Дорога на Север

Пещера под водопадом все тянулась и тянулась. Они зажгли факел, но его света едва хватало разогнать густую тьму. В пещере пахло мертвым камнем, талым снегом и застоявшейся водой. Пол под ногами был мокрый, а воздух — холодный и неподвижный.  — Хорошо, что нам шубы подарили, — сказал Костя. Его голос тут же отразился от стен и пошел гулять глухим, тревожным эхом.  — Молчи лучше, — шикнул Кеша, зорко оглядываясь по сторонам. Факел нес Дима, высоко подняв над головой, и от его отсветов казалось, что глаза колдуна вспыхивают алыми искрами. — Мало ли кто охраняет эти двери.  — Разве это двери? — пробормотал Костя, но уже гораздо тише. Лаувейя покачала головой. Их шаги так же глухо разносились по пещере, как и голоса, но обострившимся чутьем она не чуяла вокруг никого живого. Наконец, коридор впереди просветлел. Тьма расступилась, сменившись сначала сумраком, а потом и вовсе резануло по глазам белым. Они вышли с обратной стороны горы в покрытую снегом долину. На ночном небе ярко сияли крупные звезды, а ветер гонял небольшие снежные вихри.  — Йотунхейм, — выдохнула Лаувейя, инстинктивно прижимая ладонь к животу. И словно в ответ на ее слова, небо расчертил яростный колдовской огонь, разлившись всеми мыслимыми цветами от ярко-красного до густо-фиолетового. Открыв рот и замерев, они смотрели на это чудо.  — Что ж, — первым опомнился Кеша. Поправил шубу, запахнув покрепче и посмотрел вперед. — Видимо нас ждут. Не стоит задерживаться.  — Да, ты прав, — пробормотала Лаувейя и прижалась к Диминому плечу. Ей вдруг стало страшно. По-настоящему страшно за себя, и за ребенка, в которого уже поверила. Но одного взгляда в лицо новгородского воеводы хватило, чтобы прикусить язык. Дима был суров и собран, как перед тяжелым боем, и девке в тягости рядом с ним сейчас места не было, только боевому товарищу.  — Все хорошо? — Дима посмотрел на нее. В серьезных глазах на миг проступила нежность и забота, оттеснив суровость и холодность, и Лаувейя почувствовал, как ее всю пробрало любовью к нему.  — Да… — она улыбнулась, ясно и счастливо. Подождет Димку это знание до Новгорода, никуда не денется. — Мы добрались до цели.  — Добраться — это пол беды. Ты уже знаешь, о чем с Лоухи говорить будешь? — поторопил их Кеша, обернувшись. Лаувейя прикусила губу и серьезно задумалась. Красивых бус или даров для старухи у нее не осталось. Да и в самом деле, что она может сказать ей?  — Придем — разберемся, — спокойно ответил за нее Дима и крепче сжал ладонь. Лаувейя скосилась на мужа, улыбнулась, и сразу вся успокоилась. Действительно, пока они с Димой рядом — с любой трудностью сладят. Ну подумаешь, великая северная колдунья? Идти пришлось долго и тяжело. Ноги по колено утопали в мягком снегу, а долина все не кончалась. Зай и Хват бегали вокруг широкими кругами, но далеко не отходили и не охотились. Лаувейе даже нервно стало — как бы не пропали с голоду. Наконец, за очередным холмом показалось стойбище.  — Какое большое, — протянул Кеша, оглядывая раскинутые по отлогому распадку чумы.  — Она что же, тоже кочует? — удивился Костя.  — Нет, — Лаувейя качнула головой. –Лоухи госпожа оленей, но она не кочует. Это странные земли, будьте особенно внимательны.  — Там люди, — тихо добавил Дима, который все это время внимательно изучал стойбище.  — Это не люди… вернее, это не совсем люди. Я не чую в них людского духу, — поправил Кеша. — Думаю это ее слуги, воины…  — И дети, — добавила Лаувейя. — Идемте, нас уже увидели, теперь глупо идти назад. Один за другим они спустились вниз. Навстречу им вышли воины, все как один статные красавцы, с темными глазами и смуглой кожей. Одеты они были в белые гладкие меха. Пояса их были из грубой кожи. К ним крепились добрые мечи, в тугих ножнах, и более короткие широкие охотничьи ножи. Угрозы от воинов не исходило, но их одинаковая красота смущала. Поравнявшись с гостями, воины Лоухи молча замерли, перекрывая путь в стойбище. Гости тоже остановились, нерешительно переглядываясь и решая, кому говорить.  — Приветствую вас, — Лаувейя коротко покосилась на своих спутников и решительно вышла вперед. Воины посмотрели на нее спокойно, даже немного заинтересованно. — Мы пришли из земли Новгородской к колдунье Лоухи. Прошу вас, отведите нас к ней, чтобы мы могли говорить с ней. Воины переглянулись между собой, словно мыслями обменялись. Один из них смешно покрутил носом и вздохнул. Потом они снова повернулись к Лаувейе и самый рослый среди них кивнул. В молчании они вошли в стойбище, сопровождаемые воинами Лоухи. Мужчины и женщины пропускали их, с любопытством косились, отвлекаясь от ежедневных трудов, но все молчали. Подведя их к входу в огромный чум, украшенный разными шкурами, воин жестом велел остановится и сам пошел к колдунье с докладом. Лаувейя послушно замерла, нервно перебирая в пальцах олений мех шубы. Вблизи чум поражал. Крепкий, высокий, украшенный узорами из оленьих шкур и других, незнакомых ей мехов. Трепко пахнущий кожей и зимой, и чем-то таинственным, чем дыхнуло на нее из-за шевельнувшейся за воином шкурой. Через несколько минут воин вынырнул, ткнул пальцем на Лаувейю и отодвинул перед ней шкуру. Ведьма глубоко вдохнула, бросила один взгляд на Диму и решительно вошла внутрь. В чуме было сумрачно и тепло. Изнутри он весь был завешан шитыми золотом и серебром коврами. Лоухи сидела прямо напротив входа, на дубовом резном сундуке, покрытом короткой шкурой. Седые волосы старухи были заплетены в две толстые косы. Лоб обхватывал широкий искусно плетеный ремешок, удерживая в прическе костяные бусины и длинные совиные перья. С изборожденного морщинами лица, на Лаувейю смотрели черные глаза, полные древнего знания и тьмы.  — Проходи, дочь, — проскрежетала старуха, почти не размыкая губ, и Лаувейя почувствовала, как задрожали колени. Но пересилила себя, шагнула к старухе и опустилась перед ней на колени, кланяясь лбом до самой земли.  — Здравствуй Лоухи, Хозяйка оленей и Мать зимы, — ответила Лаувейя.  — Зачем ты пришла ко мне, дочь? Что ищешь? Правды, аль мести? — черные глаза древней Зимы жгли, и Лаувейя подняла голову.  — Я пришла помочь тебе, Матушка.  — С чего бы мне понадобилась твоя помощь, — старуха не то удивилась, не то рассмеялась.  — Я читала знаки, — тихо и серьезно ответила Лаувейя, не позволяя себе смутиться или обидеться на пренебрежение. — Они сказали, что с Севера пришла беда. И я поспешила помочь. Лоухи все-таки рассмеялась, каркающим и сухим смехом.  — Чем ты мне можешь помочь, дуреха?  — Чем смогу — помогу, — упрямо ответила Лаувейя.  — И что же за помощь свою хочешь? Силы сыновьям? Легких родов? Богатого мужа?  — Нет, — Лаувейя качнула головой. — Это все у меня и без тебя есть и будет.  — Вот как? А не боишься, что не будет. Лаувейя вздрогнула, но вперенный темный взгляд выдержала, глаз не опустила, не отвела.  — Нет. Не боюсь.  — Вижу. Смелая ты, дочь севера. Чего же ты хочешь?  — Помочь тебе, — повторил Лаувейя. — Чтобы ты больше не желала род людской извести. Чтобы не выпускала йотунов из сундука. Лоухи снова рассмеялась, словно старые мертвые сосны на морозном ветру заскрипели, застонали. Озноб пробрался по спине. Но смех колдуньи стих так же резко, как и начался.  — Что ж… хочешь искупить чужую вину, дерзай, коли не боишься тех, кого привела сюда лишиться, — Лоухи встряхнула головой. Косы мягко прошуршали по косматой шкуре, накинутой на плечи колдуньи. Глухо стукнулись костяные бусы. — Было у меня три дочери. Ловьятар — старшая, Похъёла — средняя и Айно — младшая. Одна другой краше, дочери мои были, и за красоту свою, пришла за ними беда. Похитили моих дочерей. Древний закон преступили, в обход слова материнского детей умыкнули. Покуда не вернут мне моих девочек — не бывать земле покою. Слышала ли ты слово мое, ведьма?  — Да, — дрогнув отозвалась Лаувейя.  — Тогда ступай, да помни: это зима долга, а терпение мое коротко. Старуха махнула рукой, и Лаувейю ветром выдуло из чума. Только тяжелая шкура качнулась, да закрыла собою проем.  — Ты в порядке? — Димка тут же оказался тут как тут. Бережно вытащил из сугроба, стряхнул снег.  — Да, — она вцепилась в его плечи, поднимаясь на ноги. Повторила уже увереннее: — Да.  — Кажется нам тут не рады, — пробормотал Костя, с другой стороны прикрывая их и нервно сжимая рукоять меча. Лаувейя оглянулась и действительно, Лоухины воины стянулись в полукруг и медленно теснили их к выходу из стойбища. Еще не угрожающе, но что-то в их продолговатых темных глазах было недоброе.  — Спасибо за гостеприимство, — фыркнул Кеша, чуть кивнув им. Воины заволновались, кое-кто вытащил короткие острые копья, поторопившие непрошенных гостей прочь.  — Какие они… злобные, — хмыкнул Костя, когда стойбище скрылось за холмом.  — Да уж, — откликнулся Кеша. — К колдунье не пустили, едой не накормили. Крова не дали. Мало удовольствия среди лета по зиме шляться.  — Не жалуйтесь, — буркнул Дима. — Я вас с собой не звал. Сами увязались.  — Что хоть старуха сказала? — Кеша покосился на Лаувейю.  — Что у нее было три дочери. Ловьятар, Похъёла и Айно. Их украли, видимо люди. И пока мы не вернем их Лоухи, она будет спускать на людей зимы, одна другой страшнее.  — Вот же не было печали, — протянул Кеша. — Она хоть подсказала где искать?  — Ничего она больше не сказала, — огрызнулась Лаувейя.  — И что же, нам теперь весь Север обыскивать? — возмутился Костя.  — Давайте остановимся отдохнуть, — прервал их ругань Дима. — Утро вечера мудренее. На свежую голову что-нибудь да придумаем. Но утро наступило такое же темное как вечер и никаких удачных мыслей не принесло. Они отошли еще дальше к горам. Нашли среди серых скал удобное укрытие и, обустроив в нем временный лагерь, принялись гадать — откуда начать поиск.  — Да что тут спорить? — Костя деловито поправил перевязь с мечом. — Спросим у местных, уж явно они видели.  — Спросить то мы их спросим, да только местные с нами не разговаривают, — насмешливо уточнил Кеша.  — А что сама Лоухи про дочерей говорила? — Дима покосился на Лаувейю, но та даже головы не подняла.  — Ничего. Только что они красавицы, — ведьма вздохнула и поправила скудный костерок. — Не представляю, что нам делать.  — Подумать, — фыркнул Кеша и принял еще более расслабленную позу. — Давай, Лаувейя, еще раз расскажи все, что тебе сказала старуха и ничего не упусти. Вот прямо с того мига, как ты в шатер вошла. Лаувейя хмыкнула недовольно, но потом все же повторила, медленно и тщательно описывая и старуху, и ее слова. Разве что про ребенка и угрозы умолчала, чтобы лишний раз своих защитников не волновать.  — А почему тебя старуха дочерью назвала? — полюбопытствовал Костя.  — Не знаю, — Лаувейя пожала плечами. — Мои родители были из этих земель. Оленеводами. Но однажды на наше стадо напал мор, и мы ушли к югу. Она поджала губы, невольно вспоминая длинный путь, приведший ее семью в Асгард, к другой погибели.  — Может в этом и есть смысл, — вдруг подал голос Кеша.  — Что ты имеешь ввиду? — спросил Дима.  — Если эта земля Лаувейе родная, то как ведьма она должна приобретать здесь силу. Попробуй погадать, — колдун сел, приблизившись к костру, — спроси у земли совета и помощи.  — Погадать? — Лаувейя с сомнением посмотрела на огонь.  — Да. Помнишь, как шаман в карельской деревне искал дороги?  — Помню…  — Вот и сделай так же.  — У шамана настойка была, — все еще колеблясь протянула ведьма, но рукой уже потянулась к котомке за травами.  — Ничего, тут ты и без мухоморов сможешь, — подбодрил Кеша, игнорируя неодобрительный взгляд воеводы. Но, что удивительно, Дима промолчал. Лаувейя вздохнула, неуверенно покосилась на Кешу и наугад вытянула из сумки травы. Душица, горчица, мята. Страннее набора сложно было представить, но она слишком плохо помнила, что делал шаман. Отложила в сторону, вытянула пушистую кисточку можжевельника и провела по губам. Внутри зрело, ворочалось что-то незнакомое. Не огненное и лихое колдовство, которым частенько баловался сын, и на который она заговаривала талисманы. Нет, это было что-то по-настоящему древнее, идущее из самых глубин земных. Веточка легко полетела в костер, разом вспыхнув зеленой хвоей. А следом рука сама сплела дурман и болиголов. От дыма тут же потянуло тяжелым, густым ароматом. Лаувейя еще успела пожалеть, что не кинула огню вереска, но внутри уже разлилось пряным туманом, перед глазами закачало. Небосклон словно сам собой посерел и раздался, словно ввысь устремился. Она огляделась кругом: пустошь снежная та же и не та одновременно. Если раньше казалось что везде лишь снег: холодный и мертвый. То теперь она словно чуяла, как дремлют под покровом снежным травы и камни. Как тихо-тихо прыгает по далеким серым камням маленький ручеек. Как бредут стада оленей, раскапывая могучими мохнатыми копытами смерзшийся ягель. А потом перед глазами закружилось. Небо и земля хороводом завертелись вокруг то ли луны, то ли солнца. С северо-запада налетели ветры и пригнали с собой тучи глухие и ворчливые, но не с дождем и не со снегом. А потом земля словно качнулась навстречу, полетела стремительно и неумолимо. Лаувейя вскрикнула от страха и вспугнула трех лебедей. Птицы грациозно расправили крылья и рванули со снежной равнины в разные стороны. Одна полетела на восток к лесу, что стоял за рекой. Другая — к морю, что катило седые волны на последний берег. А третья рванулась к горам на западе и, вдруг вспыхнув яркой звездочкой, с девичьим криком сорвалась и свалилась где-то среди скалистых утесов. Взор Лаувейи заволокло. Земля потянула к себе, призывая блудную дочь лечь в снежное покрывало до весны. Ведьма устало вздохнула и закрыла глаза, позволяя сну одолеть себя.  — Лаувейя, проснись уже! — Димкин голос прозвучал как-то издали и очень раздраженно. Она еще успела подумать, что коли муж такой капризный, то может его и отходить веником? Помнится ведь сам предлагал. Но было так тепло и уютно, что думать о ссорах не хотелось. Лаувейя зевнула, потянулась всем телом и, полная ленной неги, приоткрыла глаз. Вокруг по-прежнему была колдовская Долгая Ночь и бесконечные снега Йотунхейма. Куцый костерок еле тлел в снежной ямке, а ее мужики сгрудились вокруг с беспокойными и хмурыми лицами. Кеша вот уже сверкал фингалом под глазом. Видать, как Дима не хорохорился, а ожидание далось ему не просто.  — Ну, слава богам! — выдохнул он и от души приложился губами к ее лбу.  — Тише ты, — зафырчала ведьма, завозилась, выбираясь из теплых объятий.  — Мы боялись, что уже не добудимся тебя, — поделился Костя, протягивая флягу с особо ценной брагой. Ценность ее была тем выше, чем меньше ее оставалось. А ведь еще был обратный путь.  — Да куда б я делась, — она махнула рукавицей и приняла подношение. Но в душе невольно заворочался нехороший червячок. А рука сама потянулась проверить: не повредила ли, не скинула?  — То нам не ведомо, — Дима качнул головой, глядя строго, но любовно. Испугался глупый ведьмак, вот ведь как есть испугался. — Ты как дым вдохнула, по совету этого блудня, так и упала где сидела. И что мы тут только не делали, а добудиться до тебя не могли.  — Ох, слышала бы ты, какие наши воины строили предложения по твоему пробуждению, — хихикнул Кеша. — Еще б немного и до срама дошли б. Ай! Костя не глядя столкнул колдуна в сугроб, нахмурившись и нахохлившись.  — А ты бы, чем насмешничать, лучше б помогал, — буркнул кметь.  — Полно уж, — Лаувейя покачала головой. — Обошлось. Зато мне был вещий сон.  — И что же ты видела? — тут же деловито оживился колдун, выкопавшись из снега.  — Я видела трех птиц. Трех лебедей… дочерей Лоухи. Их что-то напугало, и они разлетелись в разные стороны. Одна в западные горы, другая к морю, а третья к лесу, — Лаувейя чуть помялась, сама не понимая, с чего вдруг взяла что там на востоке есть и лес и река, но закончила. — Там за рекой лес есть.  — Вот как, — Дима задумчиво посмотрел все три направления. — И куда же нам идти, Лаувейя?  — В горы, — не задумываясь, сказала одна. — Младшая дочь где-то недалеко должна быть.  — Горы-то тоже не маленькие, — пробормотал Костя. И все четверо, не сговариваясь, замолчали, оглядывая длинный, хоть и не высокий гористый кряж.