаты не уходил. Иногда трепал за плечо, предлагал прекратить глупое показушничество и объяснить, в чем дело, звал есть. Дважды грозился ткнуть в нее обезболивающим, если не прекратит притворяться мебелью, но, когда и это не помогло, отвалил. Ну да, можно понять, что его не сильно то напрягало ее бездействие, не мешалась под ногами и ладно.       С перерывами в пару часов она жалела, что он не реализовал свою угрозу, пусть даже для этого пришлось бы перевернуться на спину и вытерпеть как минимум десять инъекций и много-много-много нежелательных касаний. Она могла сделать это молча и точно уж не стала бы устраивать хай, но Зимний был слишком джентльмен, чтобы предлагать трижды. Приходилось терпеть.       Эйми много копалась в своей голове и пришла к простому заключению, что, если она ничего не может сделать с Питером и Джимом, не в состоянии сама отменить дурацкий закон и повлиять на дальнейшие действия Мэй и Старка, то хотя бы решить насущные проблемы ей по силам. Она могла оградить себя от нежеланного брака всего лишь в пару шагов. В ее воздушных планах надо было дождаться, когда Зимний запрет входную дверь, закинет дрова в подтопок, и, просунув холодную руку к ее шее, убедиться в здравии своего соулмейта, чтобы со спокойной совестью свалить спать.       Пара шагов в абсолютном молчании. Для этого она уже достаточно поостыла.       Эйми дождалась, когда тихое дыхание стало совсем глубоким, а пружины прекратили скрипеть даже от самых незначительных передвижений. Сердце билось безумной птицей.       Она приподняла голову, еле шевеля затекшей шеей, оторвала от водолазки присохший кровью кулак. Поднимаясь на руках, Кэролин замерла, как вкопанная, дожидаясь, когда дикие звуки, которые издала ее уличная куртка, совсем утихнут. Ей показалось будто нервную систему выдернули и бросили на пол. Она едва сглотнула, ругаясь на себя за то, что не отдала это шуршащее чудовище, которое еще и расстёгивалось с таким звуком, будто кто-то сажает самолет. Эйми прикинула, насколько седее будет к следующему утру, и понадеялась, что будущий муж полюбит ее, несмотря на «боевые шрамы». Это ведь, все-таки, делается во имя их будущего счастья.       Бояться оскорбить спящего шпиона Кэролин не приходилось, потому как она старалась вообще не издавать никаких шумов, и эта забота перестала придавливать ее к постели. Джеймс спал достаточно крепко, чтобы череда шорохов от куртки не потревожила его глубокого дыхания и неподвижной позы, но все еще оставался шанс похерить дело на скрипящих половицах. Кофта с пояса слетела на подушку, и первая нога опустилась в самый центр крашенной доски.       Эйми клялась, что под страхом смерти не станет подходить к спящему натренированному убийце… Что же, здорово, что хоть тут она не догадалась поставить себе какой-нибудь тупой ультиматум.       Из-за резкого подъема кровь отлила от тяжелой головы, и перед глазами вспыхнула серебристая россыпь. Бедро соскочило с матраца, сбивая точку равновесия. Кэролин неловко взмахнула рукой, уцепилась за край печки и, едва сдержав вскрик, отдернула руку. Вторая нога чуть громче желаемого приземлилась по соседству с первой. В темноте не было видно, но Кэролин почувствовала, как на костяшках натянулась и треснула корочка, а по ладони расползся обжигающий жар. Потрясающе. Главное теперь не запачкать Зимнего кровью. Она постаралась не смотреть в сторону слепящей полосы от неплотно запертой дверцы подтопка и вышвырнуть из своей головы желание пойти к свету и проверить насколько все плохо. И так в каждой секунде содержался слишком большой градус неприятных «а вдруг».       Она переступила через скрипучую доску, оперлась о стол, сделала стратегический шаг в сторону, два вперед и остановилась, почти касаясь коленками бока кровати. Всего пара метров, но отсутствие каких-либо происшествий даже на таком малом расстоянии подарило надежду на хороший исход. Эйми часто моргала, рассеивая густую темноту, и медлила, обманывая себя необходимостью удостовериться, что пол точно не скрипнет. Джеймс спал, как самый обыкновенный человек, лежа на спине, в просторной мягкой футболке и с правой рукой, уложенной посреди живота. Если бы не зловещий блеск бионики, спрятанной за левым боком, Эйми сказала бы, что он выглядит безобидным.       Очень смешно.       Она уже стояла рядом, все еще живая (вопреки разумным опасениям) и умирать не собирающаяся. Ситуация говорила за то, чтобы, пока Зимний спит, приподнять футболку пальцами, найти надпись и нанести прицельное касание. Или даже ничего не выискивая, провести ладонью по плечам и просто подождать реакции. Все равно надеяться на то, что он не почувствует, слишком наивно, а пытаться сохранить секунды чужого сна в счет миллиона нервных клеток...       Позвонок за позвонком она заставила себя склониться и заглянуть под свезённый ворот футболки, будто в ночной темноте там можно было найти хоть что-то. Она повторила, что отчаянные времена требуют отчаянных мер, и что это он первый начал лапать ее без спроса, что она имеет право в качестве компенсации, а еще от этого зависит ее будущее, а еще у нее сложная жизненная ситуация. Ей нужно.       Эйми внимательно всмотрелась в безмятежное лицо, едва различая неподвижные ресницы и расслабленные губы. Задержала дыхание, аккуратно протянула здоровую руку вниз, куда-то в район солнечного сплетения, и, оглушённая стуком собственного сердца, не веря своей глупости, наклонилась еще ниже.       Она не чувствовала себя такой высокой, как оказалось на практике. Прежде чем безымянный палец наткнулся на теплую кожу, пришлось преодолеть бесконечное воздушное пространство, плотное, как черная дыра, и такое же опасное, потому что, спеша закончить, Эйми разогналась и, вместо невесомого касания, вполне ощутимо ткнула его в ключицу, смазано скатившись с выпирающей косточки. А потом еще и втянула воздух, как производственный насос.       Взгляд уткнулся в пушистый ряд чужих ресниц, мысли заметались в поисках оправдания, которое могло бы достойно заместить настоящую причину этого странного действа и при этом не звучать также глупо, как ее первые идеи. Не было ничего нормального. Она попыталась хотя бы подготовиться к разговору и проглотить слюну, но долгое обезвоживание иссушило ее еще до того, как в игру вступило нервное напряжение, и все закончилось холостым движением языка. Воздух вокруг был тяжелым и жарким, будто в паре метров отсюда раскинулось озеро, молекулы слипались и душили. Дышалось тяжело.       Эйми смотрела на закрытые веки, ожидая, когда они распахнутся. В ее голове, Джеймс собирался броситься на нее, чтобы разобраться без суда и следствия. Она уже чувствовала холодный металл на своей шее, и прикидывала температурную разницу между бионикой и настоящей кожей. Палец, все еще покоившийся под ключицей, начало жечь. Время шло, Зимний не шевелился, лишь продолжал дышать, изредка чуть сильнее нажимая своей грудной клеткой на подушечку пальца Эйми, и девушка потихоньку начала выдыхать.       Ей повезло. На этот раз.       Аккуратно переместив руку, она подцепила ворот и оттянула его в сторону. Очень не помешал бы фонарь, но, здравый смысл подсказывал, чем это может кончиться, так что Эйми прищурилась, даже не мечтая о дополнительной подсветке, и ничего не увидела. Кромешная тьма. Светлая ткань сильно выделялась в темноте, но это все, что удавалось рассмотреть, не стаскивая с Барнса футболку. Она зажмурилась, поджимая губы. Идея без разрешения шарить ладонью по телу спящего Солдата казалась настолько непривлекательной, насколько это вообще возможно. Но Эйми очень-очень не хотела за него замуж.       Она не понаслышке знала, что такое несправедливость, не терпела ее и сочувствовала всякому, кто, как и она, попадал под раздачу. Баки был из таких. Ему достался не самый восторженный экземпляр соула, причем с приличным опозданием, разницей в возрасте, менталитете и мировоззрении. У них не было шансов. При такой искренней уверенности, как у него, это и впрямь было несправедливо, даже слегка жестоко. Эйми честно старалась не задумываться, есть ли у Зимнего Солдата шансы хоть с кем-нибудь, учитывая список его преступлений, грозную внешность и садистские замашки.       Она вытерла о водолазку влажные костяшки правой руки, и, подцепив ткань футболки двумя чистыми пальцами, засунула левую ладонь так близко к Баки, что почувствовала жар его тела. Возможно, он тоже что-то почувствовал (например, колебания воздуха от неистового сердцебиения Кэролин). Она очень не хотела пострадать в результате своей вылазки, но сильнее, чем этого, ей не хотелось быть застуканной за поглаживанием спящего человека, и Эйми уставилась в закрытые глаза, готовая свинтить отсюда по первому движению ресниц. К счастью, Барнс и не думал подмигивать. Все еще безмятежный. Все еще спящий.       Кожа к коже. Ощутилось так остро, что она едва не отдернула руку. Пальцы лежали на расслабленном теле чуть под углом, повторяя небольшой изгиб, уходящий от ключицы к плечу. Эйми постаралась не отвлекаться на ощутимую разницу в температуре — Баки оказался гораздо теплей ее — и заставить себя быстро закончить начатое.       Быстро не получалось.       Она еле касалась его, боясь разбудить, и не знала достаточно ли этого для реакции. Рука мучительно медленно ползла по мягким податливым мышцам, ткань скользила по тыльной стороне ладони, задевала запястье, но Кэролин думала лишь о том, что будет делать, когда наткнется на надпись и активирует ее. Сбежит? Попробует объясниться? Сделает вид будто ничего не было? Ладонь проскользила по теплой поверхности, утекая в сторону затылка, забежала на шею (Эйми вспомнила, что там имени точно не было), резче необходимого отползла в сторону и наткнулась на испещрённую бугристыми шрамами кожу. В кончики пальцев уперся жесткий металлический край. Взгляд беспомощно метнулся в сторону небольшой аварии и почти сразу примагнитился обратно. Она боялась двинуться, не зная, больно ли Джеймсу от этого. Кэролин никогда не задумывалась, как эта страшная штука приделывается к его телу и куда подевалась настоящая рука, а сейчас мысли и догадки схлопнулись над ее головой, как вода над утопающем. Если ему больно, он ведь проснется?       Ее взгляд не отрывался от лица Баки, и она ждала. Ждала замерев, ждала, приподнимая руку, ждала, проводя пальцами к центру груди. Ждала даже когда, казалось, спустя вечность, осмелилась переложить ладонь чуть выше солнечного сплетения. Но Зимний спал.       Она чувствовала, как размеренно стучит его сердце и неторопливо поднимается грудь. Врала, что у нее дело и ей все равно, но мысленно впитывала эти мгновения.       Он живой. Она не убийца.       Ей ведь очень хотелось это почувствовать. Это втайне мучило ее, как и неуместная доброта, бесконечные касания и взгляды, прошибающие до костей. Эйми могла говорить что угодно, ругаться, как только захочется, но становилось всё очевиднее, что корни ее ярости уходили в самую глубь — в основу щемящего бессилия.       Посреди ее «лежачих» мыслей часто пробиралось осознание того, что Баки ничего не делал назло ей. Он мог не хотеть отпускать ее к другим мальчикам, относится к влюбленностям несерьезно или пытаться украсть частички ее человеческого тепла, но все это сводилось к по-детски наивному желанию получить себе соула, которого ему когда-то давно-давно в сороковых наобещали в сладких сказках. Эгоистично, да. Прямо как желание Эйми отобрать Джима у Лео. Понятное желание, человеческое, доступное для разума, не забитого обидами, страхом и претензиями.       Эйми, при всей теоретической подготовке, хотела себе в соулмейты негодяя, которого не жалко обижать, потому что он будет истериком, бесчувственным интриганом и, может быть, поднимет на нее руку. Она ушла бы от такого с чистым сердцем, пусть он хоть десять раз верил в волшебную муру. Бросила, как дохлое животное у обочины, и больше бы не вспоминала.       И почему столетний убийца, по определению жестокий и неуправляемый, оказался не таким? Он же черствый, вырывал живым людям головы и при этом спокойно спал по ночам, он не должен… не должен был предлагать ей дорогущее лекарство, терпеть ее выходки и заботится об ушибах.       Бездумный взгляд скользнул по костяшкам, на которых набухали новые капли, и снова вернулся к глазам. Она водила рукой так медленно и аккуратно, что едва дошла до середины правой ключицы, но Джеймс лежал неподвижно, и Эйми смотрела, веря в то, что не разбудит его.       Смотрела в серые глаза и не понимала этого.