Ибо крепка, как смерть

В Хогсмиде уже совсем стемнело. Снег валил хлопьями, и влажный холод тут же проник под одежду. Свет в доме Дамблдоров не горел, но окна Аля выходили во внутренний двор, и от калитки их видно не было. Ежась от холода, Геллерт поднялся на крыльцо и коснулся дверного молоточка — бронзовой львиной лапы, которая тут же сама звонко ударила по бронзовой пластинке. В доме послышались быстрые легкие шаги, но не открывали долго. Наконец дверь распахнулась. На пороге стояла Ариана, заплаканная, побелевшая и испуганная. Несколько мгновений она смотрела на Геллерта, будто не узнавая, и вдруг кинулась к нему, обхватила руками и уткнулась лицом в плечо. — Эта темнота кругом, — сбивчиво заговорила она. Все ее тело сотрясал нервный трепет. — Мне так страшно, Геллерт. Сквозняк задул свечи. И внутри меня все тоже начало гаснуть. Справившись с замешательством, Геллерт погладил дрожащие плечи и проговорил несколько утешающих слов, полагая, что человек настолько напуганный будет, как животное, реагировать скорее на интонации, чем на смысл. Дыхание девушки немного успокоилось. — Пойдем в дом, Ариана, — тихо сказал он. — Здесь холодно. Смотри, как ты дрожишь. Ариана крепче сцепила неожиданно сильные руки у него на спине. — Только не уходи. — Конечно я не уйду. Она позволила завести себя в дом, до боли сжимая ладонь Геллерта, будто опасаясь, что тот исчезнет. Он тут же зажег все лампы; прихожая озарилась теплым желтоватым светом, в котором бледное лицо Арианы уже не казалось таким безжизненно-серым. — Я хотела зажечь свет, спички ломались, — пролепетала она. — Я пробовала играть на флейте. Альбус сказал мне играть, когда страшно, но ноты в моей флейте погасли тоже. — А где же Альбус? — спросил Геллерт. Ариана отпустила его руку, подняла взгляд, и Геллерт поразился внезапно произошедшей в ее лице перемене. Глаза сузились, губы скривились. Теперь оно было искажено не страхом, а гневом. — Как он мог уйти?! — вдруг закричала она. — Оставить меня одну?! Он обещал, что будет рядом, когда мне плохо. И Аберфорт обещал. И мама. И все они лгали! Глаза Арианы подернула дымка. Словно туман поднимался внутри нее. И воздух тоже трепетал и тускло переливался, будто отражая несуществующий свет. Геллерт почувствовав опасность даже прежде, чем осознал ее, и отступил на шаг, уже сжимая в руках волшебную палочку. В прихожей было тесно, и ему пришлось прижаться спиной к висящим на вешалке пальто. В тот же миг магия покатилась на него, как сходящая с гор снежная лавина, но ударилась о защитное заклинание. В лицо Геллерту пахнуло холодом. Он взмахнул палочкой, и сонные чары полетели подхваченной порывом ветра вуалью, но Арианы чары не коснулись. Клубящаяся вокруг нее магия разметала их с такой легкостью, какой Геллерт не видел прежде, с какой он сам мог бы разбить слабенькие чары неумелого бойца, и, словно разъярившись тем, что Геллерт посмел атаковать, Ариана снова обрушила на него ледяные волны. Дом содрогнулся. Что-то с грохотом упало на кухне. Магический щит пришлось укрепить, и теперь Геллерт видел Ариану как будто сквозь пленку мыльного пузыря. Силуэт ее высокой фигуры с разметавшимися, словно на ветру, волосами мерцал в самом эпицентре бури. Заклинания грубые, но смертоносные срывались с вскинутых рук. Ариана была сильна, точнее была бы сильна почти так же, как ее брат или сам Геллерт, если бы только магия всегда подчинялась ей, но подчинялась она скорее ее ярости и безумию. «Не совсем сквиб, — подумал Геллерт. — Ох, Альбус, чертов ты лжец». Снова удар, снова содрогнулись стены маленького дома, стекло над входной дверью со звоном разбилось, и порыв ледяного ветра смешался с ледяными магическими потоками. Геллерта охватил азарт: по-своему увлекательно оказалось состязаться в бою с такой неограненной стихийной магией. Но была одна сложность: последнее, чего Геллерт хотел, — это убить или искалечить сестру Аля. Нет, бой придется отложить — действовать стоило лаской и хитростью. Геллерт опустил волшебную палочку, и ему тут же стало неуютно, сияющие волны снова и снова бились о магический щит, ледяной холод обдавал лицо, но защита должна была выдержать. Геллерт перевел дыхание и сказал со всей мягкостью, на какую был способен, проклиная про себя свой несовершенный английский. — Разве я тебя когда-нибудь обманывал, Ариана? Мы же всегда ладили. Смотри. — Он достал из кармана апельсин и протянул Ариане. Мерцающее магией лицо дрогнуло, яркий цвет, как и рассчитывал Геллерт, притянул взгляд Арианы. Геллерт слегка сдавил апельсин в руке, и по прихожей поплыл свежий и умиротворяющий запах. — Еще сегодня днем этот апельсин висел на дереве, — продолжил Геллерт. — Южное солнце гладило его по бокам своими горячими ладонями. Девушка склонила голову к плечу. Ярость на ее лице сменилась любопытством, и атаки, сотрясающие защиту Геллерта, начали затихать, превратившись в подобие магического прибоя, сильного, но уже не столь яростного. — Ариана, — снова окликнул Геллерт. — Ну посмотри на меня. Продолжая говорить, он едва шевельнул волшебной палочкой, сплетая невидимую сеть умиротворяющих чар — теперь он понимал, почему Аль был в них так искусен. Геллерт надеялся, что яркий цвет, запах апельсина и спокойный разговор спрячут его волшебство от разъяренной магии Арианы, и уловка сработала. Магическая сеть мягко упала на лицо Арианы, и она опустилась на колени словно оставленная кукловодом марионетка. Ее магия отступала так же стремительно, как нахлынула, но, опасаясь новой вспышки, Геллерт не стал набрасывать сонные чары. Он осторожно приблизился к девушке и сел на пол рядом с ней. Ариана тут же уткнулась ему в плечо и разрыдалась. Магия угасла уже полностью, оставив после себя свойственную сквибам бесцветность. Геллерт гладил Ариану по спине, пытаясь и сам справиться с нервной дрожью отступающего напряжения. — Прости, я не хотела, — всхлипнула Ариана. — Конечно нет, — сказал Геллерт. В разбитое полукруглое окно над дверью ветер бросал хлопья снега. Геллерт увел Ариану в гостиную, усадил на софу и укрыл пледом. Вид у нее был очень усталый и немного обиженный, как у ребенка, измученного собственной истерикой. — Не бойся меня, — грустно сказала она. Усмехнувшись, Геллерт сел рядом с ней, Ариана неожиданно положила руку поверх его ладони: — Ты очень сильный. Теперь я понимаю, почему Альбус доверяет тебе. Геллерт многое мог бы сказать, что он думает по поводу Альбуса и его доверия, но промолчал. Откуда-то из-под кресла вынырнул книзль и вспрыгнул на софу между Геллертом и Арианой. Маленький предатель отсиживался, пока бушевала буря, а теперь начал ластится, бодаясь широким лбом. Ариана погладила книзля между ушами. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал Геллерт. — Ложись спать. Я никуда не уйду, обещаю. Он определенно намеревался дождаться Аля и поговорить с ним кое о чем. — Можно я посижу с тобой? Пожалуйста… Геллерт кивнул, и Ариана улыбнулась, уже своей обычной открытой улыбкой. Устало вздохнула и подтянула под себя ноги. — Я должна была связаться с Аберфортом по камину. Но он разозлился бы на Альбуса. Не хочу, чтобы они опять ссорились. Это было любопытно, но Геллерт не стал ничего уточнять. Он почесал котенка под подбородком. — Как ты его назвала? — Мармелад, — Ариана тихо хихикнула. — Это Альбус предложил. Она забрала книзля себе на колени и спросила. — А у тебя есть какое-нибудь животное? — Было, когда я был маленький. Пастушья овчарка по кличке Малейн. Ее подарили моей матери на свадьбу. Белая с рыжими и черными пятнами, такая огромная, что я на ней верхом катался лет до пяти. Она за мной присматривала больше, чем родители. Геллерт не вспоминал Малейн уже несколько лет, и теперь невольно заулыбался. — А потом? — сонно спросила Ариана. — Я отправился в школу. — В Хогвартс разрешают брать животных. — Даже собак размером с пони? — усмехнулся Геллерт. — В любом случае, в мою школу не разрешали. Он не стал упоминать, что в Дурмстанге с первых курсов начинали изучать ритуальную магию, и крысы, жабы, кошки и прочие звери чаще служили жертвами, чем любимцами. — А где она теперь, — спросила Ариана, — собака Малейн? — Погибла вместе с моим отцом в горах. О том, что случится с Малейн и отцом, Геллерт знал с семи лет, тогда же и плакал — трудно сказать, о ком больше, пожалуй, о собаке — а в девятнадцать, получив от матери письмо, уже не пролил и слезинки. И все же слова сочувствия по этому поводу он выслушивать не слишком любил, но Ариана ничего и не сказала. Геллерт очистил апельсин, просто руками, без магии, так что пальцы перепачкались соком, и протянул половину Ариане. — А наши отец и мать погибли из-за меня, — вдруг сказала она совершенно бесстрастно. Геллерт осторожно коснулся ее магией, в Ариане ощущалась грусть и знакомая бесцветность сквиба. Вероятно, можно было бы отыскать и что-то еще, но позже. — Что с тобой случилось? — спросил он. И Ариана рассказала. История была банальна: скрывать от расплодившихся магглов детей-волшебников становится все сложнее, и лишь несколько несчастливых обстоятельств превратили обыденное событие в трагедию. Слишком жестокое любопытство маггловских детишек, слишком болезненная реакция Арианы. Геллерту приходилось читать о таких самонаведенных проклятиях, но причина в описании Арианы выглядела не такой уж значительной. Строгость британских законов, которая привела к гибели мистера Дамблдора — в Европе тогда на пару проклятых волшебником магглов и внимания бы не обратили. Выбор, сделанный матерью Арианы, Геллерту тоже не показался ни понятным, ни разумным. Если она не могла справиться с проклятием, почему оставила Ариану дома, а не предоставила заниматься этим целителям? — Мама меня оберегала от всего мира, — сказала Ариана. — Старалась, чтобы ничто меня не тревожило, не пугало. Но себя она не смогла защитить. Не смогла защитить от меня. Потом Альбус стал обо мне заботиться, — голос Арианы звучал почти безразлично. — Сейчас редко случается такое, как сегодня. Все-таки что-то здесь не складывалось. Геллерт вспомнил шрам на плече Аля. Любому магу нравится колдовать, особенно сильному магу, какие бы страхи его не сковывали. Чем сильнее сдерживают магию, тем опаснее и свирепее она становится. В рассказе Арианы определенно чувствовалась недосказанность, но такая неуловимая, что Геллерт даже не знал, какой задать вопрос. И, не найдя слов, задал его магией… Это было нечто гораздо сложнее, чем самопроклятие. Геллерт увидел его, как клубок змей, спутавшихся телами в той части души Арианы, где рождалась ее магия. Они тянули головы к мертвым и живым, а исходившее от них сияние говорило, что природа проклятия не относится единственно только к Темным Искусствам, да и искусством назвать это можно было с трудом — в сердцевине оно походило на спонтанно сотканные чары, словно волшебник не до конца ведал, что творил. Проклятие было уникально, и казалось одновременно отвратительным и притягательным. Впрочем, слишком долго оно не позволило Геллерту себя рассматривать — одна из змей кинулась ему прямо в лицо. Ариана выпрямилась, не донеся до рта дольку апельсина, ее черты исказил гнев. Но Геллерт был к этому готов — сонные чары окутали Ариану, прежде чем ее своенравная магия успела выставить защиту. Глаза Арианы закрылись, и она со вздохом уронила голову Геллерту на плечо, долька апельсина выпала из ее пальцев. Оставив Ариану на софе с лениво мурлыкающим книзлем, Геллерт сел в кресло у камина. Мысленно он все еще крутил перед глазами странное проклятие, пытаясь понять его суть, распутать что-то, что началось с неудачной встречи маленькой волшебницы с маггловскими детьми и годами свивалось в светящийся серебром змеиный клубок. Но неожиданно Геллерт получил ответ на совсем другой вопрос. Он вспомнил, где видел имя Игнотуса Певерелла. *** Мать впервые привезла его в Англию, к сестре своей матери. Тетя Тильда, так они ее называли. Геллерт был так мал, что они плыли на пароходе. Морское путешествие он запомнил смутно, потому что всю дорогу его нещадно укачивало, никакие зелья и чары матери не помогали — впрочем, она никогда не была искусной целительницей. Зато городок, Годрикова Впадина, произвел на Геллерта огромное впечатление. До сих пор его мир состоял из уединенной усадьбы, окружающих ее гор и обитающих там животных, домашних и диких, волшебных и немагических. Территория вовсе не маленькая для ребенка — порой Геллерт в сопровождении Малейн предпринимал довольно далекие прогулки — но людей вокруг почти не было. Отец с матерью, изредка покупатели отцовских фестралов и еще реже навещавшие родственники. Годрикова Впадина показалась Геллерту переполненной людьми, и все они вызывали у него жгучее любопытство. На второй день после обеда его отправили погулять в сад, но тесный и скучный. Он совсем не вызывал интереса, так что Геллерт подошел к решетчатой ограде и прижался лицом к прутьям, жадно разглядывая улицу и дом напротив. В доме, к разочарованию Геллерта, никто не жил. Окна были заколочены, а сад порос бурьяном. Зато по узкой улице неторопливо шла компания: двое мальчиков и девочка, все трое на пару лет старше Геллерта — и тащившийся за ними, ухватив девочку за руку, совсем кроха в грязном платьице. Дети. Геллерт прежде не встречал других детей. И даже в книгах, которые попадались ему в руки, и в сказках, что рассказывала мать, они фигурировали редко. Всю жизнь он хоть и знал, что другие дети существуют, чувствовал себя единственным ребенком на всем свете. Теперь же вся его душа, охваченная любопытством, устремилась к этим детям. Прутья ограды мгновенно оказались достаточно широко расставлены, чтобы Геллерт без труда вышел наружу и, перебравшись через неглубокую канаву, он со всех ног побежал к детям. Компания остановилась, и трое старших, словно по команде, разом обернулись, только малыш по-прежнему тянул девочку за руку, но та заставила его остановиться. — Привет! — взволнованно выдохнул Геллерт. Между старшими мальчиками и девочкой произошел обмен взглядами, потом все трое пристально посмотрели на Геллерта, и тот мальчик, что повыше, сказал: — Ну, коли не шутишь, привет. Его английский звучал совсем не похоже на то, как говорили мать и тетя Тильда, Геллерт даже не сразу понял смысл фразы. Однако он был так взбудоражен, что его это не смутило. — Не шучу, — ответил он. Девочка прыснула. — Что у тебя с языком? — спросил второй мальчик. — И с глазами? — Он просто чудик, Джим, — сказала девочка. Малыш вдруг заинтересовался Геллертом, и, протянув к нему грязную ручку, сделал несколько шагов, но девочка дернула его к себе. — Не подходи к нему, Ари. Геллерт не знал слова «чудик», но ничего хорошего оно явно не означало, так что он горячо возразил: — Я не чудик. Я ребенок. Девочка снова засмеялась. — И откуда ты взялся, ребенок? Геллерт показал на дом тети Тильды. — Внучок старой Бэгшот, что ли? — спросил высокий мальчик. — Я же сказала, что он чудик. — Девочка пожала плечами. — Чудик как есть, — сказал высокий мальчик и, уперев руки в бока, пристально посмотрел на Геллерта. — Вот что, чудик, мы с такими, как ты, не водимся. Ясно? Держись от нас подальше. Геллерт распахнул глаза от обиды и удивления. Эти дети его отвергали. Совершенно необъяснимо и незаслуженно. Позже он понял, что шансы быть принятым у него были ничтожны. Его манеры, акцент, странные разноцветные глаза, и, вероятно, настороженное отношение их родителей к ведьме тете Тильде сделали его для маггловских детей отталкивающим и пугающим. Да и нужна ли ему была эта дружба? Но тогда обида мигом затопила его по самую макушку, как горячая вода, если нырнуть в ванне. Геллерт часто задышал, едва сдерживая вскипающие в груди рыдания и магию. Он был в том опасном возрасте, в котором пострадала Ариана, когда маленькие волшебники уже знают, сколько бед могут причинить колдовством, но еще слишком плохо контролируют его. Однако вместо магии к нему пришло видение. Оно проступило сквозь сердитое лицо высокого мальчика и затянуло Геллерта в гудящий ужас его первого пророчества о большой войне. Он увидел лицо, взрослое, и все же принадлежавшее стоявшему перед ним ребенку, лицо, искаженное ужасом и страданием. Изломанное тело лежало на поле, и люди вокруг кричали, бежали, боялись, умирали. Залитое дождем небо над ними озарялось сполохами, алыми и оранжевыми. Взрослое лицо мальчика засыпало землей, густой и черной, мокрой от дождя и крови, лицо исчезло и осталась только земля и торчащая из-под нее грязная рука с обломанными ногтями. Геллерт зажмурился и закрыл уши в тщетной попытке прогнать жуткие картины и заглушить то, что слышал только он: низкий угрожающий гул, грохот взрывов, отчаянные вопли. — Эй, что с тобой? — окликнула девочка. — Похоже, он еще и припадочный, — хмыкнул мальчик. Все трое обидно захихикали. В душе Геллерта вспыхнуло злое торжество. — Может я и чудик. А ты зато умрешь! — заорал он. — Издохнешь! Тебя завалит землей, зальет кровью, и ты умрешь. Слезы все-таки покатились из глаз, он выкрикивал вперемешку немецкие и английские слова, а потом развернулся и побежал прочь. Дети что-то кричали ему вслед, но он не слушал, мчался, не разбирая дороги, вдоль улицы, за угол, мимо чужих незнакомых домов, пока, совершенно запыхавшийся, не оказался на маленьком кладбище. Никто его не преследовал, тут было безлюдно и тихо, и это успокоило его. Он почувствовал, что совершенно выбился из сил и опустился на заросший травой холмик одной из могил. Стояло лето, и земля была сухой и теплой. Среди зеленой травы пробивались белые и розовые звездочки маргариток. Геллерт зажмурился, под веками летали розовые круги от светившего в лицо солнца, никаких взрывов и сполохов. Дыхание выровнялось, и, окончательно успокоившись, он открыл глаза. Прямо перед ним возвышался поросший зеленоватым мхом и источенный временем могильный камень, на котором было написано: «Игнотус Певерелл 1214 — 1291»