Дорога на Север

Похъёла рассталась с ними на следующий день. Они как раз пересекали раскинувшееся между горных отрогов пастбище, когда она вдруг остановилась.  — Вам надо перейти отрог между тех двух вершин и спуститься к речной долине, — она махнула рукой, указывая на едва заметную тропу. — Река, наверное, встала во льдах. Матушка злится, я чувствую это. Но все равно будьте осторожны. Мец, Хозяин Леса, никогда не был с матушкой дружен.  — Нам надо довести тебя до стойбища, — покачал головой Дима.  — Я дойду, — девушка встряхнула косами. — Вам нельзя терять времени.  — Точно, — Лаувейя поежилась от тяжелого взгляда воеводы, но упрямо вскинула подбородок. — На острове, откуда мы с Похъёлой бежали, уже спраздновали середину лета.  — Не бойся, я никуда не сверну и донесу матушке, что вы выполнили ее наказ, — Похъёла улыбнулась и мягко погладила воеводу по плечу. — А вас ждет сестрица Ловьятар.  — Похъёла, — подал голос Кеша. — А что ты скажешь про этого хозяина лесного?  — Мало скажу, — девушка задумалась. — Он живет глубоко лесной чаще. Говорят дом его в огромном дубе, уходящем корнями до самых дверей, что удерживают великого змея. Мец-хозяин очень силен. На поклон ему идут и медведи и волки. Слушаются его лесные олени и лоси. Правда лесной хозяин часто путешествует. Странствия его далеки, и дороги его уходят далеко на юг. Матушка говорит, что там он носит другие имена… Похъёла смешалась и замолчала.  — И за такой рассказ спасибо, — Кеша вздохнул. — А скажи, может ты слышала другие имена его?  — Да, чародей. На юге его зовут Велесом. Колдун вздрогнул и отвел глаза.  — Что делать будем? — Костя посмотрел на воеводу. Тот по-прежнему молчал, обдумывая слова девушки и медленно оглядывая широкую равнину.  — Хорошо, — наконец решил Дима. — Будь по-твоему, дочь колдуньи. Ступай свободно к родному дому, а мы пойдем за твоей сестрой.  — Будьте осторожны, и пусть будет легок ваш путь, — Похъёла поклонилась ему, прижав ладонь к груди. А затем повернула к противоположному отрогу, за которым лежало стойбище Лоухи.  — А дойдет? — с сомнением протянул Костя.  — Пойдешь провожать? — ехидно уточнил колдун.  — Вот еще, — тут же насупился кметь, поспешив за воеводой. Лаувейя тоже не удержалась, кинула взгляд вслед девушке и пошла за своими спутниками, поглядывая на суровую Димкину спину. Сколько бы раз не просила она прощения за случившееся на морском берегу, а Димкина обида оказалась крепкой и глубокой. Нет, он не ярился и не гневался, даже вел себя почти как раньше. Вот только душевное тепло, которым щедро делился с ней воевода, вдруг исчезло. И это задевало сильнее, чем самые крепкие слова. А как пробиться обратно к его сердцу через эту холодность, Лаувейя не понимала. Ну, в самом деле, не Кешиным посохом же по упрямому темечку врезать?  — Вам нужно время. Лаувейя вздрогнула и чуть не врезала по уху подкравшемуся колдуну.  — Отвяжись, — раздраженно передернула плечами, и снова мрачно уставилась на димкин затылок.  — Вы оба хороши, — Кеша пожал плечами, пропустив ее злость мимо ушей.  — Я все верно сделала, колдун. Иначе мы бы никак не добрались до острова к сроку, — проворчала ведьма.  — Я знаю. Беда в том, что он ведь тоже это знает. Оттого и злится.  — Ох уж, мне эта ваша мужская гордость! — горько прошипела ведьма. — Стоило девке выполнить то, что вам не под силу — и сразу обида во всю ширь.  — Ты ведь сама понимаешь, что не права, да? — Кеша хмыкнул.  — Отвяжись! — рыкнула, но почти сразу стихла. — Он тоже не прав.  — Не прав, — кивнул Кеша. — У нас поход в богам, а вы обидки разводите.  — Так иди и ему читай мораль, а не мне.  — Ему я и так морали читал. Все те семь дней, что тебя по морю носило.  — Сколько? — ахнула ведьма.  — А ты думала?  — Я думала сутки прошли… я же быстренько там… — она поежилась.  — Ан нет, не сутки, — Кеша вздохнул. — В любом случае, из-за тебя он свою уверенность поколебал, тебе ее и восстанавливать.  — Как будто я знаю как, — вспылила Лаувейя.  — Не знаешь, значит придумай, — отрезал Кеша.  — Пусть он тоже что-нибудь сделает.  — Лаувейя, — в кешином голосе проскользнула опасная мягкость, — он тебя силой брал?  — Нет… не твое дело!  — А мое ли дело, тебя, девку неразумную, учить, как девкой быть?  — Вот уж точно не твое!  — Тогда вспомни, будь добра, что ты все-таки жена и мать. И что твоя сила — хранить дом в целости, а мужа своего в любви.  — Я и так его люблю, да только он меня и слушать не хочет, — Лаувейя закатила глаза, осознавая, что от Кеши избавиться сложнее чем от репья к спине приставшего. — Мы ведь даже не в ссоре, чтобы помириться, Кеша. Он просто…  — Лаувейя, — Кеша хмыкнул. — А ты лаской попробуй. Справляются же девки как-то и с более крутыми нравом, чем наш воевода. Тем более, что ты его сама выбрала. С открытыми глазами. И сама знаешь, что это большая удача чем обычной девке положено. Он посмотрел ей в глаза, и ведьме вдруг стало не по себе. Она опустила голову и вздохнула.  — Не умею я лаской…  — Умеешь, ведьма, умеешь. Ты ведь его любишь. А значит и со своей гордыней совладаешь и с его.  — Знаешь, Кеша, — Лаувейя попыталась загнать воспоминания, но они как на зло полезли из души. — Я никогда не умела свою гордыню смирить. Мне она всегда была дороже любви.  — Локи? — понимающе спросил Кеша.  — Да. Его отец обещал мне, что замуж возьмет. Дом богатый даст. Любовью своей одарит… — Лаувейя сощурилась зло и обижено. — Но пока я, сорока глупая, ушами хлопала, он другой клятвы принес. А я как раз в тягости была.  — И что ты сделала?  — А что я сделать могла? Я сиротой тогда осталась. Родителей мои умерли. А она была дочкой знатного ярла. Златокудрая, пышногрудая… во всем меня краше. Обозвала Одина в сердцах козлом рогатым и пообещала, что эта золотая курица ему только девок приносить будет. И ушла по зиме.  — По зиме? Да еще и в тягости?  — Да, — Лаувейя хмыкнула. — Мне как раз пятнадцатая весна пошла.  — Вот ведь дурная ты девка, Лаувейя, — почти восхищенно протянул Кеша.  — И не говори, — она усмехнулась. Сердце кололо горькой, старой обидной, но почему-то веселые искринки в глазах колдуна, заставляли боль уменьшатся. — Не зря ведь говорят, что дуракам везет. Вот и я… через зимний лес добралась к восьмому месяцу до Невы. Нашла чью-то зимовку и родила в ней. Как только смогла ноги свести, забрала Локи да сбежала дальше. Но с ребенком на руках много не находишь. Да и лето уже было в разгаре. Я нашла избушку заброшенную в лесу, да и поселилась в ней. Назвалась колдуном-Лафеем, задурила-запугала окрестных крестьян…  — Жаль я колдуна-Лафея не повстречал, — улыбнулся колдун.  — Ой вот не жаль ничуть, — фыркнула Лаувейя.  — А как же месть?  — Да какая там месть… — она покачала головой. — Нет, не подумай, я мечтала Одину отомстить. За каждую слезу по нему пролитую, за каждую обиду. За сбитые ноги, за потерянный дом, за обманутое сердце… Да только некогда мне было.  — Некогда?  — Ну да. У меня же Локи был. А Локи — это настоящая беда. То у него животик крутит и он сутками плачет. То зубки режутся, и он грызет все что в руки попадает. То он на березу старую залезет и слезть не может. То в бочаг провалится. То в овраг скатится, то в речке вымокнет и трясущийся домой приползет. То от волков бегает, то медведя за ухо дернет. То с соседскими мальчишками подерётся, то в охотничий силок угодит… Кеша не удержался, рассмеялся тихо.  — Вот видишь. Стоило мне руны разложить, да проклятие покрепче измыслить… как мне кричат: «беги-спасай!». И ладно бы он маленький в неприятности попадал. Так ведь он рос — и беды росли вместе с ним, — Лаувейя ласково улыбнулась и вздохнула. Материнская печаль мягко сжала сердце, наполнив его горьковатой нежностью и любовью. — А потом уже столько лет прошло… Я и думать об Одине забыла, пока Локи в Неве своего братца не выловил.  — А как же твое проклятие?  — Видимо курица та тоже в тягости была, — хмыкнула Лаувейя. — От того и клятвы столь поспешны были. А так Тор говорил, что у него шесть или семь сестёр.  — Лихо, — Кеша покачал головой. Лаувейя улыбнулась ему.  — Идите сюда! — махнул им Костя. Они с Димой успели сильно уйти вперед. — Мы нашли место для ночевки.  — Отлично, — хмыкнул Кеша. — Еще одна вечерняя похлебка?  — Можно просто рыбы погрызть, со снегом, — огрызнулась ведьма.  — Рыба так рыба, а ты лучше к Димке иди. Помиритесь, пока поздно не стало. ***  — Твоя порция, — Лаувейя приблизилась к воеводе и, поразмыслив, села рядом с ним.  — Спасибо, — он не глядя взял рыбину и задумчиво откусил кусок. С уступа, на котором они сидели, открывался завораживающий вид на зимнюю долину и припорошенные снегом горы.  — Красиво… — протянула Лаувейя. Вечные тучи Йотунхейма разошлись и сейчас на темном небе сияли колючие звезды. — Знаешь… я родилась такой холодной и темной зимой. Ну по крайней мере мне мама так рассказывала. Дима промолчал, но скосился на нее. Лаувейя ободренная этим, продолжила.  — Мои родители были оленеводы. Отец говорил, что наше стадо насчитывало сто голов… Это очень много. Но у моих родителей не было детей. Кроме меня. Остальные мои братья и сестры умирали вскоре после рождения. И тогда отец решил, что это такой знак богов. Лаувейя вздохнула и подтянула ноги к груди. Снежная равнина будила в сердце что-то смутное и печальное. Мелкие снежные вихри, танцующие на белом ковре, навевали чувство одиночества и забвения.  — Отец частями раздарил наше стадо братьям. У нас осталось только три оленя. Один для отца, другой для матери, а третий тащил наш чум. И мы отправились на юг. Я совсем маленькая была и очень смутно помню этот путь. Но мне кажется, что отец ехал впереди, держал мать за руку и они пели… что-то такое… чему нет слов. Ты ведь слышал лопарские напевы?  — Да, — Дима кивнул.  — Их песня была о дороге и о надежде на счастливую и сытую жизнь. О месте где будет много рыбы и теплый очаг. Я очень хорошо помню свои чувства. Я лежала в санях, завернувшись в оленьи шкуры и слушала. Слушала, как поет ветер, как скрипит снег, как в высоком небе пролетают птицы, обмениваясь редкими криками. А потом мы увидели Асгард. Он вынырнул из-за скалы, как сказочный домик. Он пах соломой, животными и домашним огнем. А еще — хлебом. Мне маленькой, Асгард казался волшебным городом, в котором живут боги. Смешно, правда?  — Нет, — Дима покачал головой. Лаувейя поймала его взгляд и улыбнулась. Придвинулась ближе, чувствуя как повисла между ними тонкая ниточка. Вспомнила вдруг, как когда-то в лесу, Димка ей про своих жен рассказывал точно так же. И как эта история сделала их ближе.  — Знаешь, сейчас у меня много вопросов возникает. Как мои родители смогли остаться в племени викингов? Почему их не сделали рабами или не прогнали? Мы ведь были чужаки. А чужаков нигде не любят, — она осторожно поймала ладонь Димы и переплела их пальцы. — Моя мать хорошо знала травы и варила отличные зелья. А отец был превосходным рыбаком. Может это сыграло не последнюю роль? Но в любом случае, мы отчего-то остались в Асгарде. Разложили наш чум, чуть в стороне от частокола, ближе к лесу, и стали жить. Я училась у мамы колдовству… но знаешь, меня всегда манила дорога. Помню, я часто сбегала посмотреть, как уходят викинги в поход. Все думала, что однажды и я взойду на драккар и увижу далекие земли. В лес убегала, искала звериные тропы, грибы и ягоды. Я всегда хорошо чувствовала себя в лесу. А деревенские девки звали меня чудачкой и дразнили почем зря. Я обижалась и мстила им как умела. Кому волосы в навозе вымазала, кому платье подрала. Или колючих иголок и жуков за шиворот совала. Ох как они визжали! Она погладила теплую Димину ладонь. Пальцы у воеводы были толстые, с натертыми работой и оружием мозолями. А руки крепкие и надежные. Таким рукам не страшно было и дитя доверить и топор. И молчал ведьмак правильно: уютно и надежно. Лаувейя вздохнула, зажмурилась и продолжила, вдруг подумав, что еще никогда и никому не рассказывала про себя этих тайн.  — Отец умер когда мне двенадцать было. Как-то раз по зиме пришел от фьорда весь бледный. Лег на лежанку у очага и больше не встал. Уж сколько мама ни билась. И трав извела, и отваров сварила… — она сбилась. Слишком ярко вспомнился темный чум и душный запах болезни, сменившийся стылым ощущением смерти. — Мать его сама и схоронила. Я ей помогала… Там, у берега залива. Дров на костер у нас не было, а землю раздолбить мы не смогли. Тогда мы взломали лед у отцовской проруби. Обернули тело шкурой и… столкнули туда. Мама отослала меня в чум. А сама осталась над прорубью петь погребальную песню. Домой она так и не вернулась. Рука Димы мягко сжалась, и Лаувею накрыло чувством его близости. Она прижалась к ведьмаку вплотную, спрятала замерзший нос на широком плече и глубоко задышала. Дима несколько мгновений сидел неподвижно, а потом не удержался. Обнял, привлекая к себе.  — Про маму мне утром рассказали. К чуму пришли воины Бора. Велели мне идти к конунгу. А сами пошли наши вещи смотреть. Я попыталась их отогнать, но они меня и слушать не стали. А Бор… отец Одина, встретил меня у дружинного дома и сказал, что ночью, когда мама пела, лед под ней проломился и она утонула. Правда ли это? Я теперь не знаю. А тогда мне было не до того. Я вдруг осталась совершенно одна, среди чужих не любивших меня людей. Я помню, как они собирались вокруг. Как смотрели на меня, кто с сочувствием, а кто с расчетом. Бор выждал пока будет побольше людей и сказал, что богам угодно оставить меня в племени. И меня определили работницей к его жене. Там я и сошлась с Одином. Ведь теперь мы жили с ним в одном доме и ему стало незазорно общаться со мной. Лаувейя положила голову на плечо Диме.  — Один помог мне забрать из чума вещи мамины колдовские. Вместе мы с ним сбегали в лес. Излазили все окрестные скалы и пещеры. У нас даже было свое тайное место. Когда Бор заговорил о том, что я уже в возрасте невесты, Один пообещал что женится на мне. А потом, когда я ему позволила то, что он хотел, он меня обманул и женился на другой по требованию отца. Бор узнал о наших отношениях, разозлился и той же ночью выбрал мне мужа из своих воинов. Такого же старого как сам Бор. Сейчас я понимаю, что это не худшее что Бор мог сделать. Что ему еще было делать с молодой и беременной девкой? Но тогда это была чудовищная обида. Я щедро отсыпала Одину проклятий на брачное ложе и ушла. А через несколько дней наши земли замело снегом, и Бор бросил меня искать. Так странно и горько сбылось мое желание посмотреть чужие земли. Лаувейя погладила Диму по плечу.  — Тебя удивляет, наверное, почему я сейчас обо всем этом говорю? Но я просто хочу тебе объяснить, что я всегда была такая порывистая и не разумная в поступках. Я тебя очень сильно люблю, Дима. Рядом с тобой, я начинаю верить, что и мне на роду положен теплый дом, в котором не течет крыша и не косые стены. И любимый муж, который будет мне не неволей, а добрым другом. Она замолчала, чутко вслушиваясь в глубокое дыхание ведьмака. Тот рассеяно гладил ее по голове, не отталкивая, и размышлял.  — Я не так себе представлял свою семью, Лаувейя.  — Я знаю, — прошептала она. — Но ведь ты знал, что из меня хорошей жены не будет. А будет такая какая будет.  — Знал, — покаянно вздохнул ведьмак и вопреки словам крепче сжал объятия.  — Я даже не могу тебе пообещать, что ничего подобного случившемуся на берегу в нашей жизни не будет, — грустно продолжила ведьма. — Но могу пообещать, что ни в какой беде тебя не брошу. Всегда буду с тобой душой. И если разлучусь, то обязательно найду к тебе дорогу. Дима посмотрел ей в глаза, обхватил ладонью щеку и поцеловал, долго и спокойно.  — Я хочу, чтобы ты была в безопасности, Лаувейя. Чтобы я мог тебя защитить, а не метался на берегу, не зная, что и делать. Ты может и сильная ведьма. Но моя жена должна быть рядом со мной и далеко от смертельной опасности.  — Я постараюсь, — она улыбнулась ему грустно и виновато, чувствуя как дрожит его голос и как на самом деле ему это важно, быть ей защитником и заступником.  — Идем, — Дима поцеловал ее в лоб и поднялся. — Завтра будет долгая дорога. ***  — Лаувейя!!! Чужой крик с трудом пробрался через теплую шубу и достиг ушей. Ведьма лениво потянулась и неохотно открыла глаза.  — Димка где? — Костя почти вытряхнул ее из уютного ложа.  — Что? — она осоловело хлопнула глазами, силясь понять что от нее хотят.  — Дима пропал. И твои собаки вместе с ним, — пояснил Кеша, оглядываясь с таким серьезным видом, что ее прошиб холодный пот.  — Как пропал? — горло сдавило. Ведьмы быстро поднялась на ноги. — Куда он мог пропасть…  — Ведьма, где твои собаки, — Кешин злой взгляд отрезвлял не хуже колодезной воды.  — Не знаю, — пролепетала Лаувейя. Завертела головой и закричала: — Зай! Хват!!! Ко мне! А затем засвистела заложив пальцы в рот протяжно и пронзительно. Взметнувшийся ветер подхватил ее свист и унес высоко в небо. Но как бы она не надеялась, а серые шерстяные клубки собак так и не появились.  — Кеша? — растерянно повернулась к колдуну ведьма.  — Ты с ним говорила вчера? — тихо спросил колдун.  — Да.  — И до чего договорились?  — Ну… — Лаувейя смешалась. Вчерашний разговор получился искренним, но кажется лишь укрепил Диму в его подозрениях.  — Ясно.  — Что ясно? — встрял встревоженный Костя. Но Кеша вместо ответа лишь повел плечом. Костя молча смотрел на него, потом вдруг перевел взгляд на Лаувейю, и обратно на колдуна.  — Он что, бросил нас и ушел один? — догадался Константин.  — Очевидно так, — кивнул Кеша.  — А собак зачем взял? Чтобы мы не нашли? — разозлился кметь.  — Собаки Лаувейю слушаются, — Кеша пожал плечами.  — Думаю… они сами с ним пошли, — прошептала Лаувейя, медленно понимая что ее ненаглядный ведьмак уперся в зимнюю ночь один и без теплой шубы. Потому что под шубой спала она сама. — Вот же сволочь! Выдохнула она в сердцах, чувствуя как на глазах закипают жгучие слезы.  — Костя, — Кеша усмехнулся, как-то очень не добро. — Не ты ли похвалялся своим умением читать следы?  — В снегу? — растерялся кметь и посмотрел на тропу.  — Не найдешь ты, не найдет никто, — пожал плечами Кеша.  — Надо спешить, — Лаувейя встряхнулась. Резким жестом вытерла слезы и начала быстро одеваться. Димкину шубу подвязала к своему коробу и закинула его на спину. — Он не мог уйти далеко. Не дольше полудня пути. Так что мы его догоним. И ему мало не покажется. Она воинственно взъерошилась, не заметив как переглянулись ее спутники.  — Давай, Костя, — в голосе Кеши неожиданно не прозвучало издевки. — Демонстрируй нам свое мастерство. Кметь боязливо поежился, но взялся за работу и пошел вперед, пристально оглядывая землю и камни, чтобы не пропустить меток ни человечьих, ни собачьих.