27Глава
30 ноября 2019 г., 12:05
Эйми не поняла, что что-то не так, даже когда правая рука Зимнего приподнялась и перехватила ее запястье. Она тупо смотрела перед собой, гадая куда подевались все мысли, и никак не могла заставить себя моргнуть. Под веками начало пощипывать, но прикрыть глаза даже на секунду не получалось. Она смотрела в темные зрачки, широкие от ночного мрака, слишком пронзительные, прожигающие. Механизм самозащиты говорил ей, что все хорошо, что Баки спит. Сердце дубасило о ребра, потому что: «вдруг проснется». Двигать ладонь больше не получалось, хотя она довольно долго предпринимала безуспешные попытки. Происходила катастрофа, но Эйми пока что не понимала этого.
— Может хотя бы поговорим? — неудачная попытка слить звуки с тишиной, и она вздрогнула от его голоса так сильно, будто ее откинуло отдачей. Барнсу пришлось дернуть руку на себя, чтобы Кэролин не приложилась об угол шкафа. На шее остался развод от пролетевших рядом костяшек, ворот перекрутился, уводимый сжатыми пальцами, но Джеймс проигнорировал это. Он уже сидел на кровати, не позволяя убрать ладонь или уйти.
Врать о том, что все в порядке, становилось невозможно, но шок слишком лениво отцеплялся лапками от мозга, так что у Эйми не родилось никаких комментариев на этот счет. Она просто испытала животный ужас, припаявший ее ноги к деревянным доскам, но, так ничего и не сделала. Это было страшное, стыдное мгновение. Настолько, что его оказалось невозможно переварить. История в лаборантской с Паркером? Чушь. Сегодняшняя ночь — вот где обитал настоящий стыд.
Баки спросил:
— Все еще нет? — и Эйми не поняла вопроса. Что еще нет? Еще не нашла? Не пришла в себя? Но Зимний оказался не слишком-то заинтересован ответом, потому что почти сразу добавил: — Ладно.
Он оторвал от простыни бионику и, минуя их скрещенные руки, завел за свою спину, перехватывая крепко сжатый кулак, влажный и дрожащий. Джонс даже не дрогнула, никаких тебе камней в желудок или пронизывающего холода мурашек, только зияющая пустота, обманчиво мягкая, и, что самое плохое, временная. Барнсу наверняка было неудобно, но он предпочёл не сдергивать Кэролин с места, и оттащил ее конечность, удерживая на том же уровне. Металлические пальцы, ловя яркую полосу света из подтопка, отливали красными отблесками. Выглядело слишком завораживающе, и Эйми, будто наблюдая со стороны, отметила, что они все-таки не испачкали его футболку. Вялое удовлетворение шевельнулось и умерло.
Баки по-прежнему не прерывал зрительного контакта, даже когда, слегка извернувшись, просунул большой палец ей в кулак и, не касаясь ран, уложил остальные пальцы сверху.
— Не больно? — он посгибал ее кисть, и, видя, что отек отсутствует и нигде не возникает мышечного напряжения, пришел к выводу, что нет. Значит нет и перелома. Хорошо. Это его сильно беспокоило.
Еле дыша, Кэролин мысленно проговорила себе, что оказалась в дурной ситуации, провалилась, разбудила, все испортила, но слова растворялись, как сахар в горячей воде, не добираясь до нервных центров. Слишком маленький временной промежуток между обнаружением и настоящим моментом. Она понимала, что происходит, но все еще была не в себе. Не верила, что помимо ее уничижающего стыда в этом эмоциональном вихре существует хоть что-то постороннее. Кто-то.
А потом Баки сел удобнее, кровать со скрипом сопроводила его движения, и Эйми дернулась назад, убегая, желая исчезнуть отсюда раз и навсегда, мчаться через непроходимые болота, пробежать по рельсам, не дожидаясь состава, влететь в Куинс, в собственный подъезд, на нужный этаж, в свою комнату, в ванную, под нее, в самый темный угол. Забиться и не дышать.
Одну руку Зимний отпустил сразу же, боясь повредить, но вторую, ту что поймал у себя на груди, прижал сильнее. Девушка все еще тянула, выглядя в достаточной степени испуганной, чтобы пробудить к себе жалость. Окажись они в такой ситуации в первый день, Баки даже не стал бы ее удерживать. Но не теперь.
Бионика протянулась вперед, касаясь ближнего колена, подхватила чуть выше и подтащила Эйми к себе, чтобы запястье перестало тянуться под опасным углом. Вышло легко, даже не смотря на угасающее сопротивление.
Девушка резко слиплась со своей потусторонней копией, которая все это время приглядывала за происходящим, и лучше бы этого не происходило. Реальность нахлынула каскадом, вытесняя успокаивающую пустоту миллионами панических мыслей, Эйми почувствовала, как твердо, но осторожно сжимается чужая рука вокруг ее руки, прижимая ближе к обжигающей коже, дыханию, сердцебиению. Не убийца — даже сейчас слегка успокоило. А потом испугало.
Взвившиеся чувства оформились в один весьма конкретный вопрос: что сделает Джеймс? Сердце застучало резко, больно и с какими-то перебоями. Прохладный металл над коленом ощутился, как нечто устрашающее, внимательный взгляд напротив пробирался под мышцы и вытрясал нутро. Эйми заставила себя моргнуть, но открыть глаза уже не получалось. Ей стало очень страшно.
— Прости, но нет, — голос Барнса, лишенный визуального сопровождения, показался таким тихим и далеким, что почти не пугал, — Можешь продолжить бастовать стоя, присесть или лечь, но я не стану лишаться единственной улики, пока мы не поговорим, — металлические пальцы скользнули на сантиметр выше, прежде чем отцепиться и исчезнуть. — Или ты скажешь, что я на это не имею права?
Глаза Кэролин распахнулись, не веря странному несоответствию, но не смогли подняться выше футболки. Она отодвинула пальцы от его кожи, поджала их в кулак и, подтолкнувшись, попыталась отобрать руку, — без особого энтузиазма, правда, потому что не сильно тешила себя надеждами на успех — хватка на запястье в мгновение ока перестала быть невесомой, облепила, прогревая едва ли не до кости, и подтянула ближе, акцентируя внимание на том, что, вот она, рука Кэролин, лежит там, где ей не положено. Девушка буквально на секунду пересеклась с Зимним взглядом, но он умудрился за это мгновение вытянуть из нее:
— Нет, — тихое, шипящее и отчаянное. Конечно он имел право знать почему его лапают посреди ночи. Разумеется.
Баки приподнял брови:
— Не имею?
Эйми ответила: «имеешь» — но это было не вслух, она просто шевельнула губами. Девушка тыкалась в разные углы сознания, выискивая ругательства и матные слова, которые могли бы посыпаться из нее вместо дыхания, но все они разбегались, как дикие звери от огня, исчезая в горящей пучине тревожного ожидания. Запястье начинало ныть от неудобного положения, и она попробовала обратно расправить пальцы. Идея была дурацкая. Эйми слишком поздно вспомнила, что Джеймс чувствовал все ее перемещения.
— Имею… — повторил он после небольшой паузы, и, как-то невзначай, зачем-то одернул краешек ее водолазки так, чтобы она прикрывала кожу над поясом штанов. Склонился в сторону, выискивая спрятанный взгляд: — Ну, так и что ты делала?
Эйми дышала загнанно, боялась пошевелиться. Она ведь так и не придумала оправдания, не решила, что скажет, если попадется. Руку жгло, запястье ныло. Баки все-таки нашел способ заглянуть ей в глаза.
— Проверяла, — выдохнула Кэролин, только бы он не смотрел. Кровь приливала к щекам, но девушка знала, что этого не видно.
Стало больно-больно, ребра согнулись внутрь и ткнули сердце. Ей не стоило этого говорить — это все испортит. Он никогда не даст ей коснуться надписи, если узнает зачем она это делает.
— Что проверяла? — Баки крался к правде осторожно, сглаживая острые углы в интонациях и конфискуя жесткие ноты. Нежно, терпеливо, аккуратно. Он подхватил ее левой рукой под локоть и слегка потянул, чтобы она перешагнула с носочков на полную подошву. Эйми даже не замечала до этого, что так неудобно стоит.
— Живой ты или как, — прошелестела она от безысходности. В большей степени ложь, и все-таки чуть-чуть правда. Эйми провела сухим языком по губам, надеясь на то, что он не заметит, как замерло все ее существо.
Барнс в ответ рассеянно улыбнулся:
— И как?
— Живой.
Он блуждающе осмотрел напряженную позу девушки, не в состоянии избавиться от ощущения, будто она сейчас рухнет без сил, и подвинул пальцы так, чтобы касаться ниточки пульса. Сердце билось у нее, как сумасшедшее.
— Ты очень плохо врешь, Кэролин, знаешь об этом? — Эйми мотнула головой еле-заметно, боясь отрицать, но отрицая, и Джеймс знал, что она отнекивалась далеко не от своего неумения врать, — Ты врешь, и, пожалуйста, не говори обратного, я очень не хочу уходить в дебри и разбирать твои слова. Просто поверь, что на этот раз ложь слишком очевидна.
Она мотнула головой снова:
— Не вру. — волосы соскользнули с ее плеча и повисли рядом, закрывая половину от темного пятна. В этом жесте даже не было убежденности, одно отчаяние и просьба: «поверь, поверь пожалуйста и не спрашивай».
— Врешь хотя бы потому, что проверка на жизнеспособность не может занимать столько времени.
Эйми прикусила щеку, отступая и выставляя плечи вперед, как барьер.
— Проверяют дыхание и пульс, редко — движение грудной клетки, но это делается далеко не так, как делала ты. И с чего бы, скажи, мне неожиданно умереть? От тоски?
Эйми снова попыталась выдернуть руку. Даже ей было очевидно насколько смешно и глупо выглядят эти потуги, но ничего невозможно было с собой поделать.
— А если бы я тебя не поймал, то ты бы сделала вид, что вообще ничего не было, верно? — верно, она бы очень хотела, чтобы так и было. Верно, но Джонс никогда не сознается.
В ней едва теплилась жизнь, но Баки нападал, и она не могла просто стоять и ждать, когда ее растопчут. Губы приоткрылись совсем чуть-чуть, слова, как шелест ветра:
— Ты тоже мне врал, — и сердце камнем с обрыва вниз.
Также, как во время тех истерик. Только сейчас слова едва наползали на язык, нехотя, будто их скупо выдали по талонам. Кэролин знала, что Зимний имеет полное право на какой-нибудь беспредел, равноценный ее посягательству. Она это начала. Она виновата.
— Когда именно? — Барнс действительно был заинтересован. Это плохо, потому что Эйми не могла вспомнить ничего конкретного. Просто время ото времени ей казалось, что он что-то недоговаривает и прячет, но что и когда…
— Ты не собираешь чертежи, — торопливые слова растворились в воздухе, и стало ясно насколько эта претензия детская, неуместная и высосанная из пальца. Повисла подчеркнутая тишина, и Кэролин внутренне сжалось.
Джеймс, вопреки ожиданиям, не стал ее упрекать. Он, не изменяя доброжелательному тону, сказал:
— Ты прекрасно знаешь, что означает набитая шифровка и не говоришь, откуда на самом деле взяла винтовку. Хочешь обсудить и это? Хорошо, тогда не отпущу, пока не обсудим. — и это было куда хуже.
Эйми почувствовала, как пальцы свободной руки сжались в кулак. Подсохшая кровь неприятно стянула кожу.
— Это никак… это не касается…
Она хотела сказать: «это нечестно» — но, хвала небесам, язык не повернулся.
— Почему же? Раз ты решила вытаскивать свои прошлые претензии, то давай подойдем к делу обстоятельно. У меня очень много вопросов.
— Отпусти. — с придыханием.
— Нет.
Она рвано втянула воздух, пугаясь каждого звука, и запрокинула голову, чтобы колючая пелена, заползшая под веки, распалась и исчезла. Это не сильно помогло.
— Джеймс, пожалуйста, — она сделала шаг вперед, вставая так близко, что касалась его бедра, склонилась, закрываясь перепутанными волосами, и, накрыв его пальцы своими, принялась их оттаскивать, шепча, как мантру: — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Сказать про теракт, про Бетонку, про ее дурацкий «гениальный» план все равно, что выстрелить себе в голову. Соврать сейчас что-нибудь достойное она была просто неспособна. Оскорбления — ценой исповеди. Если Эйми сорвется, скажет ему какую-нибудь гадость, а потом обнимет — его, грозного, слишком теплого, все еще сжимающего ее руку так, будто не держит — то умрет. Она сейчас-то жива по чистой случайности.
Эйми не понимала, как ему удается, не усиливая хватки, сопротивляется ее натиску. Он не уступил ей ни миллиметра, ничего не сказал, и, вероятно, просто ждал, когда она наиграется. Ресницы отяжелели, сбрасывая с глаз лишнюю влагу, и в горле сухо закололо. Ей здесь даже некому помочь. Кричи сколько хочешь.
— Пусти, — влажное слово, которое она возненавидела. Эйми не хотела плакать при Барнсе. Она думала, что как только он это заметит, сразу решит, что дожать осталось совсем немного и сделает что-нибудь ужасное, например, сломает ей руку (мысль сразу показалась абсурдной, но организм успел испугаться и сгенерировать столько слез, что они полностью смазали картинку перед глазами). Эйми часто заморгала, и не сразу заметила, как плотная завеса светлых волос ушла в сторону, позволяя Баки лицезреть ее заплаканное лицо.
Как же он надеялся, что этого не случится.
Джонс бросила свое бессмысленное занятие, закрыла губы свободной рукой и попыталась отшагнуть в тот самый момент, как Зимний схватил ее за бок не давая отодвинуться и развернул. Он не выглядел беспомощным, но и собранным его теперь назвать было трудно: взгляд носился от ее глаз к плечам, переходил на талию и возвращался обратно — его единственный рабочий метод с объятиями в данный момент оказался чертовски неуместен, а прерывать начатый разговор не позволял выработанный профессионализм.
Неизвестно, когда еще представится шанс добыть информацию, и надо понимать, что никто не выдает свои секреты добровольно, это всегда болезненная процедура. В случае Джонс, придется свыкнуться с тем, что неприятные ощущения сгрызут не только респондента.
— Нет, — он специально сказал это без тени жалости, чтобы она уже либо успокоилась, либо разошлась окончательно.
Эйми несколько минут глотала слезы и привыкала к осознанию, что, в принципе, все это время он мог делать все, что ему вздумается. Просто держал себя в руках, пока она его не довела. Но почему сейчас? Почему не тогда, когда она обзывала его, поучала и записывала в последние негодяи? Эйми смотрела на Джеймса и не видела даже тени какой-то эмоции — только глаза, едва живые в темноте, изредка проходились по ее лицу и снова застывали.
— Ты можешь рассказать, — Зимний не чувствовал себя так паршиво уже очень и очень давно. — Что бы ты мне не сказала, это никогда не обернется против тебя, я обещаю.
Эйми встала слишком неудачно — повсюду был Барнс. Зимний Солдат посягающий на доверие, которого между ними никогда не было, требующий ответов, которые она дать не могла. Она втянула воздух, пытаясь подавить всхлипы, но это не помогло, и Джонс, отступая, попробовала удержать их ладонью. Вышло только хуже.
— Хорошо, давай просто поговорим? Поговорим, о чем хочешь. Ты очень много рассказываешь про других, и ничего о себе, — Эйми замотала головой, потому что его предложение было настолько неуместно, что даже смешно. Она хотела отойти еще дальше, но длины руки попросту не хватало. — Можешь не про себя, а про семью, друзей, что тебе интересно? Почему ты стала темной? Не хочешь? Хорошо. Скажи, кому до вас принадлежал этот дом?
Эйми могла спокойно ответить на любой из вопросов, и спроси он это первым, она бы ответила, но сейчас язык не слушался, а вся ее масса собралась в десятке сантиметров под ладонью Зимнего. Она перестала понимать, чего он от нее хочет и зачем спрашивает.
— Кэролин, можешь плакать, я подожду, но, если ты будешь говорить, то станет легче. — он не уточнил кому. Эйми зажмурилась, призывая разум к порядку и трезвости.
Перед глазами возникли окутанные паутиной террористы. Связанные. Безопасные. Секунда — мертвые. Ужасным, ужасным, ужасным способом. Она не боялась, что с ней случится тоже самое, нет, Барнс слишком сильно верил в соулмейтизм, чтобы совершать подобную ошибку. Дело было в самом принципе. Эйми поняла, что Зимний ее не отпустит, потому что он не смотрел на уровень опасности, а просто делал, то, что считал необходимым: успеть на поезд, терпеть выходки соулмейта, убить злоумышленника — и сейчас он решил, что ему необходимо узнать Кэролин получше.
Слезы, как и обычно, быстро отступили, на этот раз не принеся никакого облегчения. Тело налилось неестественной тяжестью, стало слабым и ломким, ей очень захотелось сесть или лечь, выпить воды, съесть что-нибудь, подойти к старому креслу за столом бабушки Розы и снова рассказать, как сильно она испугалась в тот день в торговом центре. Рассказать в пустоту.
— Давай сделаем честно: я отвечу на твои вопросы, ты на мои, — Барнс переместил пальцы чуть ниже, и Эйми, почувствовав за этим жестом плохо скрытую нежность, едва удержалась от того, чтобы снова не попробовать вывернуться, — Будем задавать по очереди.
— У меня нет к тебе вопросов. — она прозвучала, как эхо самой себя.
— Подумай еще, — Эйми не увидела в этой реплике угрозы, всего лишь совет, и отмахнулась, даже не думая, что Баки решит ей помочь: — Про чертежи, про мое прошлое, — он сделал паузу, — про то, не больно ли мне, когда касаются шрамов.
В Кэролин будто бы воткнули раскаленный штырь. Она задохнулась.
— У тебя много вопросов, просто ты о них стараешься не думать.
— Я ничего не хочу знать. — вылетело скороговоркой, испуганно, почти истерично, потому что она и впрямь не хотела. Ни про то, как он всю жизнь убивал, ни про то, как долго бодрствовал, наблюдая за ее бесчинствами. И без этого погано.
На лице Барнса промелькнула тихая тень, сердце сжалось даже до того, как Джонс испытала сожаление. Было бы больно услышать что-то подобное от Джима. Но с другой стороны, чего он ожидал?
— А я хочу узнать о тебе побольше, — Баки снова провел пальцами, щекотно попадая по венам, и Эйми не выдержала.
Ладонь перепачканным местом легла на запястье, не позволяя чужим рукам продолжать движение, голос дрогнул:
— Прекрати. — Джеймс плавно, будто ему это ничего не стоило, подвел бионику и одним движением уничтожил ее сопротивление. Холодный металл чувствовался куда опаснее, и, оказавшись обеими руками в западне, Эйми невольно направила свой внутренний взор на сжатые участки. Кожа, капилляры, кровь, вены.
— Ты так делала, почему мне нельзя? — он оставил паузу, — Или ты делала что-то другое?
Легкие сжало так же сильно, как и желудок. Джеймс не разводил ее руки в стороны, но ей все равно показалось, будто она занимает непозволительно открытую позицию. Кэролин попробовала дернуть на себя побитую руку, и он сразу же отпустил, проводив взглядом до живота, к которому она ее прижала. Потом Барнс поднял глаза, и его движения стали до тошноты демонстративными.
— Договоримся, — сказал он, видя, как она поморщилась, — Я так не делаю, а ты идешь на диалог. Обещаю, вопросы будут легкими. — это обещание пробралось песком под кожу, превращая легкие дипломатичные нотки в совершенный пыточный аппарат. Эйми сцепила зубы, впервые за ночь чувствуя подступающую ярость. Глухую, легко удерживаемую в зародыше, и все же ярость, подталкивающую Кэролин отказаться, чтобы посмотреть до чего докатится ситуация. Он полезет ей под футболку, чтобы уравнять счет или обойдется малой кровью? Будет издеваться? Доведет ее до крайности? Ударит?
Джеймс не стал ждать, когда Эйми придумает что-нибудь в ответ и, как показалось, спросил первое, что пришло в голову:
— Ты хорошо знала своего дедушку?
На ее лице мелькнуло легкое замешательство, быстро сменившееся хмурой бесстрастностью, с которой она затолкала подальше свою бестолковую подругу-ярость. На это можно ответить.
— Плохо. — ответила Эйми, прикидывая сколько будет вопросов, если Зимний окажется до фанатизма дотошным. Она видела таких (повернутых на своем соулмейте), но даже думать боялась, что он из этих. Риски лишиться водолазки значительно снизились, но вот вопрос казаться менее дурацким не перестал. Будто чтобы узнать ее получше, надо начинать с рождества Христова. Эйми пожалела, что не укусила его хорошенько, когда представилась такая прекрасная возможность. Может после этого он бы посчитал ее сумасшедшей и поумерил свой интерес.
Баки не позволил тишине устояться:
— А кем он был?
— Редкостной сволочью, — и прежде чем он спросил, объяснила: — когда было все совсем плохо свинтил от бабушки на два года, а потом вернулся, как ни в чем ни бывало и утащил в эту глухомань. Роза ни одного дурного слова про него не сказала, будто святой, зато папа запомнил его куда лучше. Деду повезло, что она его любила, по-хорошему надо было от ворот поворот и полицию вдогонку. Тебе действительно нужна эта информация?
— Интересно узнать откуда он взял чертёж, — Эйми прошила Баки гневным взглядом раньше, чем успела подумать, что делает, но за принужденной беседой страх действительно слегка притупился. Джеймс сказал ей, почти дружески: — Предположим, я не коллекционирую их, но это не значит, что что-то конкретное не может меня заинтересовать. Разве нет?
Случайный вопрос не случайный. Зубы скрипнули так, что Кэролин испугалась, как бы не треснула эмаль. Говоря по совести, не в ее положении торговаться, но она начинала забывать про это, чувствуя себя несправедливо обиженной. Обычно ей это было не свойственно, — она не обманывала себя и спокойно принимала заслуженное наказание — но в этот раз Баки перегибал. Он имел право вытряхнуть из нее информацию на тему какого черта она делает под его одеждой, но вот жизненные пути ее предков никоем образом его не касались.
— Он был инженером?
— Художником и плотником, — сказала Эйми, думая, что, если бы ей удалось коснуться надписи, то она посчитала бы справедливым все что угодно.
— Странный набор.
— Кому нужны его картины, когда кругом война и голод? Выучился на что-то полезное.
— И больше не рисовал? Картин не осталось?
— Дома висят. — буркнула Кэролин, переступая в сторону. Может просто отпилить руку? Или укусить Джеймса прямо сейчас? Или прямо сказать, что она искала надпись, но соврать зачем?
— Странно, что простой плотник сумел разобраться в таком запутанном чертеже и установить все правильно, — он очевидно намекал, и Эйми закатила глаза, в большей степени на свою идею сознаться.
— Я не знаю этого. Когда он умер мне было четыре, думаешь особо запомнила, что-нибудь из его биографии? Он был чудаковатый, но рукастый, сам построил этот дом с фундаментом, крышей и всяким прочим. И в этом, наверное, разобрался. Ты ведь, например, тоже быстро понял, как что работает, — Баки не стал уточнять, что «как все работает» ему объяснили специалисты Гидры, чтобы во время длинных миссий в глуши он мог выбивать из людей информацию под лампами, а не зажигая свечки.
— А умер он…
— Упал с мотоцикла, — не давая договорить ответила она, а потом, очнувшись, посмотрела на него едва ли не презрительно и сказала: — Такое не спрашивают!
Закономерный неуместный вопрос. Не спросить нельзя — если смерть насильственная, то все сразу ясно. Он приподнял бровь, прикидывая, как пожилой человек мог оказаться на мотоцикле:
— Сколько лет ему было?
— 84, сохранился на 40, дури на 25. Я его недолюбливаю, — по ее предплечью пробежало напряжение, — можно про другое?
— Почему? Он сделал тебе что-то плохое?
— Умер не в тот момент, — злость в ее голосе была совсем пластмассовой, и Джеймс решил, что, наверное, действительно стоит сменить тему. Кэролин произнесла с ним в унисон: — Была бы голова на плечах…
— Откуда ты взяла… — они на секунду замолчали, но Барнс подумал, что будет лучше позволить ей недоговаривать, — столько тайлпов?
— Отработала через знакомых, — в ее голосе звякнула холодность, — больше про это ничего не скажу.
— Ладно, — хмыкнул Баки, быстро подводя факты, — Про шифровку ты тоже молчишь из-за темных?
Эйми сжала губы:
— Не скажу, — она понимала, что конкретно тут все лежит на поверхности и отрицать бессмысленно, но в душе теплилась надежда, что так только для нее. Она посмотрела на Джеймса, проверяя, как он отреагировал на такой ответ, и сразу же отшатнулась, пытаясь максимально увеличить расстояние между собой и поднимающимся на ноги Солдатом. Он вырос уверенно и тихо, как скала, под ним даже ничего не скрипнуло, смотрел сверху-вниз и надвигался. Быстро, неотвратимо. Ей подумалось, что все, вот она точка невозврата. Пошутили и хватит, теперь он выбьет из нее, то, что пытался узнать мирным путем, и она будет сильно страдать, а потом умрет. Горло сдавило, слова вывалились, минуя мозг: — Потому что не знаю, не знаю, что она делает на чертеже, я видела ее совсем в другом месте!
Она защитила побитой рукой лицо, по привычке дергая на себя и вторую, что привело к резкому столкновению с Зимним. Перед глазами вспыхнуло, отдавая тупой болью в затылок, и в паре сантиметров от своего носа она увидела собственные пальцы и чужую ключицу под ними. В комнате все еще звоном стоял ее панический голос.
— Без света неудобно, — спокойно пояснил Барнс, и убрал бионику с допотопного выключателя.
Сердце било по ребрам, и ей очень сильно захотелось провалиться сквозь пол. Роговицу начало жечь, Эйми ненадолго зажмурилась, стирая это ощущение, и, открыв глаза, видела уже намного четче, хотя все еще чуть-чуть щурилась. Боже, можно Джеймс не услышал то, что она говорила? Можно он отвлекся?
— Ты видела ее в каком-то здании? — спросил Зимний, разрушая хлипкие надежды. Он не спешил отходить в сторону, а Эйми боялась акцентировать внимание на том, что она, такая дурочка, все еще умирала от страха при слишком резких приближениях, и тоже не делала ни движения. Когда на шее отпечаталось холодное касание стало ясно, что он хозяйничает за ее спиной, и плечи сами собой приподнялись, прикрывая. Бионика, проскользившая по затылку, стала неприятным бонусом, после которого Эйми все-таки попыталась уйти в сторону, уже даже не скрывая своей неприязни. Но Баки, судя по всему, сделал это по забывчивости, потому что, отходя, даже слегка ударил ее по плечу, как делают друзья, чтобы показать, что все в порядке. Он заглянул ей в глаза.
— С чего ты вообще взял… — возмутилась она, и, склоняясь, убрала волосы, задевая ими потревоженные костяшки. При свете все выглядело хуже. — Я ничего такого не говорила.
Она старалась вспомнить, действительно ли не говорила, но ее испуганные словоизлияния даже не отложились в памяти.
— Ты сказала «в другом месте», а не «на других вещах», — подсказал Барнс.
— «Место» — многозначное слово. Может и вещь означать. — она пробубнила, просто чтобы забить тишину. В темноте было уютнее, и сейчас по рукам бежали морозные мурашки, будто кто-то посреди сна сорвал одеяло. Она поежилась и попыталась обхватить себя руками, что по очевидной причине вышло не очень хорошо. Баки сжал сильнее, напоминая о ее маленьком промахе.
— Как скажешь, — она посмотрела на него исподлобья, натыкаясь на до отвращения снисходительный взгляд. Противный, потому что в вперемешку с жалостью, — А винтовка?
— Забрала у одного человека на сохранение, — Эйми не сводила глаз, врала на зло. За то, что он выдумал ее жалеть, пока сам издевается. Отвлекаясь на собственную уязвимость, она совсем забыла про свою вину.
— Имя?
— Не скажу.
— Довольно глупо, учитывая, что теперь за твоими словами ровным счетом ничего не стоит, и я, как пострадавшая сторона, имею право разбираться с этой проблемой на свое усмотрение. — он сосредоточился на ее лице и добавил: — По вашим же законам.
Это сработало иначе, чем он рассчитывал. У Кэролин брови на лоб полезли, она едва не рассмеялась от неожиданности:
— Да что ты знаешь о законах темных? — вышло хвастливо, даже чересчур, потому что закон-то он назвал действующий, но веселого возмущения было больше. — И с какого перепугу они начали распространяться на людей, которые без спросу проверяют надписи?
— Обратная связь, — Баки проследил угасший импульс, прикидывая, чем этот перепад закончится, — Ты темная, не хочешь со мной связываться, и, если исключать нездоровые альтернативы, то я не могу ничего сделать, кроме как присоединиться к темным, чтобы найти себе кого-нибудь. Теперь, пока ты не согласишься на мое предложение, закон распространяется и на меня. Ему подчиняемся мы оба, и я имею права тебе на него указывать.
— Имеешь, да-да-да… — Эйми смотрела в пол, вяло планируя пнуть Барнса и убежать, пока не поздно. Черт ее дернул взять эту дурацкую винтовку, от которой одни проблемы. Валялась бы там, будто ничейная… Эйми подняла голову, с задумчивым выражением, и сказала: — А она не твоя.
Прозвучало уверенно и даже как-то по-философски. Пальцем в небо, конечно, но вроде принадлежность винтовки никогда не обсуждалась, значит, чисто теоретически, можно было сплавить это на забавное совпадение. У него пропало, у Эйми появилось, но точно не его.
Баки улыбнулся так, будто только и ждал этого:
— Кэролин, — звучало слишком ласково. Он убрал с ее плеча волосы, и было в этом движении что-то по нехорошему бодрящее, — я никогда и не говорил, что она моя. Ты в меня из нее стреляла, тебе шестнадцать, лицензии на убийство, как полагаю, уже не выдают, и поэтому, я имею право задаваться определенными вопросами. А теперь скажи, пожалуйста, почему это ты решила, что винтовка принадлежит мне. — последнее Джеймс говорил, разделяя, как заканчивают сказку для маленьких детей. Страшную сказку, после которой никто и никогда больше не уснет.
Кэролин выкрали вместе с хорошими отмазками и мыслящей частью, осталась только любимая отцом дурочка-шестилетка Ми, которая, разумеется, не могла объяснить ни пропажу элитного шоколада, ни разбитую вазу, в которой он лежал, ни причину, по которой решила, что какая-то левая винтовка принадлежала Зимнему Солдату, а не кому-то еще. Язык с перерывами выдавал мямлящие звуки:
— Потому что… ты… говорил так, будто… она твоя? Вот и все. — Она посмотрела на собственное плечо, где металлические пальцы аккуратно чертили круги чуть выше лопатки, и быстро переметнула требовательный взгляд на Зимнего.
— Ты мне врешь, — пояснил он, — а значит я могу не соблюдать условия.
И уставился на нее своими зрачками с плещущимся на дне опасным обещанием. Водил рукой, которую Кэролин боялась трогать, и смотрел, как страх перемешивается со стухшей надеждой, неприязнью, злостью. Он не наслаждался этим, что было заметно, но наблюдал, как смотрят с высокого окна на драку двух котов: бесстрастно, будто от скуки. Будто Кэролин была логической игрушкой, которую ему всунули во время длительной поездки, чтобы не мешал.
Рука перебралась выше, почти под надпись. Провела по коже неполный круг…
Прямо из точки касания выстрелило обжигающе и неостановимо, развернулось посреди пустоты грудной клетки, вмазало энергией по каждой мышце, вышвырнуло из нее хрупкого пойманного на шалости ребенка. Эйми сделала раньше, чем подумала — махнула рукой, сбрасывая ладонь Солдата со своего плеча, и снова дернула запястье, придвигая себя так близко, будто схватила Баки за грудки:
— Думай, Джеймс. — фраза скатилась с языка, смазанная маслом, и, шипя, разлетелась по комнате, — Если я что-то не говорю, значит у этого есть причины. Даже опираясь на столь полюбившийся тебе закон, ты, как взрослый человек, должен суметь сделать выводы и понять, что болтливых темных нет, потому что болтливые темные долго не живут. С нами разбираются. Хочешь? Ты тоже, раз темный, разберись прямо сейчас. Убей. Давай, покажи хвалёную принадлежность. Как бы ты не извернулся, это будет гораздо милосерднее, чем то, что сделают со мной другие. — горячий шепот кипел, лопаясь под бесстрастным взглядом Барнса, и Эйми не могла понять, проняло ли его, да это было и не важно. — Я выгляжу трусливой, когда шарахаюсь от тебя, но угадай почему я это делаю? Почему у меня нет к тебе вопросов? Почему я знать тебя не желаю? Угадай. Может тогда поймешь, почему я пошла в темные, и почему ты к нам даже при всем желании никогда не попадешь. Вот тебе бесплатный совет: уж лучше верь целиком, чем сомневайся на половину, пока не стал жалким подобием тех, кто вопит о своем участии, выматывая права и свободы, но ни черта при этом не делая. Мы таких не любим. Закон темных для темных, а не для тех, кто примазывается. У нас нет понятия полиции, Джеймс, но это не значит, что существует самосуд. Мы не звери, как ты привык считать, не сеем насилие и не стремимся к уничтожению. Закон даже не закон, негласное правило, позволяющее давить крыс, которой я никогда не стану, и то, о чем ты заливаешься соловьем, требуя сатисфакции, никак к подобному не относится. Если собираешься мне что-то сделать, то делай от своего имени, а не от нашего.
В ее глазах горел знакомый блеск, и Джеймс ждал, когда же она сорвётся с темы и уйдет на личности, но Эйми молчала, не отдаляясь, тяжело выдыхала воздух и смотрела на него выжидающе, вытягивая какое-нибудь действие, которое подтвердило бы ее слова, свалило ситуацию или в одну, или в другую сторону.
Она стояла совсем близко, а ее рука все еще лежала у него под майкой, и это было почти волнующе, если бы Эйми только что не окончила свою пламенную речь в защиту темных. Джеймс подумал, что такая она нравиться ему больше: злая, беспринципная и отчаянная, горячо отстаивающая свое, а не кидающаяся на ерунду, как дворовая собака — он снова слышал в ее словах искренность и, не без сожаления, отметил, что смысловая направленность явно не за него. Много бы он отдал за то, чтобы темные, как явление, сгинули, прихватив с собой Гидру, с которой решили спутаться.
— Я собираюсь узнать, что ты делала посреди ночи под моей одеждой. — медленно проговорил он, — Спрашиваю от своего имени, а не от сообщества темных. Хочешь, можешь ответить сначала на вопрос про винтовку. Про шифровку мне уже все ясно.
— Ничего тебе не ясно, — огрызнулась Эйми, — Это не здание и уж тем более не сраная бумажка, и ни тебе, ни Мстителям, ни всей остальной своре, никогда не узнать про что именно я говорила. Мои соболезнования на этот счет, — последнее она почти выплюнула, и оттолкнулась так, что Джеймсу пришлось ее подлавливать, чтобы дело не кончилось растяжением.
Гнев — вполне ожидаемая реакция на используемые катализаторы, Баки ожидал такого, но думал будет легче. Эйми и до этого говорила много гадостей, но одно дело слушать опостылевшие оскорбления, которые сопровождали большую часть его службы, и, совсем другое, нечто лишенное теоретики и нравоучений, направленное жестко на него и на ситуацию. Послание от темных, устами одного из… агентов темных? Учитывая последние известия, Зимний мог ее так называть уже не боясь ошибиться. Все-таки у него отобрали Джонс — Гидра или темные, не важно — и сейчас она оставалась совершенно недосягаемой. Угрожающее послание: возвращать не собираемся.
— Ты так и не ответи…
Под светлыми ресницами засветилось нечто неуправляемое:
— Я искала надпись, чтобы раз и навсегда покончить с этим. Оставить только пустые строчки, каковыми они и являются. Если вдруг решишь сказать мне, что я не имею права, то вспомни, что сделал при нашей первой встрече и помолчи.
Она говорила яростно, напряженно, выбирая каждое слово, отсекая матные хвосты и добавления, но звуки все равно, как заговоренные, соскальзывали в пространство между ними, затирая желание молчать. И в ту же секунду ей захотелось затолкать эти слова обратно себе в глотку.
— Узнал получше? — рыкнула Кэролин, едва отдавая себе отчет и снова вырывая руку, — Отпусти!
Кожа от локтя до запястья натянулась и побелела в местах, уходящих под хватку Зимнего, мышцы заныли, протестуя неестественному способу растяжения, Эйми другой ладонью уперлась ему в грудь, усугубляя неприятные ощущения, но не сдвигаясь ни на миллиметр. Вспыхнувшие эмоции бесновались внутри, требуя выхода, и Кэролин сомкнула зубы, не выпуская больше ни звука. Джеймс обманул — она рассказала, что просил, он не отпускал. Он не делал ничего, чтобы помочь ей или помешать. Просто смотрел.
Эйми ударила по удерживающей руке кулаком. Слишком слабо.
— Ты обещал отпустить! — внутри чадило подозрение, что он подловил ее на недосказанности и ждет истинную причину ночного покушения. По костяшкам разбежалась боль, от которой захотелось зажмуриться, прижать ранки к животу и плакать, но она замахнулась снова. Джеймс перехватил второе запястье за миг до удара.
— Я обещал, что вопросы будут легкими, и что все сказанное никогда не будет использовано против тебя. Я не обещал отпускать.
— И что теперь!? Умрем от истощения?
— Вероятно, да, если ты продолжишь упрямиться. Но чем быстрее начнем, тем быстрее закончим. Раз ты утверждаешь, что никто не догадается, где ты видела шифровку, значит, у нас осталось еще два нерешенных вопроса, а не один.
Он требовал. Все еще требовал ответов, и от этого у горла с новой силой заклокотала злость. В эмоциях случился очередной перегиб, ей захотелось досадить ему, чтобы он почувствовал все то же, что и она. Ей показалось, что она знает прекрасную мишень.
— Да? — лицо Эйми исказило искусственное удивление, она пожала плечами, будто была совершенно не против, — Хорошо, — голос зазвучал нарочито беспечно, — Хорошо, Джеймс, все время мира твоё! Мне не жалко. Только я, наверное, в отличие от тебя, проведу его с пользой, — она схватила сбоку стул, подставляя его себе под ноги, и взобралась на него в один шаг, — возражаешь ты или нет, спрашивать не буду, потому что мне плевать.
Запястье сразу заныло, указывая на то, что это самая неудобная из всех принимаемых ею поз, но Кэролин была слишком занята, зализывая кипящее бешенство, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Она возвышалась над Барнсом на пол головы и испытывала мстительное предвкушение, готовясь одержать блистательную победу.
Джеймс не выказал своей растерянности, принимая эти выходки совершенно спокойно, до того момента, пока холодная ладонь Кэролин не потянулась к его плечам, норовя забраться под натянутую ткань. Тогда до него дошло, что она задумала, и девушка оказалась на полу раньше, чем успела это понять. Стул встретился с ногой Зимнего и с противным звуком отодвинулся за пределы досягаемости. Вторая рука Кэролин была заведена за спину и крепко прижата к лопаткам, ее бок стукнулся о его торс, образуя между ними треугольник пустоты, инерция ненадолго подтащила ее к Солдату почти впритирку, и, отступая, девушка едва не вскрикнула от резкого натяжения, стрельнувшего в обе стороны от локтя. Пришлось остаться там, где есть. Она глубоко вздохнула, раздувая грудную клетку, прежде чем, оборвав взгляд исподлобья, перенести вес на пальцы, лежащие на каменных мышцах, и, игнорируя боль и здравый смысл, встать на носочки, заглядывая под ткань, отошедшую из-за ее запястья. Без рук было сложно. Под языком заныло от просочившейся горечи.
Думаешь победил, Джеймс Бьюкенен Барнс? Эйми сжала за своей спиной кулак, даже не заикаясь об отступлении.
Она повернула голову, ткнулась в него носом, подтягиваясь вплотную, и, прикусив шов, потянула на себя, чтобы рассмотреть левую половину от груди до плеча. Проверять надпись можно не только руками, и, если понадобиться, она была готова сделать это даже языком, но не понадобилось — там тоже не оказалось надписи.
Но она заметила, как вздрогнул Барнс.
Она услышала мелкий, обрывистый вдох, увидела, как дернулась мышцы, по которым пробежали тени.
Она, разумеется, почувствовала, как, цепляя футболку, провела сухими губами по его коже. Секунда. Миг. Но Джеймс тоже почувствовал.
Эйми оттащили в сторону на полшага, но она назло не отпускала ткань, глядя на него снизу-вверх пристально и пронзительно. Так значит это работает в обе стороны, да? Сердце забилось почти ликующе.
Солдат отодвинул ее дальше, и нитки под зубами угрожающе затрещали.
— Кэролин…
— Не отпущу, пока ты не отпустишь, — это прозвучало так глупо, будто она кого-то шепеляво передразнивала. Идея, что ему тоже может не нравиться, когда его трогают без спроса, открывала великие возможности, и, пускай момент разбился, не произведя достаточно угрожающего эффекта, Эйми все равно осталась довольна. Ей стало так смешно от того, как Зимний заскользил взглядом в поисках выхода из ситуации, что все накопившееся раздражение пропиталось этим чувством насквозь, деформируясь в неподдельно детское веселье. Она почти улыбнулась. Почти выдавила из себя смешок.
Но чувство налетело на один камень, другой, и Эйми вспомнила, почему тут находится, что происходит, зачем она это сделала. Вся ее радостность мигом покрылась тухлой коркой. Она приняла эту вспышку едва ли не как смертный приговор, вещающий: «скоро нервы совсем сдадут, и ты проиграешь». Ликование по-джентельменски уступило свое место дурным предчувствиям.
Баки заметил, как остекленел ее взгляд, но не оставил себе времени задуматься над этим. Оказавшись куда ближе необходимого, он, склоняясь, задел ее щеку и, хватаясь зубами за шов и отбирая его, скосил глаза в сторону, приглядывая за Кэролин. Это был совсем не тот жест, который ожидаешь от взрослого состоявшегося человека, прожившего несколько больше, чем сотню лет. Зубы у нее разомкнулись от удивления и ткань, не ощущая никаких препятствий, скатилась с нижней губы. Сработало.
Она увидела брешь, через которую думала пробраться сквозь его оборону. Он без колебаний пресёк это на корню. Возможно, на этот раз ему понравилось. Возможно, в глазах Эйми было написано слишком много — не она должна была сгорать от смущения и неудачи, не она понимать, что недооценила. Под ногами перестал крениться пол, руки Джеймса ощутились по-прежнему остро, прошло не больше пяти секунд. Короткая заминка. Время, за которое можно сделать одно движение в медленном танце.
Барнс все еще следил за ее эмоциями. Кэролин поняла, что Джеймс готов повышать накал до тех пор, пока это не станет невыносимо. Собственные кости почувствовались каменными глыбами.
— Я ничего тебе не скажу, — должно было звучать уверенно. Должно было.
Бетонка, теракт, новый закон… Джанго убьет ее. Лео убьет. Любой из банды поступит также. Никто не заступиться. Она будет молчать.
— Конечно, — снисходительно, нежно и многообещающе.
— И… все равно активирую надпись.
— Конечно, — еще один почти любовный взгляд.
— Конечно, — передразнила она. Глупо-глупо-глупо, ребячески, бессильно.
— Конечно, — спокойно повторил он, а потом подошел совсем близко, склонился к ее макушке и спросил вкрадчиво: — Я расстрою тебя, если не отпущу, или обрадую? — Джеймс отодвинулся, его пальцы совсем расслабились, — У тебя ведь на мой счет все равно были свои представления.
Эйми распластала язык по нёбу, пытаясь сглотнуть, но во рту было сухо и шершаво. Барнс продолжал:
— Как много у тебя знакомых, на которых ты кричала спустя пять дней с первой встречи?
Она опустила взгляд, пытаясь проверить, удастся ли вывернуть обратно руку.
— Много ли тех, кого ты пыталась ударить?
Джеймс сопроводил ее легкое движение, не мешая, и Эйми отчего-то не осмелилась вырваться из его захвата.
— Я сказал тебе: «я не причиню вреда» — и ты не услышала. Я ни разу не заявлял на тебя абсолютных прав, но ты обвиняешь меня в этом. Не кажется ли тебе, что не будь надписи, то ты бы никогда не заговорила со мной в таком тоне, боялась бы не так сильно, не пыталась бы нападать?
— Не было бы надписей, не было бы проблем, — заученные наизусть слова. Прописные истины.
— Но они есть. И как ты думаешь, зачем?
— Углубимся в теорию? — ей стало неприятно от своей же вялой остроты, — Давай я просто дам тебе пару книжек, а ты прочитаешь сам.
— Мне интересно знать твое мнение. Ты много раз говорила, что их не надо слушать, что они ничего не определяют, но в таком случае каким образом имя отзывается на имя, причем не на всяком человеке. Они есть, они работают. Зачем?
Эйми слишком редко думала в этом направлении, занятая вопросами личной свободы. У нее не было ответа.
— Чтобы вычислять потенциальных идиотов? — без тени яда или желчи, просто предположение, — Неизвестно по какой причине существующие буквы не должны командовать жизнью разумного человека.
— Но тобой они командуют, — Джеймс провел живой рукой по ее предплечью, скатываясь ниже, — Ты сбежала из города, закрылась в глуши, относишься ко мне, как к врагу лишь потому что на твоей шее надпись. Это разве не обратная сторона бездумного следования?
Баки отпустил ее, отходя на шаг, и убрал руки за спину, будто говоря, что она может не бояться пошевелиться.
— Я не желаю тебе зла, Эйми. Мне нужно знать, кто забрал винтовку, потому что этот человек может оказаться связан с очень нехорошими людьми. Я спрашиваю про шифровку, не потому что хочу раскопать что-то на темных. Если выяснится, что они хоть как-то соприкасаются, поверь, первый удар придется в противоположную сторону от твоих друзей.
Она прижимала сжатую в кулак руку к ребрам, а вторую все никак не могла вытащить из-за спины, ее как приклеило. Приморозило, точнее. Никто не знал откуда взялась Бетонка, почти никто не разгадывал происхождение дурацких картинок, после того, как Джанго нарыл на это всю возможную информацию. Эйми свято верила, что Бетонка — привет из довоенных лет. Чудо архитектуры. Но чертеж… в туннелях не было света, он не нужен. Не имел никакого отношения.
— Может ты и прав, — она не знала откуда под кожей ощущение изморози. Губы прошептали беззвучно и невидимо: — да какая разница.
Застарелая истина — в элитарные круги Джанго сложно попасть и невозможно оттуда выбраться. И Эйми думала, что лучше быть пуганным, чем мертвым.
Эйми не видела, как Джеймс, вытащив телефон из-за спины, быстро настрочил коротенькое сообщение. Её слегка пришибло новыми фактами, неприятными и неудобоваримыми. Рука в конце концов отлепилась от лопатки, и кипение в крови, сбитое словами и действиями Зимнего, заметно поостыло. Щеки, не выдающие румянца, начало печь. Пришло осознание, что эта ужасная сцена закончилась.
Она попробовала оборвать с Барнсом последнюю связь, сделать так, чтобы больше ничто не могло доказать, что они истинная пара. Кэролин знала семнадцать человек, которых за такое избили. Один из них умер в больнице, три больше никогда не смогут жить как прежде. Зимний Солдат — убийца со стажем — подержал ее за руки, узнал биографию дедушки, выслушал ругань и отпустил.
Отпустил. Она полезла к нему спящему, чтобы украсть то последнее, на что он мог надеяться, активировать надпись без спроса, залезть в самое личное, что только есть у человека.
Отпустил.
Сердце свернулось в комок, пуская бьющуюся резь по телу. Прошло несколько минут, но он не бросился на нее, не ударил и больше ничего не сказал. Джеймс оказался чертовски прав. Она к нему очень несправедлива.
Эйми мерзла, как мерзнет всякий, выходящий из глубокой проруби, и тянулась хоть куда-нибудь, ощущая отступающую опасность. Под руки попалась неполная кастрюлька с вмятиной у края, и она заставила себя переключиться на грызущий голод. Она не должна была думать о Барнсе в таком ключе, иначе… нет, это дорога в один конец. Нельзя входить в положение тех, кто не входит в твое. Она расчувствуется и придумает причину, по которой должна помочь, вписаться, потерпеть, а потом провалится. Как это было с Паркером. Нет, нельзя, все говорят нельзя, все темные. Может Зимний и не жестокий беспринципный убийца, каким она его себе рисовала, может он заботливей, чем хотелось бы, и терпеливей, чем можно было предполагать, но это ничего не меняет. Она любит Джима, который… который… врет? Джеймс тоже врет, это ничего… боже, это одинаково плохо, почему ложь Зимнего ощущается, как что-то непозволительное, а у Джима как то, что при желании можно простить?
Эйми сжала зубы, подтягивая к животу звякнувшую кастрюлю, и почувствовала, как железобетонная уверенность запускает свои длинные отростки в каждую клеточку напряженного тела. Она спросила:
— Ты будешь есть? — надеясь, что, подменив один вопрос другим, сумеет успокоится, неумело делая вид, будто ничего не было и не будет.
— Да, у нас есть еще… — Баки внимательно на нее посмотрел, и, подумав, подобрал менее точное слово, — птица. Я поймал, пока ты…
— Давай тогда ты поешь после меня, когда я уйду на крыльцо? — слова вышли дерганными и быстрыми, такими же, как и ее движения, когда она попробовала впихнуть кастрюлю в подтопок. Барнс, перетянувшись, поправил, чтобы угли не высыпались на деревянный пол, и Эйми ему ничего не сказала, несмотря на то, что он буквально дышал ей в затылок. Ей хотелось убежать от него подальше почти также, как взять за плечи, тряхнуть и спросить, какого черта?
Тишина сопроводила ее быстрый ужин и торопливое натягивание верхней одежды. Она чувствовала легкую слабость и подступающую тошноту, но не могла точно сказать в чем причина: в однодневной голодовке или в мучительном молчании, которое Баки одним своим присутствием умудрился заполонить душащей недосказанностью. Ей катастрофически сильно захотелось говорить, и она пожалела, что отделалась легким испугом. Один синяк, и Джеймс Барнс навсегда бы исчез из списка ее сожалений. Она много просила? Просила ли?
Пачка сигарет влетела в руку сразу после свежей футболки и блистера с обезболивающим. Питер написал ей целую простыню сообщений, на которую Эйми взглянула только мельком, печатая короткую инструкцию к счастью, которое у нее не удалось, и пообещала себе, что найдет более подходящего собеседника, нежели Барнс. После отправки она сразу удалила сообщение и попросила о том же Питера.
На подходе к терраске, в которой Эйми хотела снять перепачканную водолазку, ее сложило пополам от резкого приступа тошноты, но организм пожадничал, оставив при себе отмоченную в кипятке грибную лапшу. Пара ужасных, непривычно болезненных секунд, испугали ее настолько, что даже собственные руки показались чужими и угловатыми. Она, покачиваясь, вышла на крыльцо, упала на доски и засунула в рот две таблетки, надеясь, что это хоть как-нибудь поможет. Ее снова сложило пополам, желудок отдался резью. Длительное бездействие, плохая еда на голодный желудок, стресс, общая слабость, ушиб, мешающий дышать — Эйми перечислила, чтобы объяснить себе, что она не умирает. Ей было свойственно иногда преувеличивать возможные последствия. И одна единственная тревога не могла входить в пантеон преувеличений: если это не исправить в ближайшее время, то Кэролин просто провалит «великое шоу» Джанго, свалиться от слабости на середине. Джанго не простит. Все окажется зря.
Эйми глухо втянула воздух, опираясь головой о деревянное укрепление, и провела взглядом по притоптанной траве. Холодные ступени крыльца впивались в бедра, на языке гулял синтетический грибной привкус. Она отвлекалась от тошноты, набирая ответы на сообщения, но все еще чувствуя, как на нее давит камень вины и ожидания.
Мисс Бармон? «Нет, не появлюсь в ближайший месяц». Нед. «Да, смотрела этот сериал, но какое он имеет отношение к ситуации Паркера?» Бабушка Роза. «Да, все в порядке, тут тепло». Питер. Хочет полезть под Бетонку. Дурак, но пусть лезет. Сама не лучше, значит нечего указывать. Главное трезвый и, получается, уже здоровый. Эйми, удушенная предыдущими сообщениями, ответила ему сухо и скомкано: «будь осторожен».
Над деревьями светлело прозрачное небо. Ледяной осенний воздух тоже чем-то пах — тем, что она не хотела чувствовать — но не так сильно, как воздух в доме. Еда быстрого приготовления могла использоваться, как химическое оружие, но травила бы хуже, чем поведение Зимнего. Эйми зачитала сообщения Питера до дыр, понимая, какая же она доверчивая дура. Сзади тихо скрипнула дверь.
Доски слегка прогнулись, и Кэролин почувствовала, как рядом опустился Барнс:
— Тебе надо поесть чего-нибудь нормального, — сказал так, будто ничего и не было. Снова. И этот привкус недосказанности, и все еще жгучее ощущение чужой кожи, и металлический край, коснувшийся кончиков пальцев. Он сжимал что-то в кулаке, перебирая пальцами, и редкие блики метались по металлическим пластинам, напоминая о том, как все начиналось.
Эйми пробормотала:
— Отстань, — надеясь на то, что он не станет упоминать, что именно ей нужно поесть. Надеясь на то, что он одумался и пришел разобраться. Ее слегка повело от одного намека, и, чтобы не свалиться, пришлось подумать о чем-нибудь другом. По иронии, это оказалась еще одна наименее желательная мысль, пальцы коснулись растревоженных ранок почти случайно, но с умыслом.
Зимний немного склонился вперед, и, когда она начала надеяться на то, что он послушается и уйдет, или встанет, чтобы сдернуть ее с места, приподнять и кинуть о стену, как он когда-то давно делал с полицейскими из новостных сводок, Джеймс умудрился раскрыть рот и все испортить:
— Шифровка принадлежит серьезным людям, я не могу позволить тебе ввязываться в эту историю, — негромко, без угрозы, заботливо. Заботливо, черт его!
— Еще откровения? — Кэролин скривилась, пряча за этим подступившие слезы, — Меня сейчас стошнит.
Ей было действительно плохо. Нервное и эмоциональное истощение вытянули все силы, вода неприятно стояла у горла, перемешанная с острыми приправами, и все, чего ей по сути хотелось — это материализоваться в квартире Куинса, напрочь забыв про то, что когда-то существовал какой-то Джеймс, какой-то Джим, какой-то Паркер… ей показалось, что все проблемы в жизни устраивают особи мужского пола, но потом она вспомнила, что лезть к спящему Барнсу ей нашептала собственная умность, а не чье-либо непосредственное вмешательство. Можно, конечно сказать, что Джеймс вызывающе лежал, но тогда и она в коридоре башни просто вызывающе стояла.
Баки чуть развернулся к ней, касаясь коленом краешка куртки:
— Тебя тошнит не от этого. Осталась еще половина погретой утки, и если ты…
Эйми прижала руку к занывшему животу и, вжимаясь в холодное дерево стены, взмолилась:
— Замолчи, — в мгновение ока мир превратился в одно единственное неприятное ощущение, — замолчи пожалуйста, боже, ничего не говори мне про свою еду. Тем более про уток.
Джеймс посмотрел на нее слегка искоса и решил закрыть тему. По его мнению, в тех условиях, что они оказались, привередничать не приходилось, и отказываться от нормальной еды в пользу ее слабых аналогов, все равно что консервировать себя заживо. Взгляд свалился на пиликнувший телефон, Эйми почти сразу отвернула экран вниз.
Были поводы отвечать Питеру неохотно — дурное настроение, тошнота, общая вялость — но особняком стоял самый примитивный: гонца, доставившего плохие новости, при дворе не жалуют. С такими вестями, что принес Паркер, его бы просто повесили. Эйми обошлась тихой грустью, потому что накатившее эмоциональное истощение не позволило расщедриться на большее. Ей вообще-то хотелось упасть на кого-нибудь, нажаловаться, чтобы тот, на кого она упала, сказал, что, да, Джим сволочь последняя, трус, делает какие-то махинации за ее спиной, не уважает их дружбу, продал свой зад и всякое подобное — потому что сама Кэролин постоянно придумывала, что это какое-то недоразумение и все совсем не так, Джим любит ее и он не хотел… он любит. На душе было так паршиво, будто кто-то умер. Она посмотрела на Джеймса, не веря, что меньше часа назад яростно шипела ему в лицо заповеди темных.
Зимний Солдат — единственный человек на десятки миль вокруг. Подступившие слезы высохли, а свежее осознание засело червоточиной в пораненной душе.
— Не хотелось бы мне… — Эйми вздрогнула от собственного голоса, понимая, что слова проплыли мимо критического центра. Джеймс обратил на нее все свое внимание, и оборвать на полуслове не получилось. Она испугалась того, что могло вылететь из нее по невнимательности, и, продолжая с прерванного, полностью переменила смысл: -… услышать от кого-нибудь такое, но я скажу. Мне тебя жалко. Ты так свято веришь во все это, терпишь меня… — звук слегка осел, и девушка пожалела, что не способна говорить громче и убедительней, — может хватит делать вид, что ничего не происходит? Давай признаем, мы с тобой ужасные сожители.
Баки хмыкнул, растягивая между пальцев небольшой браслет:
— У меня были и похуже.
— Ты будто гордишься, — Джеймс посмотрел на нее совсем иначе, и Эйми с легкостью определила, что дело в добродушном тоне, которым она это произнесла. Ей очень захотелось заткнуть свой рот хоть чем-нибудь, но от мыслей о сигаретном дыме стало тошно. Она не поняла, как на губы наползла жалкая улыбка: — Мне слишком плохо, чтобы продолжать скандалить. Дай пару часиков, и я уйду на следующий круг.
Жалко — вот это слово, вот как она себя чувствовала. Ироничность — первый признак того, что ее скоро окончательно развезет, и это будет то еще зрелище. В душе зародился страх, мгновенно вытесненный утверждением: пускай развозит. Пустое изумление заполнило ее потерянный взгляд.
— Будет что-то новое? После последнего нормального разговора ты объявила молчаливое противодействие.
Да что с ней происходит? Нашла у кого искать утешения.
— Это не было противодействие, — выдохнула Кэролин, запуская разгорячившуюся руку во влажные заросли травы, и не понимая, почему эмоциональный фон стал настолько слабым: — это вообще тебя никак не касалось. И... и то, что я говорила позавчера тоже. Это вышло нечаянно. Обычно я не кидаюсь на людей, тебе просто повезло... Тут много домов. Пустых. Я могу куда-нибудь уйти, чтобы нам было удобнее.
Джеймс не стал говорить ничего очевидного, и Эйми, устав от тишины и подступающих слов, оперлась спиной на балку, поворачиваясь к собеседнику всем корпусом, и сказала:
— Ты ведь на самом деле тоже врешь мне не только про чертеж. — это было до странного просто сказать. Она неосознанно отметила открытую позу и мягкую одежду, скрывающую опасную мощь его мышц, от которых веяло смертоносностью, но, как оказалось, совсем не в ее сторону. Идея того, что Джеймс может швырнуть ее о стенку показалась такой же абсурдной, как и то, что он попытается сломать ей руку. Или убить. Или сделать еще что-нибудь ужасное.
Баки бросил на неё взгляд сквозь прозрачную полутьму, и Эйми подумала, что он выглядит чертовски уместно на фоне старых потертых досок и травяных зарослей, даже не смотря на дорогущую футболку и металлическую руку. Из его глаз куда-то подевалась наблюдательная отчужденность, найдя себе на замену аккуратную внимательность. Эйми заметила, что он все еще лохматый, будто со сна, и вдруг с поразительной ясностью осознала, что если бы застряла тут с ним, как с одним из темных, то ничто не помешало бы ей излить душу. Она бы сразу приняла его за своего и даже сыграла с Зимним в какую-нибудь «правду или действие» или в карты на раздевание…
Пауза стала такой пронзительной, что Кэролин подумала, будто сказала последние вслух. Может это даже показалось ей забавным, если бы под пальцами не заскользил пластмассовый корпус телефона, а в голове не вертелись однотипные гнетущие мысли. Через тишину пришлось перешагивать, перед этим хорошенько перетряхнув содержимое черепной коробки, чтобы найти нить разговора и не споткнуться о наболевшее. Она продолжила:
— Государственные тайны, разоблачения темных, которыми вы занимаетесь, и всякие, — Эйми запнулась, — всякие задания там. Ничего не рассказываешь. Если бы я попросила тебя выболтать мне какие-нибудь правительственные секреты, сказав, что мне очень надо и тебе за это ничего от моих друзей не будет, ты бы рассказал?
Зимний не понимал ее выражение лица: пытливое, но бледное и настолько забитое, что в пору вызывать бригаду медицинской помощи. Он очень хотел нащупать ее пульс — спокойна ли или боится. Дразнит его или и вправду хочет что-то узнать. Ей действительно так плохо или просто устала? Он поправил рукав куртки, зная, к чему приведет его ответ, но врать не стал:
— Если я что-нибудь тебе расскажу, а потом окажется, что это куда-то просочилось, пострадаем мы оба, даже если не будем к этому причастны.
Опуская глаза вниз, Эйми не нашла сил на самую фальшивую улыбку.
— Вот видишь. Такая же ситуация. Просто найди себе другого темного и прижми к стенке, вы ведь только этим и занимаетесь.
— И будто он знает столько же, сколько и ты. Я посмотрю? — он кивнул на кисть, с которой Эйми стирала алую полосу, и дождавшись вымученного разрешения, аккуратно взял живой рукой, принимаясь рассматривать повреждение, — Большинство людей, которых мы ловим, не знают ничего или знают так мало, что стыдно записывать в рапорт.
Эйми сама не поняла зачем пошла на уступки, отдавая свою руку под внимательный серый взгляд, но гудящая масса внутри чуть успокоилась, говоря: «ты не такая уж плохая». Не такая уж плохая, но при этом недостаточно хороша для правды. Джеймс говорил:
— Они продают ленты, переправляют партии, устраивают какие-то собрания, но все это, как бы тебе сказать… детские игры, — она дернула пальцами, когда кожа натянулась чуть сильней, и поморщилась. Детские игры. Она бы это так не назвала. Барнс подобрался вплотную к костяшкам: — Я узнал про закон молчания и саморазрешения у одного парня, когда был под прикрытием, и, знаешь, до этого никто из темных о таком не заикался. И миссия над которой я тогда работал была совсем не по этому профилю, и парень этот оказался незаурядной личностью, и странная связь, показавшаяся тогда случайной, слишком сильно беспокоила позже. Потом нашлась еще парочка похожих ребят, и я честно не знаю почему предоставленная по ним информация до сих пор пылится на полке. Есть темные избранные и темные обыватели. Они, как и ты, из первой категории.
Он говорил слишком честно, но избранные… Эйми никогда так себя не называла. Она фыркнула, и от этого перед глазами сверкнула белая вспышка. Надо же, Кэролин даже не заметила, что засыпает.
— Я сказал что-то не то? — Эйми приоткрыла глаз, стреляя в Джеймса тусклым взглядом, и тут же закрыла обратно.
— Избранные. Будто на нас свалилась длань господня, — пояснила она, едва ли беспокоясь о том, что говорит. Джим, Джим, Джим… зачем он? Они же всегда были… никаких секретов, доверие, так почему? Потому что перестали встречаться? Но разве не грош цена тогда таким отношениям?
Барнс повернул руку боком, разглядывая косые царапины:
— А разве не так?
— Мы с ребятами были в сложной ситуации, — забубнила Эйми, — хотели обезопасить себя любыми способами и, если повезет докопаться до правды. Дж… — она передумала называть имя, — мой друг преуспел в этом больше остальных, так что, когда люди искали и натыкались на него, то за неимением лучшего оседали поблизости, знакомились друг с другом, вливались. Ты вот это все рассказал так таинственно: «парочка похожих ребят» — все дела. Арчи и Вилбрен, полагаю? А первый — Декстер? Тоже мне повод строить заговор, обычные люди. Ну, сказали про закон, подумаешь, это же не тайна о семи ключах. И к тому же, а то вы бы сами не догадались: не разбалтывай, а то получишь — работает даже в случае школьных потасовок.
— Прежде, чем они сказали хоть что-то, прошло больше месяца.
— Да, я слышала. А потом их выпустили под залог, не получив и капли выгоды. Браво, очень профессионально, — Эйми звучала глухо и сонно, завалившись на спину под удобным углом и не чувствуя тошноты за легкими тянущими ощущениями, которые появлялись всякий раз, когда Зимний передвигал пальцы по тыльной стороне ладони. Хотелось забыться.
Джеймс криво улыбнулся, в который раз рассматривая самую разодранную костяшку. Ему тоже было непонятно, почему выпустили наиболее осведомленных о происходящем людей в то время, как некоторых темных задерживали более чем на полгода при банальном наличии нового образца лент, который можно купить, даже не зная, как зовут дилера. Это было странно, но руководство не отчитывалось. Пару раз заикнулись, что за ними пристально следят, но что-то Джеймс нигде не видел по этому делу ни одного отчета.
— И где сейчас они?
— Парни? Декстер разбился на машине. Арчи, вроде, переехал то ли в Испанию, то ли в Амстердам. Вилбрен… точно не помню, вроде махнул на дикие пляжи или просто поближе к пристаням. Он всегда хотел себе бар у моря, — ее кисть неожиданно извернулась, неудобно хватая Зимнего поперек ладони, — Джеймс.
Она больше не засыпала, глаза отливали дикой зеленью и ловили блики голубеющего неба. Влажная рука не сумела удержать его, несмотря на абсолютную неподвижность, и соскользнула на большой палец, цепляясь в таком беспомощном жесте, что Баки подумал, будто переборщил и его «добрая беседа» получила справедливую оценку, распознанная, как еще одно нападение. Ему показалось, что Эйми попросит его прекратить. Не мучать. Она дышала с перебоями и блестела лихорадочным взглядом:
— Есть шесть человек, которые никак не могут встретиться в один момент. Я это точно знаю, но мне сказали, что они встретились. Сказал человек, которому незачем врать, и к тому же по некоторым фразам, которые он стал использовать видно, что он встречался с ними. Два из них ненавидят друг друга настолько, что однажды дрались до полусмерти, третий существует в компании чисто номинально, четвертый, убил бы троих до этого, лишь бы они не подобрались к пятому, и шестой никогда не попал бы в компанию этих людей, если бы пятый не собрал бы их всех вместе.
Джеймс успел вчувствоваться в ритм ее речи, пока выстраивал в голове цепь ситуаций, но Эйми замолчала. Он дал ей время. Много времени.
— Представь, что есть седьмой человек, который знает все про шестерых. Его ненавидит четвертый, первый и второй относятся, как к другу, третий почти не знает, а шестой обладает взаимным доверием. Пятый никогда ему не врал, но при этом сказал, что никакой встречи не было. А еще он чисто физически не мог всех их собрать. Но я знаю, что она была. Они встретились. Как, со стороны седьмого, так могло получиться?
«Седьмая — Кэролин» — подумал Джеймс, и ему захотелось расстегнуть на ее шее ленту, чтобы она сумела дышать спокойнее, — «первый, второй и третий — темные. Четвёртый не из них. Шестой — темный. Пятый… надо узнать кто это». Он неотрывно смотрел в немигающие глаза, гадая, выдаст себя Эйми или сумеет притвориться:
— Седьмого обманывали с самого начала, — сказал он коротко.
Эйми уронила взгляд, и ей показалось, что боль сползла с пораненных мест под солнечное сплетение, чтобы в сто крат усилить ее мучения. Ощутилось, как удар в самое больное место. На крепко сжатом телефоне заело кнопку блокировки и экран не гас, высвечивая уведомление. Все-таки ей надо было искать другого собеседника.
— Скажешь мне имя пятого? — Джеймс подобрался так, чтобы пальцы легли другую сторону ее ладони. Теперь держал он, а не она.
Экран не гас. Из-за стен раздался дикий нездоровый скрип.
Одно непрочитанное от: Джим.
Не Питер, как она подумала.
Глубоко внутри дома простонали доски, пуская вибрацию по окнам, и хрустнув, как засохшее печенье, во все стороны разлетелось грохнувшее эхо. Послышался звон стекла и гулкий влажный звук. Зимний давно стоял на ногах за спиной Кэролин, всматриваясь в черноту коридора и сжимая бионикой дверной косяк.
«Увидимся на шоу. Я знаю, как убрать надпись»
Эйми ничего не слышала, не чувствовала, не осознавала.
«Удалить сообщение?» — удалить.
