Ибо крепка, как смерть

Трудно представить место более унылое, чем равнинная Европа в недели между Самайном и Йолем. Свинцово-тяжелое небо отражалось в озере, терялись в тумане плоские, как тарелка, поля, а маггловский городок превратился в плывущий вдали призрачный силуэт. Перед глазами у Геллерта тоже плыло, хотя холодный влажный воздух, забравшись под рубашку, немного прогнал хмель. Впрочем, трезветь в планы Геллерта не входило. Он вернулся в каминный зал и небрежным жестом заставил бутылку склониться над кубком. Темное вино плеснулось через край и, когда Геллерт взял кубок, намочило пальцы. Эмрих, сидевший в кресле, перекинув длинные ноги через подлокотник, внимательно проследил за движениями его рук, и сказал: — Я бы предложил тебе прогуляться, но погода отвратительна. Постарайся напиться после ужина, а не до. Вчера ты напугал близнецов своими разговорами. Вчерашний вечер терялся в тумане. — А о чем я говорил? — спросил Геллерт и сделал большой глоток. Вино показалось безвкусным. Эмрих только тряхнул головой. — О ядовитом тумане и мертвых магглах, плавающих в нашем озере. Видения, пророчества. В последнее время они болтали, о чем угодно, только не о том, что Геллерт по-настоящему хотел бы знать. — Неужели твоих сестер можно напугать рассказами о ядовитом тумане? — равнодушно спросил он. — Тем более, даже домашние эльфы уже в курсе, что будет маггловская война. — Близнецы слишком юны. К тому же Эмилия просто дурочка, а Эсме влюблена в тебя без памяти. Но отец сожалел, что не смог толком поговорить с тобой. Он считает, что маггловская война станет временем перемен, которого мы давно ждем. — Может быть... — И еще он говорил, что ты обязательно должен быть на Имболк у мадам Розье. Геллерт усмехнулся. — На этом сборище?.. — Самых влиятельных семей Европы, — закончил за него Эмрих. — Отец считает, что твое молчание слишком затянулось. Крафты всегда принимали в судьбе Геллерта большое участие. Когда его выгнали из школы, отец, особо не вникая, что там Геллерт натворил, посчитал, что поделом, а мать посоветовала уехать, пока отцовский гнев не схлынет. Зато герр Крафт, умело подогрев возмущение, которое вызвало исключение блестящего ученика, добился отставки директора Майянлахти, причем с громким скандалом. А так же того, что Геллерта узнали в определенных кругах магической Европы, куда тот прежде не был вхож. Геллерт оценил и сладкий вкус мести, и новые возможности. И хотя он понимал, что герр Крафт не только питал симпатию к школьному другу своего сына, но и имел на Геллерта определенные политические виды, однако его покровительство определенно было и удобным, и приятным. Так же как и обожание и преданность Эмриха. Но не сейчас. Геллерт рухнул в кресло, и, обнаружив, что кубок опустел, уронил его на пол и призвал к себе бутылку. — Может, стоит и у Розье рассказать про ядовитый туман и мертвых магглов? — усмехнулся он, отпивая прямо из горлышка. — Будет иметь успех, как думаешь? Эмрих подошел и опустился на пол у его ног. — Геллерт, ты великий волшебник. — Он взглянул сверху вниз, изучая лицо Геллерта с тревожным вниманием. — Твоя сила, твой дар, твоя харизма. Тебе нет равных в Европе, может быть, во всем мире. Люди пойдут за тобой, как только ты заявишь о себе. Ты — тот, кого они ждут. Геллерт расхохотался. Великий волшебник?! Или всего лишь вор? Самый искусный во всем магическом мире вор, который позволил украсть у себя что-то невероятно ценное, что-то, без чего чувствует себя теперь обессилевшим и пустым. Слепой провидец, даже не заметивший, как его жизнь рухнула и развалилась на части в том зале ожидания в Гамбурге. Смех готов был перерасти в истерику, Геллерт прикусил губу и сделал еще один глоток. Эмрих положил ладони ему на бедра и стиснул пальцы. — Ты сам не свой после Нью-Йорка. Особенно после этого письма, что бы в нем ни было. Не изводись так. — Он передвинул обе руки выше и облизал губы. — И позволь мне немного тебя развлечь. Геллерт скривился. Он знал, что ласки Эмриха покажутся ему такими же кислыми, как показалось вино. Так же, как все те, кто стал бы слушать его на грядущей встрече в поместье Розье, были не теми, с кем он хотел бы разделить свои чаяния, так Эмрих не был тем, чьих прикосновений он жаждал. В движениях его не было той силы и страсти, и волосы его были совсем не того оттенка рыжего. Хотя еще недавно Геллерту было важно только, чтобы те, кто пойдут за ним, были многочисленны и влиятельны, а те, кто согревает его постель — искусны в ласках. Пророчества сулили ему великие деяния, а его планы, когда он смотрел на них из сегодняшнего дня, выглядели такими простыми: завладеть Дарами, заявить о себе магическому миру, вкусить власть и славу, причитающиеся ему по праву. Все было так просто до того, как он встретил Альбуса Дамблдора. Человека, которого ему следовало бы ненавидеть и которого ему следовало бы убить. Геллерт спихнул с себя руки Эмриха и, чуть пошатнувшись, поднялся. — Как можно быть таким жалким? — резко сказал он, сам не зная, себе или Эмриху Тот обиженно заморгал рыжими ресницами, но Геллерт, оставив его, снова вышел на открытую галерею. Белесый туман подступил уже к берегам озера. Геллерт, отвернувшись от унылого пейзажа, привалился к колонне и достал из кармана письмо, принесенное три дня назад большим холеным филином. «Геллерт! Все эти недели я не мог думать ни о чем, кроме того, что произошло между нами в Нью-Йорке. Я думал так долго и мучительно, и понял, что может быть только одно объяснение. Твои глаза, твои удивительные, прекрасные глаза. Ты ведь провидец, Геллерт, так? И у тебя было видение обо мне. Какое-то скверное пророчество, напугавшее даже тебя, хотя тебе отваги не занимать. Но ты ведь должен знать лучше меня, какой обманчивый свет порой бросают пророчества на нашу жизнь. Что, если нам хватит сил обмануть судьбу? Захочешь ли ты? Решишься ли? А может быть, ты прав, встречаться нам опасно, и я должен смириться с мыслью, что никогда тебя больше не увижу. Но я не могу. Ведь, прости меня, я был еще в одном нечестен с тобой. Я сказал, что хотел тебя с первого мгновения, как увидел, но то, что я почувствовал на самом деле, было гораздо глубже плотского желания. Что-то, чего я никогда прежде не испытывал. Такое сильное... Разве это не дает нам надежду? Кажется, никогда в жизни я не писал так сумбурно, но представляю, как ты читаешь все это и закусываешь губу, — ты ведь знаешь, что делаешь так, когда волнуешься или сердишься? — и мысли путаются. Молю, расскажи мне о пророчестве. Или хотя бы напиши. Аль» Геллерт поймал себя на том, что действительно прикусил губу, и глубоко вздохнул. Он перечитывал письмо уже сотый раз за три дня, и даже сквозь хмельную отстраненность его лихорадочный тон снова заставил сердце биться чаще. И Геллерт снова едва сдержался, чтобы не отправить ответ немедленно. Всего два слова «Где? Когда?» Что-то внутри него требовательно кричало, что он должен получить то, что хочет, и плевать на все и всех. На предостережения, на пророчества, на разумные доводы и великие планы. Геллерт со стоном прижался затылком к холодному мрамору колонны. Мелкие капли дождя сыпали на шею. Стрельчатые окна замка уже загорались оранжевым светом зажженных домашними эльфами свечей. Геллерт любил замок Крафтов. Часто проводил здесь каникулы, предпочитая его жарко натопленные спальни, огромную библиотеку и восторженные ласки Эмриха отцовской усадьбе, где всегда находилась скучная и грязная работа. И в этот раз он надеялся спрятаться здесь от охватившего его после Нью-Йорка смятения. Но привычная обстановка только подчеркивала «до» и «после», и отсюда ему тоже хотелось бежать. Геллерт спрятал письмо и решительно зашагал по галерее к площадке для аппарации. Эмрих, который, как оказалось, вышел вслед за ним, двинулся рядом, встревоженно спрашивая: — Геллерт, куда ты? Отец хотел поговорить с тобой. — Мне сейчас нечего ему сказать, — отмахнулся от него Геллерт. — Передай ему благодарность за гостеприимство. — Подожди хотя бы до утра, — в отчаянии воскликнул Эмрих, — не аппарируй сейчас. Ты же пьян. Геллерт ничего не ответил. Они уже достигли площадки, и он, даже не утруждая себя тем, чтобы забрать отставленный в каминном зале плащ, шагнул в воронку аппарации. — Имболк у Розье! — крикнул Эмрих. — Не забудь. *** Расстояние было не слишком велико и место знакомо, и все же хмель сыграл с Геллертом злую шутку. Не устояв на ногах, он рухнул на четвереньки, больно ушибив колени и руки, а потревоженное аппарацией пространство с опасным хлопком сомкнулось возле самого уха и отсекло прядь волос. Геллерт сел на дощатый пол, шипя от боли и потирая саднящие ладони. Он был в той самой хижине, где они с Алем создавали порт-ключ. Наверное, даже мать забыла об этом охотничьем домике, притулившемся на скале над окруженной горами долиной. После смерти отца она сказала, что Геллерт волен распорядиться усадьбой как угодно. И он, не имея ни малейшего желания возиться с фестралами или заниматься охотой, не торгуясь, продал усадьбу и конюшни дальнему родственнику. Но эту хижину и земли вокруг Геллерт оставил себе. Кажется, у него не было никаких документов, подтверждающих собственность: семья отца владела этой землей с тех времен, когда слово чародея не требовало подкреплениями бумагами и печатями, и Геллерт полагал, что и сейчас обойдется тем же. Обжитой хижину назвать было трудно, но порой ее уединенность была Геллерту по душе. И то, что теперь о ней знали двое, не только сам Геллерт, но и Альбус, словно подчеркивало, как стремительно тот ворвался в его жизнь и как близко оказался — ближе, чем кто бы то ни было. Геллерт обнаружил, что снова кусает губу. Он только сейчас осознал, что за порыв привел его сюда и почему он искал уединения. Ни в одном из манускриптов и запыленных томов, которые он искал по всему миру, не говорилось, как подчинить провидческий дар. Не рассказала Геллерту об этом и полубезумная старуха, мастер Пророчеств в школе Уаганду, а русский прорицатель, чернобородый развратник и властолюбец, и вовсе расхохотался ему в лицо. И все же способы, пусть неверные и опасные, но существовали. Геллерт достал из кармана серебряный ларец. Тот самый, который вынес из подземелья в Нью-Йорке, и которым Гнарлак позднее откупился от гнева и мести. Весивший в кармане не больше грецкого ореха, в руках ларец сразу обрел тяжесть. Геллерт поставил его на пол и хлопнул в ладоши. — Ференанд! Ференанд! — позвал он. Кованая крышка ларчика откинулась сама собой и наружу вылетел маленький вихрь и завис, на глазах обретая человеческие очертания. Призрачная фигурка росла и проявлялась, как проявляются картинки на фотографической бумаге, наконец обрела некоторую плотность. Красотой Ференанд не отличался. Кривоватые ножки в массивных туфлях с пряжками, толстое брюшко, туго обтянутое вышитой жилеткой, на неровной, как картофелина, голове — шапочка с пером. Если бы он, как телесное существо, стоял на земле, то кончик пера едва доставал бы Геллерту до пояса, однако Ференанд, уперев ручки в бока, парил в воздухе, и Геллерт заметил, что круглые, на выкате глаза мечтательно смотрят куда-то поверх его плеча. — На что ты уставился? — раздраженно спросил он. — На Альпы, господин, — слегка поклонившись, ответил Ференанд. — Осмелюсь сказать, отрадно видеть родные горы. Они почти не изменились за несколько веков. — Вот как? — хмыкнул Геллерт. До сих пор он так и не собрался изучить свое новое приобретение внимательно. Да, впрочем, какая разница? — Чем могу услужить вам, господин? — Ференанд отвесил еще один поклон. — Отправляйся на север, в горы Кьелен, — сказал Геллерт. — Там, в нескольких милях к западу от школы Дурмстанг есть озеро, похожее на голову медведя — на его берегу, прямо у медвежьего носа, растет трава, которую называют Datura Rubra. Знаешь такую? — Ее еще называют Провидческим сном или Ягодой безумцев, — любезно ответил Ференанд. — Верно, — кивнул Геллерт. — Она редко растет так далеко на севере, но мне нужны плоды, тронутые морозом прежде, чем успели вызреть, и там ты их найдешь. Принеси мне пригоршню. Ференанд кивнул. — Будет сделано, господин. Но это займет некоторое время. Если позволите, я сперва подам вам ужин. Время уже позднее, а не похоже, что вы успели поесть. — Только побыстрее, — рассеянно ответил Геллерт. Посреди пустой хижины появился стол, заставленный подносами, а мгновение спустя Ференанд исчез в закрутившейся в воздухе белой воронке. Геллерт подошел к столу и, не чувствуя никакого аппетита, поднял крышку над одним из подносов. Внутри оказалось тушеное мясо, щедро политое брусничным соусом, и свежий деревенский хлеб. Геллерт задумчиво принюхался, отломил кусочек присыпанной мукой коричневой хлебной корки и, обмакнув ее в соус, отправил в рот. Потом придвинул к столу стул и взялся за вилку и нож. Покончив с едой, Геллерт сел в глубокое мягкое кресло, которое заботливый Ференанд поставил перед растопленным очагом, и, несмотря на выпитую после ужина большую чашку кофе со сливками, крепко уснул. Еда и сон пошли ему на пользу, он проснулся полный сил и с ясной головой. Прошло, должно быть, не меньше двух часов. Очаг успел прогореть, за окнами хижины стемнело. Сморгнув остатки дремы, Геллерт обнаружил, что перед ним стоит Ференанд и с поклоном протягивает ему сверток из небеленого льна. — Я нашел их, господин. Внутри свертка лежали семь изумрудно-зеленых плодов, каждый размером с мелкую сливу. Сквозь ткань Геллерт чувствовал их ледяной холод, в тепле сморщенная кожица начала покрываться капельками влаги. Dutura Rubra. Пророческий сон. Геллерт использовал их лишь однажды, с юношеским безрассудством исследуя границы собственных возможностей. И больше повторять подобное лишь любопытства ради ни в коем случае не стал бы. Но пророческий дар молчал, когда Геллерт встретил Альбуса Дамблдора в Гамбурге. Молчал все эти мучительные недели или дразнил картинами чего-то значительного и великого, но столь туманного, что нельзя было сказать, предрекают ли они великую победу или сокрушительное поражение. Даже лихорадка, которая сразу после возвращения из Штатов уложила Геллерта на несколько дней в постель, не принесла ничего, кроме бессмысленного бреда. И Геллерт хотел подстегнуть свой дар, как пришпоривают строптивое животное. Никакой сложной магии тут не требовалось. Геллерт сотворил посреди хижины маленькую жаровню, наполнил ее горячими углями и бросил поверх ягоды Пророческого сна. Только три, оставшиеся, снова завернул в тряпицу и спрятал в тайник в стене. Пока он возился с этим, ягоды на углях шипели, испуская пар, зеленая кожица сморщилась и обуглилась, и от жаровни начали подниматься струйки дыма. Он плыл по хижине, прозрачно-белыми полосами, извиваясь, поднимаясь вверх и опускаясь вниз, противореча естественному движению воздуха. Тонкие струйки тянулись к лицу Геллерта словно живые, и он сделал глубокий вдох. Сладковатый и терпкий дым влился в легкие. Сперва казалось, что ничего не происходит, только запах дурмана оседает в глотке, но потом стены хижины начали дрожать и таять, и угли, потрескивавшие в жаровне, заговорили на разные голоса. Геллерт опустился прямо на пол, зная, что вскоре ему станет безразлично, на чем он лежит. Тело уже ощущалось тяжелым и непослушным. Немели пальцы и губы. Геллерт закрыл глаза. Некоторые считают, что время подобно реке, но на самом деле оно подобно океану. Бескрайнему и многоликому, с бушующими штормами и областями зеркально гладкого штиля. С отмелями и безднами, подводными рифами, течениями и блуждающими в глубинах чудовищами. И этот океан поглотил Геллерта, понес по волнам, завертел в водоворотах. Он видел потоки материи во вселенной, где дух еще не родился. Видел жизнь существ мыслящих, но настолько чуждых, что даже не мог дать названия тому, что проходило перед его глазами. Видел битву чародеев с ангелами и не понимал, случилась ли она так давно, что даже упоминания о ней стерлись из людской памяти, или грядет в будущем. Видел города, сотворенные из магии и металла, парящие среди вечной звездной ночи. Время шептало Геллерту истины настолько несоразмерные человеческому сознанию, что они тут же забывались, оставляя в памяти лишь туманный образ собственной грандиозности. Разум швыряло, как щепку по волнам. Требовалось неимоверное напряжение, чтобы продолжать смотреть и слушать, и не сбежать в безумие или забытье. Силы Геллерта, как бы не были они велики, уже иссякали, когда его милосердно вернуло в течение собственной судьбы, протащило сквозь знакомое уже пиршество смерти грядущих маггловских войн и вознесло над пылающим миром. На мгновение он увидел себя стоящим на вершине башни, одиноко возвышавшейся над замком среди скал. А потом оказался на шахматной доске. Он был пешкой, всего лишь пешкой, а оглядев себя, обнаружил, что привычно одет в темное и белое, так что не мог даже сказать, за которую из сторон играет. Кроме него на доске было только две королевы — черная протягивала ему меч и чашу, полную снега, а белая, стоило Гелерту взглянуть на нее, обратилась в знак Даров Смерти, который вдруг запылал белым пламенем, таким ярким, что Геллерт ослеп. Блаженная тьма опустилась на него, а вслед за ней беспамятство. Когда Геллерт очнулся, он лежал навзничь на полу. Истерзанное сознание то возвращалось, то снова ускользало. Дурман отпускал медленно, и Геллерт пытался сосредоточиться на простых деталях. На заполняющем хижину предутреннем свете. На том, как впиваются в спину жесткие и неровные половицы. Даже тошнота и сотрясающий тело озноб казались желанными. Наконец, с трудом поднявшись, Геллерт подошел к двери и сел на пороге, жадно вдыхая морозный воздух. Почувствовал, как на плечи легла подбитая мехом мантия. Он забыл отправить Ференанда обратно в ларец. Некоторое время Геллерт сидел, кутаясь в теплый мех, и бездумно смотрел на открывающей перед ним пейзаж. Узкая тропка уходила среди низкорослых заснеженных сосен к обрыву, под которым, не видимый от порога хижины, в ущелье бежал ручей, не замерзающий даже зимой. В долине еще лежала синеватая тьма, но солнце уже взошло, и заснеженные склоны гор вдалеке ослепительно сияли. На тропинку прямо перед хижиной вдруг слетела маленькая черная галка, покосилась подозрительно на Геллерта, стукнула желтым клювом подмерзшую землю и с пронзительным «циррр» вспорхнула и скрылась среди сосен. — Я тоже здесь родился, Ференанд, — тихо произнес Геллерт, словно возвращая себя из бесполезных и изматывающих скитаний, в которые отправила его Dutura Rubra. Ференанд бесшумно возник перед ним. — Я понял это по вашей речи, господин — сказал он и спросил, поклонившись: — Позвольте задать вопрос? Я служу вам уже несколько недель, но вы так и не назвали мне своего имени. — Геллерт. Меня зовут Геллерт Гриндевальд. — Рад служить вам, мейстер Геллерт. Геллерт промолчал. Произнесенное вслух собственное имя как будто окончательно позволило ему соединиться с самим собой, и тут же в нем проснулись обида и упрямство. Возможно, он сумел обмануть судьбу, избежав встречи с Альбусом в юности. А может, это она обманула его, столкнула их в Гамбурге, заставила разделить на двоих восхищение, страсть и боль и лишила Геллерта возможности просто уничтожить Альбуса, как преграду на своем пути. Но даже доверив свою душу и разум дурманному сну, никаких верных указаний Геллерт не получил. И это видение с шахматной доской... — Бездна тебя забери, — прорычал он, — я не собираюсь быть пешкой! Резко взмахнув палочкой, он сотворил пергамент. Действие дурмана еще не прошло, руки были ватными, так что получился неаккуратный обрывок. Обрывок, и пусть. Тем более, записка была короткой — те самые два слова, которые Геллерт порывался написать последние несколько дней: «Где? Когда? Г.Г.» — Ференанд! — крикнул он. — Да, мейстер Геллерт. — Отнеси эту записку Альбусу Дамблдору. Он живет где-то на Британских островах. Адреса у меня нет, отыщи сову, если понадобится. — Не понадобится. Я найду адресата не хуже любой совы. В голосе слуги слышалось самодовольство. — Прекрасно. И дождись ответа. Сколько тебе потребуется времени? — Не больше четверти часа. Если адресат не будет мешкать. — Так отправляйся, — сказал Геллерт. — Ну что еще? — Я приготовил вам ванну и постель. Мне кажется, вы в этом нуждаетесь. Ференанд обернулся за десять минут, и все это время Геллерт так и не двинулся с места. Тело пребывало в усталом оцепенении, но внутри он был взбудоражен и полон нетерпения. Выдернув из рук Ференанда свою собственную записку, он прочитал на обороте: «Деревня Хогсмид, трактир «Три метлы». Сегодня, семь вечера. Аль» Геллерт беспокойно взглянул на окончательно просветлевшее небо, потом на часы. Всего начало девятого — и при мысли, что надо как-то убить время до вечера, у него мучительно заколотилось сердце. Но когда он поднялся, то едва не упал, от слабости покосились ноги, а перед глазами все поплыло. — Да, Ференанд, — пробормотал Геллерт, снова опускаясь на крыльцо, — мне нужна теплая ванна и несколько часов крепкого сна. Кровать была под стать хижине, грубо сколоченная из дерева. Но Ференанд позаботился о белоснежных простынях и перинах, в которые Геллерт зарылся, слишком измученный, чтобы сразу уснуть. Мысли скользили без всякого порядка. Рассказать ли Алю о том давнем пророчестве? С его силой и талантом Аль и вправду мог оказаться опасным противником. Но каким соратником он мог бы стать! О чем говорило видение с шахматной доской?.. Имболк — вот на что указывала чаша со снегом в руках черной королевы. Нужно принять приглашение Розье. А пылающий знак Даров? Белая королева... Чертовы видения, вечно такие неверные и смутные — и не скажешь, благо они или проклятие. Книга, купленная в лавке у нью-йоркского старьевщика, тоже, несомненно, насмешка капризного пророческого дара. «Великие силы, что и могущественнейшим не покорны»... Последний раз, когда Геллерт взял ее в руки, книга открылась на странице с цитатой из Писания: «Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто». Это даже смешно... Вот о чем рассказать Алю. Он наверняка ответит что-нибудь со своей невыносимой английской иронией. Но улыбка у него чудесная... На образе улыбающегося Аля беспокойные мысли наконец угомонились, и Геллерт уснул.