Дорога на Север

Гроза пришла с востока. Огромные черные тучи пухли хлестким дождем и разражались длинными ветвистыми молниями. Грохотало так, словно небеса раскалывались надвое и рушились на землю. Промокшие и уставшие, путники выбрели к неказистой охотничьей зимовке и забились внутрь, с трудом заложив рассохшуюся дверь. Запалили небольшой огонек посередке, из оставленных охотниками дров и устало расселись вдоль стен.  — Ох и гневается Перун нынче, — вздохнул Костя, вздрагивая от особо сильного удара грома.  — Это нам еще повезло что непогода только сейчас догнала, — пожал плечами Дима. — На севере лето скорое и пакостное.  — Это верно, — Кеша согласно кивнул и еще раз отжал длинные волосы.  — Полно вам. Радуйтесь, что крышу над головой нашли, — фыркнула Лаувейя, подвешивая над огнем котелок. Наверху снова раскатило, да так от души, что Зай в углу избушки тихо и тонко завыл, прижав уши и поджав хвост.  — Воюют они там что ли? — Костя побледнел, голос его испуганно подрагивал, но кметь старался держаться бодрым и невозмутимым.  — Может и воюют, — отозвался Дима и тоже задумчиво посмотрел вверх, на темную крышу.  — Не пугай Костю, воевода, — хмыкнул Кеша. — А то вдруг он подумает, что Перунов молот в нашу избушку летит, чтоб крышу обвалить?  — Ой, да отстань уже, — вызверился Костя.  — Давайте я вам лучше расскажу про старуху Лоухи? — вмешалась Лаувейя, желая урезонить мужчин.  — Сказку? — Дима удобнее устроился, опершись спиной на стену.  — Ну кто же знает, — Лаувейя улыбнулась. — Что здесь сказкой было, а что былью…  — Ну рассказывай, ведьма, — Кеша тоже приготовился слушать, довольно прижмурив глаза. — Я вам тоже потом что-нибудь расскажу.  — Например, кто такая Бледноликая? — с любопытством покосился Костя.  — Может быть и это, а может быть и нет.  — Слушайте, — Лаувейя удобнее устроилась, размеренно перемешала варево в котелке и прикрыла глаза, словно вспоминая. — Есть далеко на севере особенное место, где небо смыкается с морем. Там рождается новый день, и оттуда же приходит Долгая Ночь. Поговаривают что однажды, вместе с Долгой Ночью пришла оттуда и Лоухи. Уже тогда она была мудрой и опасной колдуньей. Лоухи поселилась на самом крайнем севере, в землях под названием Йотунхейм. Вышла замуж за правителя тех земель и стала править вместе с ним. Прослыла она жестокой и коварной ведьмой. Но жестока она была к чужакам. Те же кто верно служил ей и ее мужу, были под защитой ее могущественных чар. Много трудов Лоухи сделала на благо своей земли. Много замечательных вещей. Сыновья ее и дочери славились на весь белый свет красотой и мастерством. Олени в ее стадах были выносливее чем у любого соседнего племени. А земли родили хлеб так, что жители Йотунхейма всегда были сыты. Был у Лоухи секрет, который кормил ее земли — волшебная мельница Сампо. Мельницу эту ей кузнец соседней страны в качестве выкупа за невесту сковал, а через несколько лет повелитель этой страны решил, что не дело это, что соседка богато живет да ничем не делится. Пришел он к Лоухи и сказал, что-либо она отдает половину богатства, либо он придет и силой отберет все. Со смехом Лоухи выставила его вон. Но правитель той земли тоже был не прост. Сам он был волхв, мудрости у него было много. А в помощь он взял воина и кузнеца и пошел добывать от Лоухи волшебную мельницу Сампо. Сначала волхв-правитель своим колдовством усыпил всех в Йотунхейме. Потому кузнец сбил замки с девяти дверей что хранили мельницу, а воин выволок ее и погрузил в ладью. И они поспешили домой, но на обратном пути, воину стало радостно и весело от их победы и не слушая советов спутников он во все горло запел. Песня его зазвенела над морем и разбудила журавля. Журавль поднялся высоко в небо и помчался на север. Когда он пролетал над домом Лоухи, клекот его разбудил колдунью. Увидела она учиненный разбой, разозлилась, разъярилась и послала во след ворам зимние стужи, да полные обмана туманы. И сама обернулась жуткой птицею, полетела мельницу возвращать. Лаувейя облизнула губы, наслаждаясь вниманием своих спутников, полностью поглощённых историей.  — Нагнала? — хрипло спросил Костя.  — Нагнала, — кивнула Лаувейя. — Волхв-правитель одолел и стужи, и туманы, но они задержали лодку. Лоухи настигла своих обидчиков, когтями раскидала. Схватила Сампо за крышку, но воин и кузнец вцепились в волшебную мельницу с другой стороны. И так и боролись они, пока не выронили мельницу в море. Та упала на дно и разбилась. Большая ее часть утонула в море, мелкие осколки вынесло к людским землям, да все мимо Йотунхейма. Лоухи же досталась только деревянная крышка от мельницы. Лаувейя замолчала, сняла с огня котелок с готовой кашей и поставила его между спутниками. Вытащила из котомки свою ложку.  — Ты рассказывай, ведьма, не отвлекайся, — улыбнулся Кеша, первым зачерпывая ароматное варево.  — М… вкусно, — Костя уже засунул ложку в рот и довольно жмурился.  — Так на земли Йотунхейма пришли нищета и голод. Потому что плохо растет хлеб на голых камнях. Но Лоухи пообещала отомстить обидевшим ее людям. С той поры, каждый год она ходила на край мира. Смотрела как Красно Солнышко ложиться, уступая место Долгой Ночи. И лишь только Ночь вступала в свои права, Лоухи призывала в мир зиму, напуская ее на обидчиков и дальше, куда только хватало сил. Смотрела, сможет ли зима извести волхва-правителя и его людей. Но для каждой зимы волшебник находил управу. Так и повелось с той поры, что год от года Лоухи не оставляла попыток наказать род людской за разбитую Сампо. Выпускала свои зимы и смотрела, сколь лютыми они были. А когда волшебник их побеждал, зимы возвращались к Лоухи, и самые свирепые она прятала в свой сундук. Копила их, чтобы окончательно извести так обидевший ее людской род. Лаувейя задумчиво сунула ложку с кашей в рот. Действительно вкусно получилось. Каша была густая и сытная.  — Интересные истории у тебя рассказывали, — Дима покачал головой. — И почему же колдунью злой считают?  — Ее не считают прямо уж злой, — Лаувейя устроилась у мужа под боком, греясь его теплом и наслаждаясь этим. Дима сразу пересел удобнее, обнял рукой, согревая. — Она хозяйка севера и зимы, Дима. А зима время злое и жестокое. Нетерпимое к тому, кто правила нарушать будет. Вот и Лоухи такая же. Нетерпимая и суровая.  — А мы к ней идем. Вот чем ее обидели теперь? — Костя хмыкнул, выскрёбывая донце котла.  — Придем — узнаем, — пожал плечами Кеша. — Лоухи баба, а разве ж мало способов бабу обидеть?  — Не мало, — глухо отозвался Дима. Видать частенько обижал.  — Дим, — протянула Лаувейя, чтобы отвлечь его от грустных дум. — Но ведь в Новгороде у зимы другое имя?  — Да, — Дима рассеянно кивнул, поймал любопытные взгляды ее и Кеши и вздохнул. — Нашей зиме имя Мара.  — Расскажи, — потянула его за рубаху.  — Про Мару-то? Да я рассказчик-то… — Дима почесал затылок, вздохнул и сказал. — Ну ладно. Слушай. У Сварога-отца четверо детей: сын, да три дочки. Сына звали — Перун, ему в управление отец дал молнии и громы, чтобы врагов бить, да богов защищать. Старшую дочь — Морена, была она красавица белоликая и черноокая, словно темная ночь. Среднюю — Лёля, златокудрая и прекрасная, как вешнее утро. Третья — Жива, с волосами цвета темного меда и глазами зеленей травы, словно знойный летний полдень. Так случилось, что дочерьми Сварожьими прельстился древний Змей. Налетел он на дом Сварога, когда ни его, ни сына его не было, и похитил троих красавиц. Уволок их в свое зловонное логово и заточил там. Вернулись Сварог и Перун домой, а дом-то разоренный стоит. Разозлился тогда Перун. Загрохотал гром, засверкали молнии… Ну как сейчас, — добавил Дима, и как раз в этот миг небо снова содрогнулось. Костя нервно дернулся и пересел поближе к Кеше. — Оседлал Перун Бурю-коня, да помчался сестер вызволять, да Змею хвост на рога наматывать. Долго ли коротко, но нашел он логово гнусного Змея. Да не просто было до Змея добраться. Охраняли его три ужасных чудовища. Первое было белое, словно снег. Дыхание его было лютой стужей. Второе чудовище было словно бы все из воды. Захлестывало, затапливало и не пускало пройти. А третье — зноем пыльным. Да таким, в какой все живое засыхает и гибнет. Перун был могучим воином. Долго он бился с чудищами, но, наконец победил всех трех и добрался до змея. Потребовал грозным голосом, чтобы тот вернул ему украденных сестер. А змей в ответ рассмеялся и молвил Перуну: «Да ты же только что всех трех сестер своих поколотил! Разве ж захотят они теперь к тебе вернуться?» Разозлился Перун пуще прежнего, да как двинул змею кулаком по мерзкой морде. Змей зашатался, да и рухнул замертво. А Перун для надежности его пещеру над ним обрушил и там и похоронил. И тотчас три чудища и правда обернулись его сестрами. Собрал их Перун, посадил на коня, да домой вернул. Леля и Жива быстро оправились под присмотром матушки своей, да отца. А вот Мара, стала печальна и зла. Видать больше всех ей от брата досталась. Не смогла больше Мара оставаться с отцом и сестрами и ушла от них в Навь. Стало ее сердце холодным и злым, как зимняя стужа. Дима замолчал.  — Мне мама говорила, что Перун не один против Змея походом ходил, — подал голос Костя. — Что с ним и Велес, и Даждьбог, и Стрибог ходили…  — Может и так, — Дима кивнул. — Но змея они победили.  — Еще бы! Лаувейя улыбнулась и покачала головой, размышляя над тем, что сказал Дима, и понимая какой-то частью себя сложный выбор зимней богини. Разве ж можно остаться там, где сердцу больно и зло?  — Вряд ли только из-за Перуна она уйти решилась, — наконец высказалась она.  — Ну это тебе виднее, — хмыкнул Костя. — Мне мама тоже всегда говорила, что мне женского сердца не понять. На что она там обиду затаила. А только теперь у нас из-за нее зима. И не каждая зима веселая и солнечная. Бывают и такие зимы… что ух!  — Какая-никакая, а идол Перуна в Новгороде расколотила, — пожал плечами Кеша.  — А разве это не Лоухи? — нахмурился Дима.  — С чего бы это Лоухи делать? — удивленно поднял брови колдун. — Что ей до ваших идолов? Она просто идет со своими демонами и убивает.  — То есть, — Лаувейя прикусила губу, — ты хочешь сказать, что против нас ополчились две зимы?  — Видать так, — Кеша пожал плечами. — Ну что, моя очередь истории сказывать?  — Ага, — отозвался Костя. Дима и Лаувейя потрясенно переглядывались между собой, и все не могли поверить в саму мысль о двух обозлившихся зимах.  — Я вот думаю, что я что попроще расскажу, — Кеша потянулся всем телом, удобнее устраиваясь у стены. — Хватит нам историй страшных о богах и их обидах. Мой рассказ не сказка, а самая настоящая быль. Путешествовал я как-то вдоль Днепра, по землям уличей. Хорошо было: лето теплое, солнце красное. Ни тебе дождя, ни ветра крутого. Тишь да благодать. Стелется вокруг степь, вся от края до края зеленый ковер ковыля да тырса весь в рассыпчатых звездах фиолетовых ирисов, рыже-красных тюльпанов, да розовой и желтой сон-травы. По западинкам и северным склонам бушуют низкие ракитники. Мелкой россыпью покрыты миндаль да спирей. И только-только начинают зацветать на теплом солнышке первые цветки шалфея. Кеша примолк, переводя дыхание, и Лаувейя протяжно вздохнула, казалось бы, чувствуя терпкий аромат весеннего лугового разнотравья. Перед взором внутренним увидела волнами колышущуюся под ветром траву и цветы, хоть сама и не бывала никогда в южных степях.  — Ночь меня застала в дороге, — продолжил колдун, убаюкивая глубоким напевным голосом. — В темном южном небе засверкали звезды, точно драгоценные самоцветы. Ковыли запели свою ночную колыбельную, ублажая слух усталого путника и я уже начал задремывать, как вдруг услышал голос. Голос тот был уж больно странен, ни живой, ни мертвый, ни человечий, да не звериный. И не рык, и не стон. А протяжное, одинокое подвываение. Поднялся я из травы. Подобрал свой посох, да пошел на звук. Вот только утром ласковая трава вдруг под ногами путаться стала. Стебли тонкие взялись сапоги оплетать, да с ног валить, словно говорили мне: «Не ходи! С нами останься. Голову в травы склони, запах сон-травы вдохни, да и спи… и спи… и спи…». Коварны они, травы луговые. Так усыпить могут, что во век не проснешься. Но я им верить не стал, дальше пошел. Кеша облизнулся, Костя, завороженный его голосом подсел ближе, чтобы ни слова не упустить.  — Долго ли я шел, того я не помню. Да вот на луга спустился туман. Был он ни холодный и не теплый, но густой и влажный. Пах по-особому, как пахнет застоявшееся озеро покрытое ряской. Сделал я еще несколько шагов и увидел впереди девочку. Совсем еще маленькую, в белой рубахе и с льняными косами, подвязанными ярко-алыми праздничными лентами. Девочка сидела на высоком холмике и горько-горько плакала. Подошел я к ней ближе и сказал: «Что ж ты плачешь так горько, дитя? Али заблудилась далеко от дома?» А она на меня глаза свои подняла и говорит: «Это я дяденька по тебе плачу, по жизни твоей загубленной.» И тут вдруг из земли на меня как рванули руки мертвые, скрюченные и костлявые, да как повалили! Кеша сверкнул глазами и молниеносным броском цапнул Костю за сапог. Кметь от неожиданности и испуга заорал, подпрыгнул выше себя, да запутался башкой в переплетении веток на крыше. Закричал пуще прежнего, заметался, пнул котелок и разворошил костер. Колдун довольный удавшейся шуткой заливисто заржал, повалившись на пол. Лаувейя с визгом рванула прочь от полетевших в нее горящих головешек, Димка с руганью покатился в другую сторону. Разбуженные собаки с лаем бестолково заметались по избе, сбивая всех с ног. А сверху им вторила громовыми раскатами гроза.  — Костя, хватит орать, как дурная баба! — рявкнул Дима, рывком останавливая хаотичное мельтешение друга. — А ты, колдун злосчастный, кончай ржать!  — Не могу-у-у… — провыл Кеша, утирая слезы.  — Я те щас помогу! — заикаясь прорычал Костя. — Землей накормлю, паскуду!  — Ру-ки мертвые, — простонал Кеша, не обращая внимания на угрозу. Лаувейя посмотрела на колдуна, на перекошенное лицо Кости и неожиданно прыснула. Уж настолько потешно смотрелся новгородский кметь, что сил удержатся не было. А следом к ним и Димка присоединился, и вскоре избушка наполнилась веселым смехом.  — Сука, — обиженно буркнул Костя, усаживаясь у противоположной от колдуна стены.  — Ну прости, прости, — Кеша отсмеялся, и поднял руки в извиняющимся жесте. — Видел бы ты себя со стороны, ты бы меня понял. Но Костя только надулся сильнее и отвернулся.  — А что с девочкой-то сталось? — спросила Лаувейя у колдуна.  — А что с ней, мавкой, станется? — Кеша пожал плечами. — Завлекла меня дурака на погост возле реки. А я и повелся.  — И что же… руки… — Костя сглотнул испуг и скосился на колдуна. — Правда из земли полезли?  — Костя… — Кеша закатил глаза. — Ну как могут из земли переть руки? Это же кладбище было, а из земли мертвецы полезли. Костя передернулся.  — А зачем они полезли? — нахмурился Дима.  — Их разбудили и обидели, — серьезно ответил Кеша. — На село напали хазары, всех живых перебили и курганы могильные раскопали. Золото-серебро, вытаскивали, да оружие годное у кого было.  — Вот сволочи, — возмутился Костя. — А ты что делал?  — Ну как что… когда меня мертвые спеленали пообещал им украденное вернуть, если они меня убивать не станут. Потом еще полгода возвращал, — Кеша улыбнулся.  — А не проще было самих мертвых разогнать, когда они отпустили тебя? — с сомнением спросила Лаувейя.  — Проще, может и да, — Кеша пожал плечами, — но давши слово я его держать привык. Тем более что их беда была искренней.  — Кеша, так ты что, добрый что ли? — спросил Костя.  — Эм? — опешил колдун.  — Ну все говорят, что ты черный колдун, — пояснил Костя. — Да и шутки твои… вот я и думал, что это от того что ты злой, а тут ты рассказываешь, что мертвым помогаешь.  — Черный колдун или светлый, определяется не его деяниями, — мягко пояснила Лаувейя, скосившись на все еще пребывающего в замешательстве Кешу. — Вернее не только деяниями. Куда в большей степени это зависит от того, идет ли наша сила из Нави или из Прави. Большинство колдунов и ведьм силу получают из Нави. От мертвых и от темных богов. Потому что боги Прави, они редко кого поддерживают, полагая что труд человеку поможет вернее, чем колдовство.  — Потому и волхвы так ценятся, — добавил Дима, — что они с богами Прави толкуют.  — Как у вас все сложно, — Костя нахмурился и покачал головой. — Так что, Кеша не злой?  — Нет, — выдохнул Кеша. — Но и добрым меня считать глупо. Я такой как я есть, Костя. Честное слово.  — Как будто кто-то из нас знает кто ты такой, — фыркнул кметь.  — Ну, зато всем теперь весело и гроза никого не пугает, — Кеша вздохнул.  — Да она отошла почти, — махнул рукой Дима. — Давайте ложиться, шутники. Они споро закидали костер и разлеглись. Лаувейя уютно прижалась к теплому Димкиному боку и прикрыла глаза.  — Костяные руки… — прошептал в темноте колдун, но судя по звонкому удару, Костя не собирался второй раз пугаться.