Дорога на Север

Всю дорогу до стойбища, Айно липла к Константину как банный лист к заднице. Но стоило только несчастному кметю поддаться ее женским чарам, как Кеша ревнивым коршуном оттаскивал его прочь. Айно забавно поджимала пухлые губы и гневно шипела, но как-то более явно свое недовольство не выказывала. Так что, когда молчаливые воины старухи забрали девушку в стойбище, все вздохнули с облегчением. Лоухи даже расщедрилась настолько, что велела дать путникам в дорогу вяленой рыбы и оленины. Лаувейя рассыпалась в благодарностях перед рослым воином, который догнал их и вручил мешок со снедью. Воин, впрочем, бровью не повел и вернулся назад не проронив ни слова.  — Что ни говорите, а они странные, — Костя задумчиво поводил над мешком носом, но пахло до того вкусно, что в животе заурчало.  — То-то ты от девки глаз оторвать не мог, — язвительно заметил Кеша.  — Да ну тебя, — обиделся Костя, и без того задерганный постоянными придирками колдуна.  — Меня? А напомни-ка мне, кто не хотел за девкой нырять? Кто не хотел девку целовать? Кого теперь от этой девки оттаскивать приходится? — змеей зашипел Кеша, яростно сверкая глазами. — Ты хоть на минутку подумал, болван пустоголовый, что с нами всеми колдунья сделает, если ты ей дочку попортишь?!  — Да ты что обо мне такое думаешь?! — Костя мгновенно вспыхнул и пошел пятнами. — Как будто я всякую встречную девку испортить норовлю…  — А что, неправильно думаю, а, кметь? Али не вашему роду привычно девок по чужим деревням портить? Набежали, попортили, убежали.  — А ну хватит собачится, — громыхнул над ними Димка, положив тяжелые руки на плечи друзей. — Тебе ли, колдун переметный, о порченых девках трястись? Али сам, по деревням не шляешься? А ты, Костя, и впрямь, вел бы себя сдержанней. Он же тебя специально доводит.  — То же мне, — Кеша дернул плечом, высвобождаясь, — праведник нашелся.  — Вот точно, — согласно буркнул Костя и отвернулся и от воеводы, и от колдуна в другую сторону. — Сам-то, воевода, в чужой избе… Димка тяжело вздохнул и возвел очи к небу. А Лаувейя почувствовала, как неумолимо краснеет, вспоминая душную шаманскую избу и ядреную мухоморную настойку. Кеша покосился на Костю, тихо хмыкнул и покачал головой.  — Ладно. Идемте северное пастбище искать. Дорогу до дальних пастбищ прошли в молчании. Лаувейя косилась на обиженных, неразговорчивых спутников, но голоса подать не решилась. Пусть их, мужиков. Сами разберутся, а не разберутся, так кулаками почешут и помирятся. А потом на них дохнуло море. Оно выглянуло из-за округлого валуна, мазнуло серым блеском воды и терпким, соленым запахом. То как пахнет северное море ни с чем невозможно было спутать. У Лаувейи все вдруг замерло, сжалось и потянуло. Словно иву гибкую к воде повлекло. Она сама не заметила, как опередила всех. Как белкой взобралась на гребень высокого холма и распростерла руки безграничному, бескрайнему, свободному простору морских вод.  — Последнее море, — прошептала, чувствуя, как в душе что-то огромное растет, заполняя каждый уголок непонятным узнаванием.  — Ух ты… громада какая, — протянул рядом Костя. — Ладога-то, другая будет.  — Каждому морю свой облик, — пожал плечами колдун.  — А где стада-то, — деловито спросил Дима, оглядывая пустынный берег.  — Ушли, — рассеянно отозвалась Лаувейя, и приметив тропку, поспешила вниз.  — Что ты делать собралась, ведьма? — полетел ей в след Кешин голос.  — Спрашивать, — отозвалась она. — Море нам скажет, куда увел Похъёлы след. Ей показалось что с гребня к берегу она перелетела словно чайка. Вот она раскинув руки вдыхала в себя море, а вот она уже у самой воды. Серый камень, глубоко вдающийся в сине-зеленую волну, был едва теплым, но таким родным! Внутреннее чутье вело ее вперед, подталкивало под руку и шептало в уши, что надо делать.  — Подержи, — она вручила Диме свою котомку и подаренную лопарями шубу. Без оленьей шкуры стало холодно, зато руки приобрели нужную свободу.  — Лаувейя… — Дима шагнул. Принял поклажу и посмотрел неуверенно. — Ты точно знаешь, что делаешь? Здесь чужая колдовская земля… а ты…  — А я ведьма северная, — она улыбнулась, легко и проказливо. — Не бойся за меня. Не случится ничего.  — А если случится? — Дима нахмурился. Лицо его стало до того сосредоточенным и смешным, что она не удержалась. Рассмеялась весло и свободно.  — Ступай к остальным и жди меня. Я спою морю и море ответит мне! Она снова вскочила на камень. Звенящая легкость наполнила ее. Лаувейя одним гибким движением выпрастала длинную косу из-под куртки, сорвала ленту, удерживающую волосы и запела. У ее песни не было слов, она шла из самого сердца. Перекликалась с ветром, запутавшимся в длинных волосах, со скалами, ласкаемыми высоким прибоем. Путалась в пенных брызгах седых волн, летела чайкой, и ныряла лососем. Дрожала зовом и предвкушением. Лаувейя не слышала себя, не видела остальных, в этот день и час, на сером камне северного моря была лишь она и бесконечная, древняя, могущественная сила вод. Она еще пела и плясала, когда увидела вдалеке как вздулась серая гладь. Поднялась волна, втрое выше любой другой, и на гребне ее, как на княжеском троне, скользил белый тюлень. Его темные глаза смотрели на Лаувейю с немым восторгом и восхищением, и она с тем же восторгом и восхищением смотрела на него. А потом волна пала, захлестнула ее с головой и утащила в пучину вод. ***  — Лаувейя!!! От Димкиного крика дрогнула земля. Зай рванулся к воде, яростно раскапывая лапами берег, а более мудрый Хват лишь задрал морду к небу и горестно, протяжно завыл. Кеша с Костей не сговариваясь рванули с двух сторон, с трудом заваливая воеводу в снег. Но куда-там? Проще было удержать медведя на веревке, чем Диму, увидевшего как его ведьму-жену, смыло с серого камня в море.  — Да стой же ты! — Кеша отчаянным рывком в последний момент подсек посохом воеводу и тот наконец упал. Костя тут же навалился сверху, придавливая всем весом.  — Отпустите меня, сволочи! — Дима рванулся. Костя охнул и кувырком полетел под откос, чудом зацепился за каменный уступ и повис, немного не долетев до воды.  — Стой!!! — Кеша громыхнул голосом так, что ему затворил гром с неба. И только это заставило Диму на секунду замереть.  — Воевода, — голос колдуна вновь зазвучал вкрадчиво и обманчиво мягко. — Чем ты жене своей поможешь, если утопишься вслед за ней?  — Заткнись! — огрызнулся Дима. Прыжком взлетел на камень, но нырять уже не стал. Только всмотрелся в серую воду. Кеша вздохнул, помог Косте выбраться и, убедившись, что кметь на твердой земле, продолжил.  — Не совался бы ты в чужое колдовство, ведьмак.  — Не тебе мне указывать, колдун, — отгавкнулся Дмитрий сжимая и разжимая кулаки.— Или ты поручишься мне, что это всего лишь колдовство, и моя жена выйдет из вод такая же, какой зашла?  — Не поручусь, — признал Кеша. — Но и ты не поспоришь, что это ее колдовство призвало волну. Дима не ответил. Плечи его вздулись и напряглись так, что даже шуба не могла скрыть их силу. Воевода молчал, и только воздух вокруг него сгущался и звенел гневом, болью и страхом.  — И что же ты советуешь мне, колдун? — Дима развернулся к друзьям. Лицо его было серо, а взгляд резал словно сталь. Кеша отшатнулся, отходя с его пути. Но Дима настойчиво шагнул именно к нему. Поравнялся и выдохнул в побледневшее лицо: — Что скажешь делать?  — Ждать.  — Чего ждать? — Дима снова вспыхнул. Шатнулся прочь от Кеши, а потом снова к нему. Схватил за грудки и легко, словно перо гусиное, поднял над снегом. — Чего ждать?!  — Возвращения ее ждать, — Кеша смотрел ему прямо в глаза: бледный, напряженный, но и толики страха не выказывающий.  — А если не вернется? — Дима качнулся и выпустил колдуна из рук. Тот приземлился мягко, словно кошка и тут же отступил на шаг, оправляя перекосившуюся одежду.  — Что я делать буду, если она не вернется? — голос Димки надломился и сам он весь в одно мгновение осел в снег.  — Мы найдем ее, — неуверенно подал голос Костя, которому впервые в жизни так страшно стало за друга. Никогда еще он таким воеводу не видел. Сколько себя помнил - Дима всегда был полон спокойной уверенности и силы. А сейчас они оставили его разом.  — Как мы ее найдем? — безжизненным голосом спросил Дима. Глаза его потухли и пустые смотрели в морскую даль. — Дойдем до реки Смородины, да перейдем Калинов мост?  — Ну… а хоть и так, — с преувеличенной готовностью откликнулся Костя, хотя по спине пополз холодный пот.  — Сказки это, Константин. Не дано живому перейти реку мертвую, — Димка выдохнул и сел в снег, вытянув ноги.  — Со старухой-зимой смертному небось тоже не дано говорить, — Костя присел рядом. — А мы здесь, и говорим. Да девки-утопленницы от поцелуев не оживают. А вон та, козой за мной скачет. Да и колдуны-оборотни не седеют и не чернеют за ночь. Или скажешь, нет? Дима вздрогнул, медленно повернул к нему лицо, и они встретились взглядом.  — Нам ли знать, воевода, чему дано на свете быть, а чему нет? — Костя улыбнулся, вдруг почувствовав, как в глубине души поднялась незнакомая ему досель сила. Встала в полный рост, наполнила спокойной уверенностью, которой он отчаянно желал поделиться с другом. Костя положил рук на плечо Димке и сжал. — Надо будет, и Калинов мост перейдем, и Змея Горыныча в бараний рог скрутим. Воевода вздрогнул всем телом, встряхнул головой и вдруг отрывисто кивнул, схватив в ответ плечо кметя так, что кости взвыли. Но вместо боли, Костя ощутил огромное облегчение, от того, что отчаяние, сломившее Димку, ушло. Он медленно притянул друга в объятия и крепко сжал, глазами поймав одобряющую улыбку Кеши. *** Жесткая шерсть скользнула под пальцами. Лаувейя медленно поднялась и поежилась на ветру. Белый тюлень издал радостный возглас и подпрыгнул в воде.  — Спасибо, — выдавила ведьма, медленно осознавая произошедшее. Сердце кольнуло болезненным предчувствием беды. — Ты ведь поможешь нам вернуться? Но тюлень уже нырнул в море. Только широкий хвост плеснул по воде, обдав ее брызгами с ног до головы. От одной мысли об оставшемся где-то на другом берегу моря, Димке, все внутри узлом скрутило. Ведьма поспешно обхватила себя за плечи и выбралась на сухой берег.  — Ой, дура я… — прошептала сдавленно, борясь со сжавшими горло слезами. — Ой, дура… Быстро выжала мокрую косу, скрутила узлом и засунула за ворот куртки. На стылом ветру стоять было холодно. Ведьма повела носом, чутко уловила запах печного дыма и решительно побрела к человеческому жилью. Несколько часов Лаувейя прошла по незнакомому лесу. Море осталось где-то справа, но по пахнувший солью ветер, говорил о его близости. Ведьма крадучись прошла сквозь густой ельник, спустилась в распадок и вдруг вынырнула из леса. От опушки расстилался широкий луг, душисто пахнущий клевером. Знойное июльское солнце мягко касалось головы, и в теплой одежке стало жарко. Лаувейя скинула куртку, завязала вокруг пояса рукава и осторожно двинулась к поселению, раскинувшемся за лугом. Чем ближе она подходила, тем яснее видела, как готовятся к большому празднику местные жители. Повсюду были развешаны длинные венки из цветов, щедро перевитые красными и белыми лентами. По деревне плыли запахи сдобы и меда. Суетились люди — выносили из домов крепко сбитые столы и составляли их торцами друг к другу. На сторонящуюся люда ведьму, внимания никто не обращал. Не встретив помех, Лаувейя выбрела к высокому терему.  — Это ты Матренина чернавка? — окрикнула ее огромная баба, вышедшая на крыльцо. Лицо у нее было круглое и красное от печного жара, руки по локоть и весь подол испачканы в муке.  — Я? — растерялась Лаувейя.  — А ну марш на кухню, лентяйка! — баба взмахнула полотенцем. Льняные хвосты больно щелкнули по носу. Лаувейя отшатнулась, но посмотрев на наливающуюся багровым шею бабы, юркнула в темный провал дома. Кухню она нашла сразу. Вокруг широкого стола толпились девки. Стряпали, резали, лепили, мешали и болтали без умолку. Стрекот и гомон стоял такой, что Лаувейе тут же стало душно и заболела голова. Не переставая балаболить, девки оттеснили ее к квашне и вручили толокушу. Лаувейя с суеверным ужасом посмотрела на липкое месиво закваски, но послушно начала месить, с трудом продавливая густое клейкое тесто. Руки заломило уже через полчаса монотонных движений, зато в голове перестало гудеть. Лаувейя постаралась забиться со своей работой в дальний угол кухни и тщательно раскрыла уши. Из бесконечной стрекотни она уяснила, что в деревне готовятся к свадьбе. Женихом должен был стать сын деревенского головы, чью мать она встретила на крыльце. А вот по поводу невесты, девки говорили разное. Стоило румяной бабе сунуть нос на кухню, как красоте будущей хозяйки лились хвалы со всех концов, но как только та исчезала в другую часть дома — сыпали проклятиями обзывая девку ведьмой. Про жениха же девки говорили только доброе. И умен он у них был, и красив, и удалью молодецкой одарен. Словом, не жених — сокровище. Но чем больше Лаувейя слушала, тем тревожнее ей становилось. Словно из темного угла поползли воспоминания: общинный дом, окутанный дымом и запахом жарящегося мяса. Громкий смех и стук кружек с пьяной брагой. Глухие, раскатистые голоса воинов, выкрикивающие хвалы, да хулящие друг дружку. И Один… С лихим взором, полным страсти и огня и статью конунга.  — Ты что, дурная девка творишь!!! Вдруг завизжали над головой. Лаувейя шарахнулась, зацепилась за квашню и свернула ее. Та покатилась по столу, щедро заливая закваской овощи и чужую стряпню.  — Ах ты ж! — румяная баба хватила ей рукой по загривку, да так, что Лаувейя вскрикнув, повалилась на пол. Перед глазами потемнело и закачало. Не раздумывая, она ползком подтянулась к лавке и юркнула под стол.  — А ну вылезай, убогая!!! — ярилась хозяйка, мечась вдоль стола. Но толстое брюхо мешало залезть внутрь. Лаувейя перевела дух, и не обращая внимания на вопли поползла к выходу. Вокруг стола охая и причитая суетились девки, пытались спасти свою работу. Воспользовавшись всеобщей суматохой, Лаувейя ужом выскользнула в коридор и припустила прочь, что было духу. Остановилась она, только выскочив из душного дома на воздух и с удивлением поняла, что не на улице оказалась, а в саду. Спрятавшись за куст, Лаувейя перевела дух и осмотрела себя. Рукав куртки был весь измазан в тесте. Видимо пока она мечтала об Одине, макнула, не глядя в квашню, что и вызвало такой переполох. Ведьма выругалась сквозь зубы, мысленно с удовольствием обложила Одина и оглянулась. В саду было тихо и хорошо. Раскидистые яблоньки наливались солнечным теплом. В зеленых кронах щебетали птицы. Мягкая трава так и звала прилечь и забыть обо всем. Лаувейя медленно брела между деревьями, дивясь их силе и наслаждаясь запахом яблок.  — Тебя за мной послали? Чужой голос заставил ее подскочить и резко развернутся. Перед ней стояла девушка в простом белом платье. Темные волосы ее были заплетены в две тугие косы и уложены короной вокруг головы. Лицо было тонкое и нежное, а огромные, чуть раскосые глаза смотрели с покорной настороженностью.  — Я… эм… — вновь растерялась ведьма, вглядываясь в завораживающе-красивые черты.  — В доме такой переполох из-за этой свадьбы… — девушка с тоской посмотрела на терем. — Мать моего жениха с утра на всех кричит. Словно речи другой не знает.  — Волнуется, — наконец обрела дар речи Лаувейя. — Не думай об этом.  — Значит ты не за мной? — девушка улыбнулась и еще больше похорошела.  — Нет, — Лаувейя мотнула головой, чувствуя себя уродливой клячей, рядом со стройной молодой кобылкой. — Я квашню с тестом разлила… Сбежала. Она криво усмехнулась и поймала тень смеха в глазах невесты.  — Ох и орала моя будущая матушка небось…  — Да уж кулаками своими чуть стол не разворотила, — кивнула Лаувейя. — Мне, наверное, стоит убираться отсюда поскорее.  — Разве ж тебе есть куда идти? — девушка растерялась и выразительно обвела глазами Лаувейю. За затасканный походный вид стало еще стыднее.  — Есть, — ответила ведьма, справившись собой.  — А дойдешь?  — А чего б не дойти? Лаувейя прищурилась, глядя на смятенное лицо свое собеседницы.  — Возьми меня с собой! — вдруг выдохнула девушка и вцепилась ей в руку.  — Куда я тебя возьму? Ты же невеста. Тебе завтра под венец идти…  — Да я лучше в море утоплюсь! — воскликнула девушка. — Пойми, он же меня силой увез. Я зла никому не желала, по материному приказу оленей наших пасла, когда этого нелегкая принесла. Из темных миндалевидных глаз покатились крупные, похожие на речной жемчуг слезы. Лаувейя вздрогнула, и по-новому посмотрела на девушку… нет, на Похъёлу, среднюю дочку Лоухи.  — Хорошо, — Лаувейя решительно кивнула. — Тогда нам тем более надо быстрее выбраться отсюда. Ты знаешь где выход?  — Нет, — Похъёла быстро вытерла слезы. — Меня не пускают никуда из сада. Разве что в светелку, но она под крышей. Оттуда не выбраться. Лаувейя кивнула. Посмотрела на дом, и решительно отмела мысль снова встречаться с несносными девками.  — Значит найдем выход сами, — она взяла девушку за руку и решительно потащила за собой.  — Как ты его найдешь? — Похъёла не сопротивлялась, но голос ее звучал отчаянно и неуверенно. — Сад обнесен забором в рост человека. С острыми кольями.  — И что же, ты никогда через забор не лазала?  — Нет, — девушка замотала головой и снова посмотрела на Лаувейю своими странными кроткими глазами.  — Ну вот и научишься, — решительно улыбнулась ведьма. Пометавшись по саду, они выбрались к забору, и Лаувейя с неудовольствием признала, что, пожалуй, Похъёла преуменьшила серьезность препятствия. Тесанный частокол, которым был обнесен сад, высился выше ее головы. Привстав на цыпочки, ведьма с трудом дотягивалась до его верхушки. Для невысокой Похъёлы забор был непреодолим.  — И что мы будем делать? Она зябко повела плечами, скрытыми тонким льняным платьем.  — Идем. Лаувейя повела ее вдоль ограды, надеясь, что идея придет сама собой. Частокол змеей извивался в высокой зеленой траве. Похъёла молча шла рядом, смиренно ожидая, когда ведьма придумает способ выбраться. И тут на глаза Лаувейе попалась деревянная колода. Высотой она была чуть выше ее колена, вся сучкастая и почерневшая, но надежная на вид.  — Вот! Подставим ее к забору и перелезем, — ведьма радостно сверкнула глазами и тут же поспешила к колоде. Уперлась ладонями в грязный бок колоды и поднатужившись повалила ее на землю. В животе потянуло и заныло. Лаувейя прикусила губу, упрямо встряхнула головой и поднажала. Упрямая деревяшка покачнулась и тяжело упала на землю, придавив траву.  — А теперь что? — Похъёла с брезгливым ужасом уставилась на то место где стояла колода. Там в черной, жирной земле самозабвенно копошились длинные дождевые черви.  — Теперь ее надо к частоколу прикатить, — Лаувейя вытерла лоб и снова уперлась в деревяшку. Та словно еще тяжелее стала. Девушка стоящая рядом сморщила носик и отступила. Лаувейя мысленно выругалась, но одергивать ее не стала. Сама упрямо перекатила колоду, трижды передохнув по пути.  — Вот. Колода встала вплотную к забору, а ведьма без сил уселась подле нее. Чрево с дитем натянуто болело, и ломота эта расползалась по костям вверх. Душным маревом тянулась к голове и качала мир перед глазами.  — Тебе плохо? — чистенькая и свежая Похъёла присела перед ней корточки и участливо заглянула в лицо.  — Нет, — язвительно ответила Лаувейя. — Это мне так хорошо. Похъёла обиженно поджала губы и уже собралась было ответить, но тут в доме зазвучали колокольцы.  — Это невесту зовут собираться! — ахнула девушка.  — Быстрее! — Лаувейя тоже вскочила, забыв о собственном недуге. — Лезь на колоду и через забор. Похъёла вскочила на колоду, вцепилась тонкими, слабыми пальчиками в массивные колья и заскребла носками дорогих, красных сапог по бревнам. Лаувейя выругалась. Подпихнула свою спутницу под зад. Та с невыразительным визгом перевалилась между кольями и плюхнулась, с другой стороны.  — Похъёла! Суженная моя! — разнесся по саду глубокий мужской голос. — Поспеши к дому! Матушка с сестрами ждут тебя! Вдалеке показался жених. Такой же румяный и огромный как его матушка. Лаувейю передернуло, хотя мужик даже на вид был силен. «Димке ты и в подметки не годишься», — язвительно подумала ведьма и рывком вздернула себя вверх. Подтянулась на руках, обдирая ладони о плохо обтесанную часть кола, свесилась.  — Эй! Эй, ты?! А ну, стой! — громогласно полетело вслед. Ведьма дернулась, пискнула, и сама сорвалась вниз, плюхнувшись в примятый куст шиповника.  — Давай скорее! — Похъёла схватила ее за руку и потащила. — Это мой жених! Лаувейя ухватилась за нее, путаясь в ногах выбралась из куста, а потом они обе побежали со всего духу. Сзади, из дома, доносились вопли и крики. Хрипели кони, кричали мужчины, звенело оружие. Лаувейя спиной чуяла, как распахнулись широкие дубовые ворота, выпуская погоню.  — Скорее! — Похъёла легконогой важенкой помчалась вперед, перепрыгивая кочки и низкие кусты. Лаувейя едва поспевала за ней. Пот заливал глаза, сердце колотилось где-то в горле, а ветки били по лицу. Куда они мчатся ведьма не понимала, но погоня дышала в затылок. Гнедые кони высекали копытами искры из камней, гневным ржанием подхлестывая беглянок. Преследуемые женихом и его друзьями, девушки выскочили на высокий обрыв, нависающий прямо над морем. Похъёла испуганно ахнула, затормозив, но Лаувейю гнал в спину свист стрел. Не раздумывая она схватила девушка за руку и рванула за собой, спрыгивая прямо в море. Похъёла испуганно заверещала высоким, нечеловеческим голосом. И словно навстречу ее зову поднялась волна. Знакомый белый тюлень мягко поймал их на свою широкую спину. Лаувейя едва успела вцепиться пальцами в густой мех, а над головой сомкнулись синие морские воды, скрывая их от разгневанных преследователей. Ведьма оглянувшись разглядела как пляшут гнедые, нервно переставляя копыта и как сыплет проклятиями обманутый жених. Рядом счастливо и свободно рассмеялась Похъёла, и тюлень завторил ей таким же счастливым голосом.  — Тебя матушка за мной послала? — Похъёла удобнее села на белую тюленью спину и внимательно посмотрела на Лаувейю.  — Не только за тобой, — ведьма устало вздохнула. — И за твоими сестрами. Айно мы уже нашли… может ты знаешь где искать Ловьятар?  — За ней ходил Мец… — Похъёла нахмурилась, — на юге его Велесом зовут. Матушка ему отказала… может он и умыкнул сестру.  — Вот как… — Лаувейя вздохнула. — А где живет этот Мец?  — На востоке течет река, что разделяет наши земли. В лесу за рекой он и живет, — Похъёла пожала плечами. — Вот только… сестре Мец по сердцу пришелся. Не пойдет она с тобой к матушке обратно.  — Ну мы что-нибудь придумаем, — прошептала Лаувейя. Тут тюлень снова застрекотал. Их подхватило волной и выбросило на знакомый ведьме камень. Сердце в груди радостно забилось, предчувствуя встречу с любимым, и оборвалось. Димка сидел на берегу, но лицо его было серее камня, на котором она стояла. А в глазах, за радостью, стыла боль и обида.  — Дима… — она шагнула к нему и вдруг поняла. Все поняла, по тому как смотрели Кеша с Костей, по тому как залаяли собаки, по тому как молчал ее ведьмак. Как он, бедный, вообще на берегу остался, когда ее в море утащило? — Дима, ну прости меня дуру! Ну я же не знала, что так получится! Она в мгновение ока слетела с камня к нему. Обняла что есть сил, поцеловала, заглядывая в серые родные глаза.  — Ну прости меня, не злись, хороший мой, — застрекотала, не хуже дурных девок с кухни. — Я вон, девочку нашла и назад привела, видишь? Ну не сердись. Я же вернулась. Всхлипнула, раздавленная собственным огромном чувством вины перед Димой. Ну вот ведь что ей стоило, сначала подумать, а потом уже лезть с морем кокетничать Он ведь испугался, до смерти испугался за нее. Лаувейя всем своим существом этот страх чувствовала, огромный и неподъемный. И как прогнать его теперь не понимала.  — Я не злюсь, — глухо отозвался Дима и обнял ее, но так недоверчиво, неуверенно, что сердце пуще прежнего заболело.  — Ну прости меня… прости… Димочка… — Лаувейя уткнулась носом ему в плечо и вдруг разревелась. И за его страх, и за свою усталость.