Между тем

      Было очень похоже на то, что Эйми поместили в коробку с реалистично прорисованными пейзажами. Она протягивала руку, касалась картонных стен пальцами, прорывала их и удивлялась: ненастоящее? Как же так…       Всю жизнь она росла в мире, где для нее не было хорошего выхода. Она могла стать порядочной девушкой с наклеенной улыбкой и ненавистным мужем, могла бежать от этого без оглядки, могла вооружится копьем справедливости и отправиться крушить мировые устои во имя себя, своих друзей и всякого, кто не видит другого выхода, могла убить соулмейта, могла влюбиться в него. Могла-могла-могла. Много чего еще могла, но чтобы так просто? Чтобы разом и… и все?       С грохотом и треском проваливалась правда ее жизни. Исчезнувший из-под бока Барнс придерживал спрятанный на поясе нож. Под его кожей гуляли мышцы, он думал не было ли откровение Кэролин прощальным подарком, предшествующим встрече с припрятанными смертельными сюрпризами, и с этой мыслью углублялся в темноту. Но Эйми не замечала его ухода. Среди звона разлетевшегося стекла звучала не только музыка свободы, но еще и одно ядовитое слово:       «Ложь!» - оно способно все уничтожить, срезать на корню.       И потому вопрос: можно ли не доверять Джиму? Один-единственный вопрос, ведь лгать на такие темы Темному… Под солнечным сплетением распускались цветы, Кэролин пыталась унять их, запрятать обратно, сжимая ладонями. Но… Лгать о таком просто невозможно. Она бы не стала. Никто! – Эйми вскочила на ноги - Никто не может быть настолько жесток!       И мир без предупреждения развернулся панорамой. Новый, свежий, обожаемый каждой клеточкой ее воспрявшего тела. Дышащий ледяным ветром, холодящий росой и туманами, украшенный облетающими листьями, высоченной травой, рваными облаками и свободным (до разрыва грудной клетки свободным!) небом – Эйми влюблялась в него. Эйми вдохнуть не могла от восторга. У нее дрожали руки и подкашивались колени. Сердце стучало, как в последний раз. Ей хотелось обнять каждого знакомого, нет, каждого человека на этой планете, обнять и крикнуть: Смотрите! Вот оно! Смотрите! Неужели не видите? Свобода, счастье, справедливость! Вот! Вот они! Боже, неужели? Вот они.       Она была счастлива, настолько, что умри сейчас и даже не пожалеешь. Это было лучшее мгновение в ее жизни, и (кто бы мог подумать?) оно происходило здесь. Рядом с человеком, который для нее стал синонимом слова «несчастье», в месте, затянутом болотами, колючими кустами и острой травой. В доме, где годы изгрызли уют и дружелюбие. Она счастлива. Здесь? Невероятно. Может быть это не она? Или ей все это снится?       На пальцах с темной сеточкой крови не было написано ответов. Эйми смотрела на них, на гладкий прямоугольник телефона на ладони и чувствовала бьющееся «Не верю». Но оно не было страшным, потому что, как бы смешно ни звучало, Кэролин не верила в свое неверие. Этот мир, слишком яркий для того, чтобы быть настоящим, слишком желанный, любимый, добрый по отношению к ней, он не мог быть другим. Он всегда был таким, Джонс просто не замечала. Иначе с чего бы Зимнему терпеть ее, с чего бы террористам промахиваться, а Джанго что-то ей рассказывать… нет, нет другого объяснения. Все сходилось. Этот мир не враждебен, он любит ее. Эйми не выдержала и втянула воздух во всю грудь, потому что она тоже! Теперь она наконец-то тоже любила его!       Ей захотелось обернуться, и сказать об этом Джеймсу (всему миру! Рассказать, рассказать, рассказать!). Слова толпились на языке. Она предвкушала, как же просто теперь будет объясниться с ним, как просто… Джонс проскользила взглядом по крыльцу, поразившись отсутствию Солдата и чувствам, проснувшимся в связи с этим фактом. Наверное, долгое молчание утомило его, и он ушел в дом. Эйми расстроилась этому. Расстроилась. Удивительно, как все вокруг может перемениться от маленькой строчки букв.       Она забыла про тошноту и боль. Ей ничего не стоило взлететь по лестнице, пробраться в комнату, открыть дверь, которая вечность назад пугала ее до смерти. И, будто в насмешку над прошлыми страхами, судьба снова столкнула ее с Зимним Солдатом: на этот раз стоящим в полный рост и поймавшим ее у самого порога. Но она, забыв про кровь на пальцах, про то, что было между ними не более чем час назад, уперлась ладонями в напряженные мышцы и, отстранившись, воскликнула:       - Джеймс! – так, будто он единственный человек на всем белом свете, что мог обрадовать ее. И в ту секунду все было именно так.       Баки, открывший рот для замечания, замер, оглушенный этим восклицанием, а потом рассмотрел ее лицо – счастливое, с широкой искренней улыбкой - и вовсе забыл про то, что хотел сказать. Эйми, кажется, тоже. Она втягивала воздух, не убирая рук, комкала ладонями его футболку и вовсе не возражала против того, чтобы Джеймс удерживал ее так близко. Ей было все равно. Она была самая счастливая, просто не знала, как сказать. Как объяснить, не раскрывая тайны. Все слова за всю историю не сумели бы сделать это.       Быть может, пройди еще мгновение, Эйми нашла бы другой способ выразить свои чувства, и Джеймсу такое однозначно пришлось бы по душе, но пол под их ногами издал очередное жалобное завывание, игнорировать которое было неразумно. Зимний подхватил Кэролин, тишком прижимая поближе, переправил ее за порог и опустил на землю. Она все еще улыбалась ему, когда он, вспомнив про ушиб, торопливо разжал руки. Теперь, когда Джеймс знал, что девушка ничего не сделала для его скоропостижной кончины, жесткость и подозрительность, сопровождавшие его путь до спальной комнаты, развеялись. Солдату пришлось один на один встречать ее необычные улыбки, крайнюю степень неразговорчивости и ладони, которые… она все еще не убрала?       - Ты… - Баки с сомнением посмотрел на свою футболку и сжимающие ее кулаки, - что-то хотела?       «Если это признание, то она не должна быть такой воодушевленной» - подумал он, когда Эйми выговорила «Да». В короткое слово вместилось очень и очень много. Туда убрались все ее «хочу», все мечты и желания, всё-всё в одно коротенькое слово. Потому что для нее сейчас не было ничего невозможного.       Джеймс, пребывая в большей степени на земле, оказался удивительно глух. Он уловил только то, что Эйми что-то нужно, и она, очевидно, в полном восторге от этого. Прекрасно понимая, что восторг у нее улетучится сразу же после того как она заглянет в комнату, и желая оттянуть этот момент чуть дальше, Барнс переместился в сторону, хлопнул дверью и спросил:       - Что? – он был само внимание.       Эйми молчала. Она уже сказала все в своем «да», пусть оно и не было услышано. Не Зимнему были адресованы эти слова и обожание, точнее, не только ему. Она распространяла его во все стороны, даже не замечая этого. И где-то на грани сознания, сохраненное от счастливого помутнения, билось ужасное «не поймет». Эйми мотнула головой, отгоняя его. Ощутила, как волосы коснулись щек, и вместо правды сказала:       - Нет, ничего, - ее пальцы неохотно отпустили ткань, а ноги сделали шаг назад, - Я ничего не хотела. Просто…       «Сегодня самый лучший день в моей жизни!» - в тишине опустевшего сознания слова прозвучали как будто бы в слух. Она схватилась за ручку двери, собираясь вернуться в комнату и удостовериться, что даже там, где ей было так страшно и одиноко, ничто не сумеет омрачить ее состояние. Что нет на свете места, где бы она теперь была несчастна. Эйми дернула дверь на себя.       - Там упал шкаф, так что… - не смея помешать процессу начал Зимний, но так и не договорил, надеясь уловить оттенок всякой эмоции, что должна была проступить на лице девушки.       Кэролин осталась стоять там же где и была, слегка бессмысленно глядя перед собой. Она провела взглядом от одного угла комнаты к другому, не понимая, где свет и откуда появилась широкая доска, подпирающая потолок. Доска мешала ровно стоять столу и сметала в сторону шнур от лампы, но Джеймс говорил про шкаф… Эйми шагнула на порог, и Солдат слегка дернулся в ее сторону, проглотив поспешное «осторожно!». Ее пальцы бесцеремонно позаимствовали фонарь, и, действительно, шкафа не было. По крайней мере, на этом этаже.       Зияющая дыра с зубчатыми краями-досками обрамляла опустевший деревянный прямоугольник. Из ее глубин поднимались вихри мелких пылинок, отсвечивающих в теле луча каким-то мистическим, почти потусторонним светом. Из раскрытых створок шкафа белым языком торчал перенесенный чертеж, и по его испачканной брызгами поверхности скользили осколки, не сумевшие удержаться в треснутых рамах. Их утаскивало гравитацией в темную глубину подпола, где они исчезали со странным звонким звуком.       Эта комната… это… Эйми приблизилась к месту катастрофы, едва сдерживая чувства, пока Джеймс за ее спиной закончил свое угрюмое предложение:       - … нам все-таки придется переехать.       Рука девушки медленно опустилась, и одолженный фонарик повис в полурасслабленных пальцах. Могло ли такое случиться, чтобы по чистой случайности именно это место, именно сейчас превратилось в руины? В свете показался потемневший бок деревянного ящика, ряд покрытых пылью стеклянных банок, стопка разбухших от влаги книг, чемодан, свернутые рулонами замызганные клеенки. У Кэролин в горле стучало сердце. Это не могло быть совпадением. Подтверждение, доказательство, знамение. И то, что среди замурованного хлама есть этот чемодан… никакой ошибки быть не может.       - Половицы неустойчивы, - Баки тревожно проследил за вскинувшейся кистью девушки, - не трогай, Эйм… Кэролин!       Она прыгнула на длинную доску, уперлась рукой о дверцу шкафа, зацепляясь излохматившемся бинтом за торчащие осколки, и в два шага достигла небольшого островка. Из-за того, что в прошлом было не принято слишком уж обустраивать подпол, пол состоял из неровной, но крепко утоптанной земли. Вода скапливалась посередине и кое-где по краям, возможно даже там, где теперь очень устойчиво стоял шкаф. Если бы не дыра сверху и разбросанные щепки, можно было бы подумать, что это его официальное место. Пока Кэролин, не веря своей удаче, сдергивала с места чемодан, Джеймс с бешенными глазами возник над ее головой, не представляя, чем эта находка может обернуться.       За свою долгую жизнь он получил достаточно навыков, но эти навыки были далеки от социальных. Даже манипуляция не подходила под данный раздел, потому что незамутненное счастье, которое он встретил в глазах Эйми не поддавалось деформации. Оно не дрогнуло от его присутствия, не шелохнулось при виде развороченной комнаты, и, как выяснилось, на него не подействовала даже самая грубая форма приказа.       Солдат сцепив зубы подхватил протянутый чемодан, не глядя сунул его себе за спину, и, невзирая на протест, сцапал Кэролин за шкирку и выдворил наверх. Она так слабо возмутилась, что если до этого он просто не подумал, то теперь почти не сомневался. В одно слитное движение Барнс переставил Эйми на безопасное место, провернул фонарик на 180 градусов и, склонившись на уровень ее лица, направил свет в широкие зрачки. За половину выдоха они стали размером с булавочную головку, в пух и прах разбивая свежевыстроенную теорию.       - Что ты делаешь, Джеймс? – щурясь, Кэролин отклонила его руку и принялась моргать, стараясь привести свое зрение в норму. Куда бы она не смотрела, повсюду стало появляться красно-фиолетовое пятно в форме фонарной лампочки, - Я же теперь ничего не вижу.       Но, стоит отдать должное, такое поведение все-таки немного отрезвило ее затуманенную голову. Подобная выходка была совсем не в духе Зимнего Солдата.       - Что вообще на тебя нашло? – спросила она, нажимая на закрытые веки, и вместе с чередой разноцветных крапинок в памяти вспыхнул его взгляд после отвоеванной зубами футболки. Слова про подобные выходки пришлось взять обратно. Эйми едва не пошутила про проснувшуюся тягу к мелким пакостям, но фраза на полпути застряла в горле, поскольку красно-фиолетовое пятно, зацепившись за маленький кусочек памяти, получило неограниченную силу: просочилось по зрительным каналам в мозг, расползлось, захватило взыгравшие эмоции в кулак и натянуло до холодного опустошающего звона. В этих разрозненных звуках Эйми услышала уже громко и четко: «не поймет» - и губы приоткрылись в немом удивлении. Джеймс, конечно же Джеймс…       Пальцы отлипли от век с таким трудом, будто успели приморозиться. Зимний стоял рядом потряхивая ее за плечо на особо важных моментах громкой нотации, и вряд ли догадывался о том, что трясет почти что свободного человека. Его напряженный голос шариками отскакивал от стен, в глазах сверкало что-то непонятное. Кэролин с трудом ощущала свое одеревеневшее тело.       Прежде чем они ушли, обвалилось еще несколько половиц. Часть – под ногами Солдата. Эйми сумела найти слова, чтобы ответить на его быстрый, но выразительный взгляд, хотя, на самом деле, очень сомневалась, что вообще способна на размышления. Внутри нее, как масло по воде, скользило счастье, оно лежало на поверхности и бросалось в глаза, но при этом было бессильно проникнуть куда-то глубже настоящего момента. Она не находила слов, чувствовала, что эту необъятную радость оттеняет нечто настолько же по огромному ужасное, только не ее. И все равно это не могло удержать всплывающие улыбки. Несмотря на вымуштрованные убеждения, Эйми пугалась всякий раз, когда замечала их на своем лице, но все повторялось снова, и снова, и снова.       И снова.

***

      От прозрачного заварника отделялась туманная дымка и, прилипнув к струе кипятка, ползла вверх к потемневшему от гари ковшу. Джонс, уперевшись локтями о стол и положив щеки на кулаки, следила за тем, как Зимний управляется с повседневными задачами: поставить ковш на подставку, достать упаковку с чаем, открыть, взять ложку, засунуть в коробку, насыпать в заварник, снова засунуть в коробку, снова насыпать – Джеймс делал вид, будто не замечает ее внимания.       - Ты уверена, что не будешь…?       - Нет.       Он вздохнул, убирая консервы на нижнюю полку, и наградил Кэролин долгим тяжелым взглядом. Она отвечала одинаково, мог бы не предлагать, но пока теплилась надежда на то, что она поест нормальной еды, прекращать Барнс не собирался. Эйми закатила глаза на его поведение и толкнула локтем полупустую пачку риса.       - Я наелась.       - Сделаю вид, что поверил, - пробормотал Баки, укладывая ненужные продукты в большую металлическую кастрюлю. Люди, придумавшие хранить в ней крупы были невероятно запасливы и, говоря откровенно, спасли девушку от язвы желудка, но Джеймс был из тех, кто считал, что наесться чем-то подобным невозможно. Рис, крупа и макароны – хорошо, но мало. Человеку нужно мясо.       - Не все употребляют по слону в день, - отозвалась Эйми, коротко касаясь кончиком пальца огонька свечи, - и, сам подумай, в каком положении мы окажемся, если я буду есть столько, сколько ты от меня ожидаешь. В лесу попросту не останется животных.       - Скорее не останется леса, - неодобрительный намёк на ее новый рацион, и снова в ответ улыбка.       Он отвернулся под предлогом поставить кастрюлю в шкаф и только тогда позволил себе нахмуриться. Эйми целый день была сама не своя, но в последний час ее доброжелательность просто пробила потолок. Баки все подыскивал слова, чтобы спросить ее об этом максимально ненавязчиво, и постоянно возвращался к удивительному «Джеймс!», которое так сильно выбило его из колеи, что он даже не успел перехватить девушку, прежде чем она метнулась под неустойчивый пол. До сих пор звенело в ушах. В тех местах, где Эйми цеплялась за него пальцами, кажется остались ожоги, и что тогда, что сейчас он очень слабо верил в происходящее, потому что начавшиеся с момента их встречи американские горки стали достаточно выматывающим, но необходимым мероприятием. Джеймс был готов к долгому и кропотливому продвижению к точке назначения под названием «мир». Он не мог отбросить привитую аккуратность убийц, Эйми – свой щит из слов и меч из действий. Баки почти по наитию старался быть «нормальным», Джонс автоматом выставляла колья из срывов и скандалов. Каждый его шаг навстречу встречал пять ее в противоположную сторону. Эмоциональные перепады попадали в нужные точки, и не важно, как это удавалось: случайно или с умыслом. Кэролин билась насмерть. Настолько хорошо выстраивала баррикады, что Зимний поверил бы ей, если бы не пришел тогда в школу. Вот уж где Кэролин не сумела прикрыть тылы, так это там, где у нее не было достойных угроз. У него перед глазами стоял пример. Он помнил ее прошлой ночью во время разговора, и мог наверняка сказать, что сейчас все выглядело так, будто, стоя под дулом зенитной пушки, она отложила оружие. В какой конкретно момент это началось и почему?       - Кажется, Роза все-таки направит на мои поиски полицию, - Солдат обернулся на Эйми, которая крутила между пальцев телефон, рассеянно поглядывая на мелькающий на поверхности блик.       - Но это тебя не так-то уж сильно расстраивает, - отозвался он не без подтекста и, захлопнув дверцу шкафа, сел на стул напротив девушки. Свет от свечи бегал по ее лицу, изредка высвечивая куски не до конца обжитой комнаты. Они ее почти не убирали, решив, что разберутся с этим после хорошего отдыха, и потому находится здесь было слегка неуютно. Дело не спасало даже плохое освещение и густой травянистый запах свежезаваренного чая.       Кэролин опустила взгляд на потертую клеенку, отчего-то выглядя виноватой, провела ладонью по краю стола. Барнс не ждал от нее особых откровений и все же:       - Да, - сказала она через вдох, - меня сегодня совсем ничего не может расстроить.       - Любопытно.       Еще утром Джеймс был уверен, что ему придется останавливать потоки слез в честь окончательного разрушения фамильного дома, и очень удивился, когда это не потребовалось. Потом его грубость, которую она даже не заметила. И электричество, которого больше нет. Он вцепился серым взглядом в ее руки, которые вдруг обмякли и легли, как неживые.       - Все настолько замечательно?       Эйми промычала что-то нечленораздельное, заправляя волосы за уши, и быстро глянула в сторону притащенного чемодана - обуза, которую они договорились не таскать во время поиска нового жилья, но точно не забыть перенести в тот дом, в котором они будут совершенно уверены. Джеймсу было запрещено заглядывать туда, но он и не рвался, поскольку изучил содержимое еще во время первого обыска. Бутылки, обернутые в грязную ткань, банки с вареньем и маленькая коробочка с пуговицами – что делало девушку такой улыбчивой после каждого упоминания этого багажа? Сейчас Эйми стала выглядеть уверенней.       - Да, настолько, - ее взгляд поднялся с клеенки на его ключицы, потом на губы и наконец уперся в глаза. В них танцевало пламя свечи, - У меня сегодня День рождения. Напрягшиеся плечи разочарованно осели. Отлично, это вранье.       - Второй, - быстро поправилась она, - который на самом деле теперь первый. Я скорее всего, больше не буду праздновать тот в который, ну, я прям родилась, потому что не считаю… потому что другой важнее.       Отбросив неожиданно болезненное пренебрежение ко дню возникновения их связи, Джеймс в который раз перебрал все события сегодняшнего дня, не находя там ничего особенного. Падение шкафа, отповедь, поиски жилья – из странного исключительно ее поведение. Если только она не имеет ввиду еще и ночные происшествия, но в таком случае все совсем грустно.       Направление его мысли было словлено на лету. Эйми чуть сжалась и опустила ресницы:       - Не из-за моего покушения. За это мне стыдно. Гадкий, недостойный поступок, – она подтянула рукава кофты повыше и смяла их пальцами.       Зимний стал больше похож на каменное изваяние, чем на человека.       - Следовало бы попросить прощения, я думала об этом днём, но… - Джонс провела костяшками здоровой руки по бровям, - это будет еще более… это… я пойму, если ты не поймешь, извини, что так путанно. Просто я никогда не… неважно. Если я попрошу у тебя прощения, это будет подразумевать, будто такое можно… будто… все просто сильно поменялось и есть огромное культурное различие между твоим временем и современностью. Сейчас для очень многих людей надпись практически свята, и это обычные… м-да, - она закрыла ладонью глаза, улыбаясь своей несостоятельности, - ничего непонятно.       - Мне понятно, – Зимний захотел пнуть сам себя, потому что здесь был неуместен его «тон для допросов», но он стоял по умолчанию во все критически важные моменты. Сейчас ему казалось, что он держит на весу собранную из осколков фарфоровую чашку. Любое неверное действие фатально.       Но все было не так плохо.       - Поверь, нет, я имела в виду не то что ты понял, - проговорила она с нажимом, игнорируя напряженное состояние собеседника, - Для не-темных надписи очень важны, они готовы насмерть биться если вдруг… да, в общем-то, из-за любой ерунды связанной с надписями. Но в то же время у них есть что-то от вашего века, и они допускают такие вещи, как, например, проверять имена других людей, если уже есть брак с возможным соулмейтом и всякое прочее… То есть, в их картине мира мой поступок он… существует, он простителен. И я знаю, что ты… ну, - неловкость скрылась за легким смешком, - если бы я попросила, то рано или поздно, может быть даже сразу, ты бы простил меня. Даже зная мои мотивы.       Солдат чуть поджал губы, отдавая дань ее прозорливости.       - Совсем другое дело я, - Эйми снова поправила волосы, хотя они ей совсем не мешали, - если для обыкновенных людей надпись – святыня, то для темных… я не смогу описать. Мою… нашу жизнь целиком и полностью определяет ее наличие или отсутствие, положение, размер, яркость. От этого зависит будем мы жить счастливо или же наше существование превратится в ад из бесконечной беготни и нескончаемого ужаса. Это прямая связь. Я не могу допустить возможности, чтобы ты меня за это простил, потому что это противоестественно для темных, которым ты не являешься.       - И между тем, - заметил он, неспешно растягивая слова, - это извинение.       Барнс дважды подумал прежде чем вмешиваться в ее монолог и очень внимательно смотрел, как она, ничуть не изменившись в лице, замирает на середине движения и кивает, как лектор, который увидел ожидаемую ошибку. Эйми указала в его сторону пальцем.       - Вот разница, - сказала она без намека на какое-то обличение или недовольство, - под моими объяснениями ты подразумеваешь извинение, но его нет и быть не может. Я никому такое не прощу и не посмею попросить, чтобы простили меня. Так что ликуй, - ее кисть расправилась в движении, похожем на раскидывание праздничного конфетти, - ты в какой-то мере прав, когда говоришь, что мы подчиняемся надписи в той же мере, что и те, кто сломя голову носятся за своей душой. Но не забывай про нюанс: мы искореняем ее влияние, а значит блюдём неприкосновенность строже, чем кто бы то ни был, и отмахиваемся от прочих условностей. Ты не темный и тебе не понятно. И я не объясню, как следует. Это… это должно быть частью тебя, и оно является моей частью, а потому мне отвратительно то, что я собиралась сделать. Мне хотелось, чтобы ты знал это. Я как-то очень просто решаюсь на всякое в отношении тебя, почти не думая. И… - Эйми оперлась щекой на руку, её голос стал тише: - я говорила про свой День рождения, который с этим совсем не связан.       Волшебное «И…», за которым скрылось все то, что очень хотелось бы услышать, полоснуло по нервам легким раздражением и утонуло в вымуштрованной выдержке. Не время. Значит не просит прощения, но хочет, чтобы он понял почему. Старый стул чуть скрипнул, когда Солдат привалился к нему спиной. На глаза наползло доброжелательное любопытство:       - И с чем же он тогда связан?       Кэролин легко улыбнулась, подтверждая догадку - это был правильный вопрос.       - С гибелью старого, которую надо праздновать, - произнесла она. Маленькая ложечка издала мелодичный звон, когда девушка взяла чашку за ручку и приподняла в воздух: - И не чаем.       Чашка вернулась на стол, пока Эйми, извернувшись, подтащила чемодан и, раздвинув темные банки, вытащила на колени два свертка с бутылками. Джеймс прикрыл глаза и сдержанно улыбнулся. Небольшое отступление о надписях отошло на второй план. Он должен был сразу понять, к чему эти разговоры о праздниках.       - Кэролин, тебе вовсе не обязательно придумывать предлог, если вдруг хочется немного выпить, - его голос звучал мягко, каждым звуком нашептывая «верь мне». Улыбка должна была скрадывать небольшой упрек, который заключался в этом разоблачении, и Баки надеялся, что когда Эйми поднимет голову, то не найдет в его зрачках скрытого подозрения.       Она была в приподнятом настроении еще до того, как они нашли этот чемодан. Причина не в алкоголе. Так в чем?       - Придумывать? – Джонс удивленно приподняла брови, и, отцепившись от ткани, показала указательный палец: - Ты не прав, во-первых, в том, что я просто «придумываю» себе праздник, - она присоединила к указательному пальцу средний, - во-вторых, что я собираюсь выпить немного, и, - к указательному и среднему прибавился безымянный, - наконец, в-третьих, что я стала бы тебе об этом врать. Ты же не мама, чтобы отчитывать меня за такие мелочи.       Джеймс моргнул, сбрасывая легкое оцепенение, и, незаметно поведя плечом, поспешил согласиться. Эйми отказывала ему в пресловутом авторитете взрослого, и этим выдавала на руки куда более выгодные карты – карты советчика, а не указчика. Но даже несмотря на это, под легкими начинало возникать острое, неприятное ощущение. Он чуть склонился вперед, забирая одну из развернутых бутылок: пробка крошилась, и все равно легко поддалась его пальцам. Запах был с резкими алкогольными нотами, отдавал облепихой и еще чем-то еловым. Помимо прочего от самой бутылки очень четко несло бензином.       - Ты говорила, что вы давно не приезжали сюда, - пояснил Зимний, когда Эйми сопроводила его действия взглядом исподлобья, - А у алкоголя все-таки существует срок годности.       - Только не у этого, - по интонации было ясно, что у ее уверенности существовала причина. Которая, в сущности, не имела никакого значения.       Солдат коротко вздохнул, заткнул горлышко пробкой, отставил бутылку на пол. Серые радужки покрылись изморозью. Она так легко схватилась за алкоголь в компании едва знакомого человека, что перманентное беспокойство размножилось и заползло едва ли не во всякий уголок его сознания. Разве можно так легкомысленно подставляется под удар? Люди, с которыми она водится, информация, которой владеет, полностью лишали ее права на ошибку. К тому же Баки, в ее представлении, мужчина, заинтересованный любым способом присвоить ее жизнь себе. Он сильнее и опытнее, она не знает о его намерениях. Вокруг ни души. Неужели Эйми настолько глупая? Очень вряд ли. Если это не минутный каприз, то обыкновенная проверка. Зимний протянул руку и забрал у Эйми второй сверток:       - Давай все-таки отпразднуем чаем. - ничто не выдало его внутреннего состояния. Но что-то мелькнуло в движениях девушки. Появилось всего на секунду, показалось и исчезло. Почему-то Барнс подумал, что уже знает ее следующую фразу и способен просчитать дальнейшее действие, но он ошибся.       Кэролин не попробовала отобрать бутылку, и не заявила ему, что тот не в праве ей что-либо запрещать, многозначительной паузы тоже не последовало. Будто между ними упала невидимая завеса, отфильтровывающая что-то, что Зимний не мог уловить ранее, но теперь очень четко ощущал отсутствие. Он подбирал слова, пытался быть аккуратным, но:       - Джеймс, - Кэролин смотрела на него очень внимательно, - неужели ты меня отговариваешь?       Интонации. Этот вопрос не выбивался бы из привычного образа Кэролин, если бы не было их: клейких, тягучих, скрывающих второе дно. Предположить, что они значат, оказалось легко, поверить в это – нет.       - Не думал, что звучу двусмысленно, - ощущая впивающееся в тело напряжение, ответил Барнс. Ему очень сильно захотелось поставить вопрос о ее поведении ребром, и он даже знал, как это сделать, не оставаясь крайним. Но ее глаза сузились до маленьких щелочек, губы дрогнули, а потом она звонко рассмеялась, искренне и легко, будто он сказал очень смешную шутку. И Барнс почувствовал себя так, будто попал в параллельную вселенную, где все перевернулось набекрень и теперь перемешивается, перемешивается, перемешивается. Альвеолы нервно задрожали, едва удерживая набившийся в них воздух, под ребрами начало тянуть. Эйми провела ладонью под глазами, успокаиваясь, всхлипнула, и сказала голосом, в которое все еще не утихли ноты радости:       - Ладно, это было правда смешно, - и добавила чуть тише: - Где-то тут были бокалы.       - Я не шутил.       Эйми сжала губы, превращая улыбку в тоненькую ниточку:       - Очень грустно, но тогда ты отвратительный шпион. Позволишь? – и протиснувшись за его спиной, направилась в сторону шкафа. Там стоял сервиз, едва ли уступающий чемодану по запыленности, и большая его часть покоилась в тяжёлой паутине, которую плело не одно поколение пауков. Их иссушенные тельца пришлось вытряхнуть в старую сахарницу с треснувшей ручкой. Эйми наверняка почувствовала, как под лопатки пиками впивается чужое внимание, а тишина плотным слоем укладывается на уши. Джеймс – виновник неприятных ощущений - кивнул на ее вопросительно приподнятые брови и пояснил:       - Жду продолжения. Любопытно узнать дыры в собственной компетенции. Это может когда-нибудь спасти мне жизнь.       - Прости, - сплавляя на стол самые симпатичные бокалы, сказала Эйми, - но ты кажешься мне совершенно безнадежным. Я обещаю навещать тебя в больнице.       Зимний, занятый тяжелыми мыслями о происходящем, невольно подхватил интонацию в большей степени созвучную с похоронным звоном церковных колоколов:       - Едва ли я доберусь до нее, но спасибо.       Он не понял, почему это сработало, но пальцы Кэролин чуть дрогнули, оставив на стеклянной поверхности чистые прозрачные полоски. Она едва заметно полоснула по нему взглядом, и, потупившись, взялась расправлять чуть съехавшую клеенку. Из ее голоса полностью выветрилась ирония, и достаточно тихие звуки прозвенели на удивление оглушающе:       - Думаю, сегодня я поняла, что чувствует человек, который получает то, чего очень давно хотел.       Больше она ничего не сказала. Ее костяшки прятались за свежим бинтом, который Джонс позволила ему наложить несколько часов назад, на ладони был так же аккуратно обработанный порез. Спокойное дыхание колыхало ткань кофты, и Джеймс не мог избавиться от встающей перед глазами картинки пугающе-ярких пятен на коже. Всё до единого - следы ее отчаянного сопротивления существованию Барнса. Он заметил, как внутреннее напряжение переползает во внешние, разливается рвущейся силой по мышцам и начинает зудеть где-то на подкорке. Пришлось убрать руку с кружки, чтобы нечаянно не раздавить ее.       - Вот как, - сказал он чуть отстраненно, рассматривая ее слова и поведение совсем под другим углом.       Она далеко не беспечная. И знает, что Джеймс не дурак.       - Такое действительно стоит праздновать крепкими напитками.       Короткий взгляд в ответ подтвердил его подозрения. В нем мелькнула какая-то застенчивость и опаска, заставившая Зимнего вспомнить, что перед ним шестнадцатилетний подросток. Его подросток-соулмейт. Он вдруг почувствовал, как во рту пересохло.       – Ты ведь не считаешь, что я с радостью подхвачу эту идею, лишь бы вытащить из тебя парочку новых фактов о том, каким образом ты совершила свое открытие?       Джеймс очень зря понадеялся на то, что подобная откровенность ее смутит. Видимо, Эйми имела непонятную закалку против такого и совершенно неожиданно послала ему взгляд из полуопущенных ресниц, под который при иной ситуации могло бы убраться очень много подтекстов.       - Споить информатора разве не самый распространённый способ?       Чуть изменившаяся поза, вкрадчивые ноты в серьезном голосе, прервавшееся дыхание. Трактуй, как хочешь. Но услышать в ее словах осуждение не смог бы даже самый заядлый параноик.       Он старался сохранять хладнокровие, но теперь не мог отмахнуться от прилипающих к сердцу чувств: до слабости ноющих, трогательных, противных его обычному эмоциональному фону. Все эти «а вдруг» и «может быть» на поле боя влекли за собой тяжелые последствия. Сейчас: «а вдруг передумала?» и «может быть признается?» - ножом по артериям, сквозь предсердия и желудочки, на маленькие-маленькие кусочки. Жестокая игра, на которую они оба подписались почти добровольно.       - Споить, а не отравить, - сказал он, доставая припрятанную бутылку. - Мертвые не очень разговорчивый народ.       Сквозь грязные разводы на стекле едва уловимой полосой мелькнуло искаженное усталое лицо. Солдата посетило резкое желание стиснуть бутыль до трещин, и чтобы вместе с ней осколками рассыпалась проснувшаяся слабость. Джеймс мог вместе с жилами вынуть из Эйми любые сведенья. Он знал, она боится крови, у нее есть любимая бабушка и балбес Питер, в телефоне номера темных, связи с поставщиками лент, боязнь полиции, тяга к эфемерной справедливости и невозможно огромное количество других рычагов, на которые даже не придется давить. Просто швырнуть бутылку в стену, сжать раненую руку до болезненного вскрика и прижать девчонку к стене. Больше ничего, хватит одной угрозы, никаких действий. Он знал, где у нее болит. И знал, что не один такой. Недоучка из ЩИТа, рекрут Гидры – любому понадобится не больше пары часов, чтобы выяснить все, что захочется. Они не будут нежными и не станут ждать ее волеизъявления, убьют по окончании и закопают кости. И если от подобной участи ее отделяло только молчание, то Джеймс был обязан предупредить: обратной дороги нет.       Но действительно ли он настолько плохой шпион, чтобы совершать подобные глупости?