Дорога на Север

Минуло еще несколько недель пути и север расступился перед ними во всей своей необъятной красе короткого, стремительного лета. Запестрели сухие и ломкие мхи ягеля, полянками полезли меж выступающих камней камнеломки. Вереск лег ровным сиреневым ковром, чуть покачиваясь под свежим, прохладным ветром. Зацвела россыпью белых цветочков брусника, зазеленели скрюченные кривые березки. Весело зажурчали прозрачные ручьи, сливаясь в пестрящие жирной рыбой речки. На болотцах распустилась пушица, нежно зацвела голубика, и даже редкий можжевельник обрядился неприметными пыльниками. Все что жило и росло на Севере поспешило набраться тепла за краткое лето. Даже встреченные на пути оленеводы, улыбались приветливо и легко. Северное лето согревало каждое сердце в этом диком краю. Так направляемые дружелюбными пастырями севера, они одним солнечным днем вышли к горам. Вначале те лишь голубели сизой дымкой вдалеке. Но с каждым шагом и каждым днем становились все ближе. Лаувейя таскала руны из кошелька, но день за днем на ладони лежала дорога. Иногда с ней приходили руна Ансуз, величайшая и таинственная из рун. Руна знания и магии. Руна путешествия между мирами. И каждый раз, когда ведьма смотрела на ее ровные очертания, сердце замирало в немом восторге.  — Вот она, — Костя остановился на взгорье и махнул рукой. Голос его дрожал удивлением и восторгом. — Вот она, гора похожая на орла.  — И в самом деле, — хмыкнул Кеша, поравнявшись с ним.  — А вон племя лопарей-оленеводов, — Дима кивнул чуть западнее от горы, где виднелись разбитые чумы и пасущаяся масса оленей.  — Тогда идемте, — Лаувейя вздохнула, вернула руны в кошель и полезла перебирать остатки бус, большую часть которых они уже извели на подарки. Чем дальше они уходили от Новгорода, тем страннее становились говоры людские. Но Лаувейя нутром чуяла родную землю. Смутно в памяти всплывали слова, голоса родителей, и гортанный говор саамов и лопарей ложился на эти воспоминания музыкой. Летом оленеводы становились гостеприимней и добрей. Их суровая жизнь, требующая постоянно двигаться следом за оленями, приучила людей не держать бессмысленных обид. Так что их маленький отряд либо сразу звали к общему костру, либо сразу просили убраться восвояси. Это племя оказалось дружелюбным. Более того, навстречу путникам вышел не вождь, а шаман. Увидев их, он замахал приветственно рукой и заговорил, запинаясь и с трудом переводя слова.  — Приветствую! Байве великий пришел к вождю и велел становищу стать возле Валепхк, — он махнул рукой на гору. — А мне второй луны пришел Мец-хозин. Говорил беда будет. Говорил — олень болеть. Олень болеть — я умирать. Говорил пойти Лоут-хозик молить, беду гнать. Ждать велел. Гостей встречать! Он протянул к ним руки и заулыбался еще радостней.  — Приветствуем тебя, — Лаувейя вышла вперед и низко поклонилась, изрядно сбитая с толку, бурной речью шамана. — Мы ищем колдунью Лоухи, живущую на севере.  — Да-да! — шаман активно закивал, так что меховая шапка съехала ему на лоб. — Лоут-хозик обида великая. Обед! Потом идти на Север. Он снова махнул в сторону горы, а затем потянул Лаувейю к чумам.  — Кажется у нас нет выбора… — пробормотала ведьма и вручила шаману бусы. — Подарок.  — О! — радостно закивал шаман и поволок ее еще увереннее. Димка с Костей переглянулись между собой и пошли следом. Лопари встретили их песнями и нажористой похлебкой, дивно пахнущей оленьим мясом и жиром. Когда трапеза была окончена, вождь сам затянул длинную песню об оленях и северном пути. Шаман вторил ему высоким, звонким голосом и иногда бил в бубен. Как только песни были спеты, жены и дочери вождя поднесли им теплые оленьи шубы.  — Север — холодно, — пояснил шаман, зябко потирая плечи.  — Благодарите и одевайте, — шепнула спутникам Лаувейя и первая обрядилась в нарядную шубу. Загвоздка возникла только с Димой. Лопари были в основном низкорослыми и худыми, и, хоть боги и сказали шаману, что герои будут рослыми, широкие плечи новгородского воеводы в шубу не влезли. Шаман, увидев сие безобразие спал с лица, а вождь напротив, пошел красными пятнами и заорал на засуетившихся баб. Весь следующий час лопарки в восемь рук лихорадочно перешивали на Димке шубу. Новгородец смущенно краснел и пытался уменьшится, а Лаувейя с трудом удерживала хохот, слушая лопарок, восхищенных мужской статью ее суженого. Наконец сборы были окончены. Вождь и шаман довольно смотрели на своих гостей, а гости в свою очередь мялись и не знали, как благодарить.  — Я вести вас до озера, — торжественно сообщил шаман. Взял под уздцы оседланного оленя и подхватил свой посох с оленьими рогами на навершии.  — Да мы и сами… — начал было Дима, но быстро получил пинок от Лаувейи с одной стороны и от Кеши с другой, и смешался.  — Мы следуем, — вежливо ответила Лаувейя, и шаман, кивнув, повел их к горе. Как только они пересекли границу стойбища, шаман стукнул посохом, чтобы тот тихо хрупнул костями, и запел. Голос его далеко летел по открытым северным землям. Путался в камнях, мягко трогал далекие березки и угловатые елочки. Высился к солнцу и падал ко мху. Песня была совершенно непонятна, но ее тягучее очарование, каждой нотой перекликающееся с окружающей красотой, завораживало и пленяло. Олень мерно ступал следом за шаманом, иногда встряхивал головой или лениво пощипывал ягель. Даже собаки Лаувейи вели себя на диво пристойно и не носились сломя голову за редкими северными бабочками и комарами. В таком сопровождении, они и сам не заметили, как добрались до самой горы. Она вдруг выросла над ними, словно серый седой исполин. Смотрела своим остановившимся каменным взглядом, словно в самую душу заглядывала. Шаман уверенно провел их по лабиринту между камней, которым уважительно кланялся и называл каждый по имени. У кривой, сухой березки, шаман привязал оленя и велел идти за собой. Свел их в узкую расщелину, которая дважды круто повернув, вывела русичей к обещанному озеру.  — Водопад, — прошептал Костя, во все глаза смотрел на широкий водопад, поднимающийся над водой на пару аршин.  — И радуги… — благоговейно выдохнул Дима. — Одна… две… три… Семь! Семь радуг! Шаман довольно улыбнулся, тешимый восторгом чужаков, а потом вдруг посерьезнел.  — Вход, — он ткнул пальцем в водопад. — Вы идти Лоут-хозик. Туда.  — Он считает, что дорога за водопадом? — Кеша зябко поежился и покачал головой.  — Спасибо, — Лаувейя наклонила голову.  — Идти туда, — повторил настойчиво шаман. И только когда новгородцы медленно двинулись к водопаду, довольно кивнул и крикнул им в спины пожелание легкой дороги. А потом проворно взобрался по расщелине обратно, оседлал оленя и был таков.  — Что же это они? — хмыкнул Костя презрительно.  — Это для вас, живущих в избах, старуха-зима всего лишь неприятность, — отозвалась Лаувейя. От приближающегося водопада тянуло стылым холодом и пахло горной водой. — А для них зима — тяжелейшее время. Темное и голодное. В суровую зиму погибает до половины стада. В лютую — и того больше. Стадо для каждого рода и племени — и кров, и пища, и смысл. Не бывает оленевода без оленя. Поэтому они почитают Лоухи за великую богиню и не станут ее за зря обижать. Поэтому они нас так приняли и снарядили в дорогу. Даже путь указали. Но стоило нам уйти — стойбище они собрали, чтобы откочевать подальше к югу.  — Нам надо пройти через воду? — тихо спросил Дима, мягко взяв ее за руку.  — Да… — Лаувейя глубоко вздохнула, сжав его пальцы.  — Тогда не будем стоять на пороге, — вдруг очень серьезно сказал Кеша. Поднял свой колдовской посох, вставил в водопад и вода разошлась двумя половинками, открывая проход. — Кто смелый, первым идти? Костя уже было открыл рот, но Дима его опередил. Без слов пересек незримую границу, сжимая ладонь Лаувейи. И она пошла следом, не отнимая своей руки.