Дорога на Север

Лаувейя восседала верхом на гордом олене, чью голову венчали роскошные развесистые рога, и взором полководца оглядывала стадо, пряча улыбку в рукавицу. Костя, ерзая и то и дело оглядываясь, вел стадо через горы к Лоухи. А Кеша лениво объезжал оленей по кругу, сгоняя отбившихся животных к центру. Хват и Зай ему помогали, и надо сказать, пользы приносили куда больше чем меланхоличный колдун. Дима ехал позади на возах, пристально следя, чтобы добро не пропало, да не побилось. Двигались они медленно, но каждый шаг отдавался в душе ведьмы радостью. Даже себе она не могла объяснить, что так пьянит ее: скорое разрешение или новое состояние? Слова, сказанные между ней и Димой в лесу, лежали на сердце словно пуховое одеяло на печи: легко и тепло. А сухие бусинки брусники, мягко щекотали шею. Когда стадо по узкой седловине перевалило горы и начало спуск, вдалеке показалось стойбище Лоухи. Над снежным простором высились пиками укрытые шкурами шатры, гораздо ближе чем помнила Лаувейя.  — Кто говорить-то будет? — вздохнул Дима, подогнав сани к ней ближе. Ведьма скосилась на мужа и мягко улыбнулась.  — Велес тебя выбрал своим голосом.  — Так-то Велес… — воевода неуютно передернул плечами. — А старуха и в прошлый раз со мной говорить не стала. Лаувейя помолчала, признавая его правду, а потом кивнула сама себе.  — Ну значит вместе будем говорить. Мы ведь теперь вместе, да, муж мой? Она с улыбкой посмотрела, как он вздрагивает от ее слов. Смущается и раздается от гордости одновременно, но так сдержанно и неуверенно, что ей немедленно захотелось уронить его в сугроб и зацеловать, чтобы поверил, наконец, дурак, своему счастью. Внутри согласно толкнулся ножкой ребенок, наполнив ее счастьем до краев. *** Лоухи встретила их сама еще у ворот стойбища. По левое плечо ее стояла Айно, нервно теребя кончик косы в белых руках и бросая долгие взгляды на Костю, а по правое плечо высилась Похьела, равнодушно скользя взглядом по оленям.  — Не больно-то это добро похоже на мою Ловьятар, — поприветствовала их старуха, скаля острые желтые зубы.  — Верно, матушка, — Дима соскочил с саней и в пояс поклонился ей. А потом выпрямился, да взглянул прямо и открыто. Лаувейя встала с ним к плечу плечом, чувствуя огромную гордость за мужа. — Велес, Хозяин Лесов, велел в пояс тебе кланяться да вручить вено и свои извинения, за те печали что принес тебе.  — Делать мне больше нечего, как козла лесного слушать! — вспылила Лоухи, и снег низкой поземкой зазмеился у ее ног.  — Право твое, — Дима склонил голову, но упрямо продолжил. — Да только стоит ли злиться? Страшен гнев твой, Хозяйка Севера. Сила твоя велика и знают о ней все. Но ведомо всем и о твоей мудрости и прозорливости. Он мгновение замолк, словно оценивая слушает ли его Лоухи. Но Старая ведьма молчала, впитывая его слова и Дима продолжил:  — Стоит ли исторгать свой гнев на весь мир, ссориться с соседом, изводить людей, когда можно получить в разы больше? Ведь дочь твоя, росла в любви к тебе, и любовь эта никогда не кончится. Ведь муж твоей дочери, исполнен к тебе уважения и благодарности. Уважения за твою мудрость, а благодарности за твою дочь. Он шлет тебе великие дары, посмотри на них Хозяйка, есть ли где-то еще такие теплые меха? Есть ли такие сладкие меда? Такие душистые ягоды? А эти олени? Возьми их себе, и они смешаются с твоими стадами, дав им новую силу.  — Сладко говоришь ты, — Лоухи прищурилась. Сухо звякнули кости в ее седых косах. — Да только, я посылала тебя за дочерями, а что вы мне привезли в итоге?  — Мы привезли тебе твою дочь, — вступилась Лаувейя. Взгляд старухи мгновенно пронзил ее, и ведьма поспешила поклонится. — Каждая мать знает: не минуем тот срок, когда ребенок уходит из дома и ищет свою жизнь и свое счастье. Мудрая мать, даст дитю напутствие в дорогу, злая — проклятие в спину. И если ребенок добром помнит мать, то воздаст ей своей любовью, уважением и дарами от новой жизнь. В каждом этом олене, в каждой шкуре, в каждой бочке — любовь твоих детей, Лоухи, Велеса и Ловьятар. Ты отпускаешь дочь одну, а приходит она к тебе с сыном. А мы лишь служим словами между вами. Она опустила голову, давая своим речам добраться до сердца Лоухи. Колдунья молчала долго. Так долго, что уже начало казаться она и вовсе ничего не скажет. Но все же ее тихий скрипучий голос вновь зазвучал.  — Говоришь ты складно, дочь моя, да только самой-то тебе под силу то, что мне советуешь? Лаувейя дернулась и вспомнила своего Локи. Душа сразу заболела тревогой и чувством близкой беды. Сжалось сердце, зашлось испугом. И вдруг все разом оборвалось. По руке прошлось волной тепло до самого сердца и успокоило. Дима чуть заметно сжал ее ладонь в своей, делясь силой и уверенностью.  — Да, матушка, — Лаувейя посмотрела на старуху, и поняла, что говорит чистую правду. — На горе ли, али на радость, я отпустила своего сына к его судьбе. Пусть сердце мое за него тревожиться будет каждый день, но я верю в него. Верю, что он найдет свой путь и будет счастлив. И однажды приедет навестить меня, и поделиться своим счастьем. Лоухи пожевала сухими губами, словно старая сова наклонила голову к одному плечу, к другому и вдруг кивнула.  — Будь по-вашему, дети смертного мира, — она распрямилась, неуловимо изменившись. От старого, морщинистого лица и всей ее сухонькой фигуры повеяло силой: могущественной и непреодолимой. Она распрямилась и громко, раскатисто проговорила, посылая ветры вдоль по долине. — Принимаю я вено Велеса, Хозяина Лесного, и отдаю ему дочь свою Ловьятар в законные жены. Будь, Велес, мне добрым зятем и соседом. А я стану тебе ласковой матерью. Да будет так и по слову моему. И с юга прилетел ответ, больше похожий на шепот ветра в листьях густой дубравы. Этот ветер пах луговыми цветами и медом:  — Благодарю тебя, за слова добрые и за закон Прави, что свершился по нашей общей воле. Буду тебе добрым соседом и примерным зятем, Лоухи, Хозяйка Ночи. Да будет так и по слову моему. А следом, словно колокольчики зазвенели, да едва слышно зажурчал ручеек:  — Спасибо тебе, матушка… Лоухи вздохнула, грозно посмотрела на Димку и его спутников и гаркнула:  — Пошли прочь!  — А сундук как же, — заикнулся было Костя и тут же замолчал, напоровшись на колючий взгляд Колдуньи.  — Что, люди, не оставите старуху в покое, — проворчала Лоухи. — Запру я сундук, кметь, не о том печалься, а о себе. Она снова посмотрела на Костю, но наученный горьким опытом воин молчал и смотрел в землю у своих ног. Лоухи хмыкнула.  — Ступайте восвояси, — повторила она, но уже гораздо спокойнее. — Лето ваше коротко, а зима долга. Не пойдете сейчас, не управитесь к сроку. Она кинула на Лаувейю долгий, насмешливый взгляд и та зарделась и смутилась, враз поняв на что старуха намекает.  — Будь покойна, девочка, — она вдруг улыбнулась, самым краешком сухих губ. — Тебе быть хорошей матерью, а твоим детям — сильными и крепкими. Ступай с миром и береги мир в себе. Он дан далеко не каждому. Она взмахнула рукой. Вновь стукнулись деревянные бусы в волосах, а вокруг стойбища закружился снег. Он стекался и свивался все плотнее, пока не заволок взор. Только рука Димкина, крепко сжимавшая ее руку, и осталась живым теплом в этой белой мгле. ***  — Это ж водопад! Глядите! Костин голос разбудил ее, смешавшись с рокотом падающей воды. Лаувейя тихо и тяжко вздохнула, завозилась и села, оглядываясь вокруг. Они спали на берегу озера, у подножия Орлиной горы, а над прозрачным водопадом высились семь радуг, сверкая и переливаясь на солнце.  — Вот и закончилось наше приключение, — рядом сел Дима и улыбнулся ей.  — Как это закончилось? — Кеша огляделся, подобрал посох и поднялся на ноги. — Нам еще обратно идти. С боярами говорить. Плату получать должную.  — Ну ты и… жадный, — хмыкнул Костя, покачав головой. — Кто тебе заплатит-то в Новгороде? Чем ты докажешь, что у Лоухи побывал?  — А чем докажу — то моя печаль, — Кеша махнул рукой и коротко улыбнулся. Так что сразу стало понятно, хитрый колдун успеет придумать, чем бояр пугануть.  — Ты прежде чем добрым людям голову дурить, нам свою историю расскажи, а то как бы чего не вышло, — она тоже поднялась, впервые ощутив, как потягивает налившийся живот. Лоухи была права, стоило бы поспешить до дома. Чай уже не девочка, с пузом по лесу бегать.  — Посмотрим, — Кеша взвесил в руке свою котомку, потом подвязал к ней оленью шубу и закинул на спину. — Ну что же? Поторопимся, до зимы?  — Да, — Дима кивнул, повторил за колдуном и, взяв свою ведьму за руку, уверенно повел вперед. Друг за другом они вскарабкались по расщелине обратно на равнину. Миновали каменных идолов-шептунов и оказались перед бескрайней, усыпанной выпирающими камнями, изрезанной блестящими на солнце ручьями, равниной. Лаувейя тихо и восхищенно вздохнула, вбирая в себя красоту живого мира. Всюду на лопарских просторах налитые соками и теплом травы и мхи делились терпким запахом. Среди белого ягеля пестрела красным цветом сочная брусника. Огромным трудом, ведьма удержала себя, чтобы не броситься собирать это богатство. А вдали, там, где синел на горизонте лес, дышало родной землей позднее лето.