Любимый Ёкай

      — Я прошу тебя не действовать без моего согласия.       И это сработало.       — Как скажешь.       Тот вечер выдался и для Дазая, и для Чуи, неожиданно более неловким. Так как ёкай всё ещё думал над действенностью поглаживаний по голове, он попросту не был сосредоточен, чтобы заметить особые эффекты на тело от поцелуя. Но признаться он в этом не мог, а потому на соответствующий вопрос Дазая просто ответил согласием, для себя сославшись на то, что прикосновение есть прикосновение, и не имеет принципиальной разницы, к какому именно месту.       Впрочем, разница всё же была. И довольно большая.       Утром, уходя на работу, Дазай снова гладил Чую по голове. До самого вечера Накахара размышлял об этом, пытаясь понять, в чём же кроется причина такого целительного эффекта, но ни к какому разумному выводу не пришёл. Внутри Дазая он не чувствовал никаких магических сил, а, значит, дело было в чём-то обыкновенном, а потому более трудном в понимании. Вечером, после ужина, они вместе смотрели телевизор. Для своего удобства Чуя предпочитал ложиться Дазаю на колени или сильно облокачиваться на него, пока тот нежно почёсывал его за ушами.       Кашель стихийно возвращался. Чуя очень много думал, но никак не мог отследить, была ли какая-то конкретная тому причина. Если Дазая не было рядом, он пытался успокоить себя воспоминаниями о недавних прикосновениях, и на время это помогало. Если же приступ случался при Осаму, Чуя сразу шёл к нему за порцией ласки и заботы. Он был благодарен, что Дазай не просит объяснений, а сразу делает то, что от него требуется. Но какая-то тоска на сердце всё же оставалась.       Такого уровня тактильной близости Чуе хватило всего на четыре дня.       Вечером пятого дня кашель никак не хотел проходить окончательно. Чуя был так истощён и расстроен, что сколько бы Дазай не обещал провести с ним часов вместе, его настроение не поднималось. Чуя обречённо говорил о том, что благодарен Осаму за терпение и понимание, но, похоже, смысла в лечении больше нет. Дазай же был не согласен. Ободрительно отвечая на все негативные доводы Чуи, он обнимал его до тех пор, пока кашель не прекратился.       И той ночью до Чуи кое-что дошло — дозировку придётся увеличивать.       Дазай сразу заметил, что Накахара стал липнуть к нему не просто так, но молчал. Он видел, как духу нелегко даются разговоры на эту тему, потому не хотел давить на больное. Тем более ни он, ни сам Осаму искренне не понимали, что происходит. Чуя всегда смущался, когда ему нужно было попросить прикосновения, но старался это скрывать. Поначалу Дазаю это казалось даже милым, ведь довольно гордый и своенравный дух становился робким и ласковым, как котёнок. Но чем дольше это продолжалось, тем больше Осаму понимал, что что-то не так. Окончательно он в этом убедился, когда через ещё несколько дней Чуя сам попросил поцелуй.       Условия были ясны — не делать глупостей. И Дазай честно их соблюдал. Довольно долго он старался относиться к происходящему, как к простому акту помощи. Ведь нет ничего сложного в том, чтобы погладить кого-то по голове, просидеть с кем-то в обнимку целый фильм. Только вот на поцелуях Дазай начал сдаваться. Он мог, но не хотел относиться к этому также легкомысленно, как и прежде. Чуя ему действительно нравился. И ему всё меньше и меньше хотелось вешать на поцелуи ярлык таблеток от кашля. Было больно, когда, получив желаемое, Накахара сразу отворачивался и возвращался к повседневным делам, но Осаму не мог от него требовать большего. Он понимал, что для Чуи это так же сложно. Он не был уверен, что Чуя не сбежит искать лекарство к другим, если почувствует угрозу. А потому Дазай решил, что лучше скроет свои чувства, но останется с Накахарой как можно дольше. Но Чуя бы не сбежал. Впервые придя к мысли, что ему нужны ещё более тесные контакты, чем объятия, он и подумать не смел о том, что это будет кто-то, кроме Дазая. Ведь сестрица учила его выбирать один колос, даже если он так и останется расти на поле с миллионами точно таких же.       А потому он не мог смотреть ему в глаза. Каждый раз он таял в руках Осаму, когда тот сминал его губы и гладил по спине. Сперва Чуя действительно просто смущался, но с каждым разом всё больше и больше зрело чувство вины. Одна неделя, две. Кашель вернулся. Цветов становилось больше. Чуя с ужасом понимал, что вот-вот и поцелуев перестанет хватать для ослабления его болезни. Что же ему придётся делать тогда? Существует ли вообще какая-то граница того, сколько и какой близости нужно, чтобы его вылечить? И как на это отреагирует Дазай?       Было слишком много вещей, о которых Чуе нельзя было думать.       — Чуя! Открой дверь!       Ведь они разбили бы его сердце вдребезги.       — Открой дверь, иначе я её выломаю!       Наверное, было слишком поздно задаваться этим вопросом, но почему Дазай ему в принципе помогал? Все прикосновения были нежными, как к цветку, и Чуя хранил эти воспоминания, как сокровище. Он знал, что рано или поздно это закончится, поэтому, отбросив стыд, собирал каждое мгновение. Чувства не должны были раскрыться, а потому, запрятанные, становились всё сильнее. И с каждым поцелуем Чуя больше ощущал, что поступает нечестно.       Если бы кто-то другой попросил Дазая о такой помощи, он бы помог?       — Уйди!       Дазай ведь такой добрый.       — Я хочу с тобой поговорить! Открой немедленно дверь!       Чуя прижал руку ко рту посильнее, чувствуя, как меж пальцев просачивается кровь. На сердце было невыносимо тяжело. Дазай слишком хороший человек. Раз он добр даже к такому существу, как Чуя, то он будет добр и к любому другому. И сколько бы Накахара не выплакал слёз, это не изменить.       Кровь никак не хотела отмываться. Чуя не хотел, чтобы Дазай видел, что с ним происходит. Но как только мысль, что он потакает ему из жалости, мелькнула в первый раз, кашель было не остановить. Даже шум воды не мог заглушить крики Дазая с требованиями открыть дверь или выйти, и от этого Чуе было всё дурней. Почему именно тогда, когда нужно, он не может оставить его в покое? Именно тогда, когда Чуя снова должен смириться с безысходностью, Дазай мешает это сделать?       — Да чего тебе надо от меня?! — кое-как придя в себя, Чуя уже от злости открыл дверь и закричал на Дазая в ответ.       Вместо ответа, однако, Осаму сразу же зажал Накахару в руках и поцеловал. И, к удивлению, далеко не так нежно и трепетно, как прежде.       — Прекрати! — попытался вырваться дух. — Отпусти меня!       — Что с тобой?! — Дазай не без усилий удерживал его на месте. — Не отпущу, пока не объяснишь!       Чуе хватило лишь на мгновение увидеть взволнованные глаза Дазая, чтобы снова разрыдаться. Он не понимает, но всё равно пытается помочь. Он такой добрый.       — Почему ты?! — от переполняющей его обиды и боли, Чуя взревел. — Почему именно ты?!       Сквозь слёзы, обрушившиеся на разум Дазая проливным дождём, эти крики стали отравленными копьями, раз за разом пронзающими его. Дазай отдёрнулся. Он впервые испугался. Из глаз по щекам Накахары лился самый настоящий огонь. Очень податливый, но такой смертоносный, он собирался в капли на подбородке и угасал, так и не достигая пола. На кончиках ушей и хвостов так же горело пламя, но ничего из этого Чуя не замечал. Он с тихим ужасом смотрел на Дазая, пока его глаза всё страшнее темнели. И не было никаких сомнений в том, что ёкай сейчас боялся сам себя.       Первым взяв себя в руки, Дазай не придумал ничего лучше, кроме как облить Накахару водой. Он понимал, что опасно оставлять его в таком состоянии, а потому сделал пару торопливых шагов в ванную и схватил душевую лейку.       Вода, достигнув тела ёкая, превращалась в пар. Пламя на ушах и хвостах быстро погасло, а слёзы вновь стали обычными. Глаза Накахары тоже стремительно светлели, возвращая себе оттенок чистого неба. Всё было в воде. И хоть Дазай не был уверен, что именно простая вода потушила магический огонь, он был рад, что это сработало. Сразу же, как выключил воду, он вновь обнял духа. Тот уже не сопротивлялся.       — Прости, что это я! Слышишь? Я не знаю, почему, поэтому прости!       Дазай почувствовал, как Чуя сжимает его футболку на спине.       — Ненавижу тебя… — Накахара уткнулся в его плечо. — Почему ты такой добрый?..       Дазай кое-как собрался с силами и тяжело выдохнул. В конце концов, когда, если не сейчас?       — Потому что ты мне нравишься. За это тоже прости…       Чуя пару секунд стоял, как прежде, а затем вдруг поднял голову и хмуро посмотрел Дазаю в глаза.       — Нет! Тебе нельзя!       — А?.. — опешил Осаму.       — Я — ёкай, а ты — человек! Не может быть между нами никаких чувств, нам нельзя!       — Идиот! — не выдержал Дазай. — И дальше что, что ты ёкай? Я теперь не имею права в тебя влюбиться?!       — Да! — со слезами на глазах ответил Чуя. — Потому что мы слишком разные!       — И в чём же между нами разница?! — мужчина нахмурился. — Мы ходим по одной земле, едим одну еду и говорим на одном языке, так чем же мы так сильно отличаемся, что мне нельзя тебя полюбить?!       — Я не хочу страдать по тебе, когда ты умрёшь!..       — Что?.. — Дазай не поверил своим ушам.       — Я не хочу страдать по тебе, — уже тише повторил Чуя, пряча взгляд, — когда ты умрёшь…       — А сейчас, то есть, страдать ты хочешь? — спросил Осаму после того, как немного подумал.       Чуя ему не ответил.       — Жаль, что ты думал только об этом, — Дазай пытался казаться менее расстроенным, чем был. — Потому что сейчас страдаем мы оба. И хоть я правда не смогу быть рядом с тобой до конца твоей жизни, я бы хотел быть рядом с тобой до конца моей.       Чуя почувствовал, как у него щемит в груди. Только вот теперь это было далеко не из-за какого-то там кашля, намёка на который сейчас не было и в помине. Он вспомнил их разговор. «Люди живут недолго и пытаются успеть побольше», — так ему сказал Дазай. И ёкай только сейчас понял истинный смысл этих простых слов.       — Прости меня, — он обнял Дазая крепче, пытаясь снова не заплакать.       — Я сочту это за «Ты тоже мне нравишься», ладно? — легко улыбнулся Дазай.       Немногим позже, когда Накахара успокоился, он вытер всю воду, которая была вокруг. Чуя предложил помощь, но нужна она оказалась позже, когда пришла пора переодеваться в сухую одежду.       — Неужели ты так и не научился их снимать? Я думал, ты уже долго в них ходишь.       — Обычно я бы справился быстрее, чем ты переоделся, но они намокли, и я в них запутался, — с уставшим смехом ответил виновник.       — Да кто бы не запутался. Ты, как рис, перемотанный нори со всех сторон.       Чуя разматывал медленно, рассматривая изгибы бледного тела, пока была возможность. Пришлось немного потрудиться, чтобы освободить область от ключиц до середины торса и спины.       — Почему ты их вообще носишь? — бинтов уже почти не было, оставалось слоя два на лопатках. Чуя осторожно и легко провёл кончиками пальцев по изгибу позвоночника, отчего Дазай вздрогнул.       — Обещай, что, когда ты размотаешь их, ты не перестанешь меня слушать… — коротко вздохнув, сказал он.

***

      За чертой Йокогамы поднимается небольшой шум. Пара чёрных дорогих машин разрезает воздух рядом с зачаровывающими растениями, и из окна открывается вид на зелёную поляну и бесконечные поля. На заднем сидении одной из машин сидит мальчик лет семи, в чёрных шортиках и белой летней рубашке, и теребит свои тёмные кудрявые волосы.       — Скоро приедем, тебе придётся выйти и поздороваться, — раздался приторный голос сидящего рядом мужчины. Когда он говорил, чувствовалось, как утопаешь в сахаре, задыхаясь от недостатка воздуха.       — Не хочу, — сухо ответил мальчик.       — Ты не можешь просидеть в машине неделю, О-чан.       — Неделю?! Ты не говорил, что мы здесь будем неделю!       — А ты не спрашивал, — мужчина начал гладить ребёнка по его блестящим шёлковым волосам. — Потерпи. Ты же знаешь, что это важно.       — Я сбегу от тебя, — отдёрнулся парнишка и уставился в окно. Мимо проплывали огромные и мягкие белоснежные облака, до которых ему так хотелось дотянуться. Мимо проносились розовые и золотые поля, до которых ему так хотелось дотянуться.       Мужчина покорно убрал руку, тихо стукнул носом обуви в водительское сидение и сказал:       — Последнее время здесь стало ездить больше неизвестных нам машин. Люди, в принципе, не много знают об этом месте, но будь осторожнее, О-чан.       Кортеж приблизился к дому на окраине. Рядом с дорожкой к нему лежала куча колосьев и корзинка. За ними дремал рыжий кот, едва уловимый первым взглядом. Гостей вышла встречать прекрасная девушка в розовом кимоно. Из машины нехотя вышли мужчина и мальчик, следом — несколько подчинённых в чёрных костюмах.       — Вы всегда вовремя приезжаете, Мори. Рада вас видеть, — девушка поклонилась мужчине, а он ей. — И тебя я так рада видеть, О-чан! Как ты вырос! — она поклонилась и мальчику.       — Здравствуйте, Коё-сенсей, — он поклонился ей в ответ и пошёл в сторону кучи колосьев.       — У меня мало времени, и надолго я задержаться не смогу, но мне нужно... — Мори и Коё завели серьёзный разговор неподалёку, и все зашли в дом. Мальчик и кот остались одни. Дазай погладил кота по голове, и тот ласково заёрзал вокруг.       — Так ты рад меня видеть? Приятно, что ты ещё меня помнишь.       Дни проходили незаметно. Каждый день маленький Осаму уходил гулять по дороге в конец полей вместе с котом. Несмотря на маленький возраст в его голове помещалось столько информации, недоступной простому человеку, которую бы с трудом выдержал и взрослый. Он был одинок. Сторонился лишних контактов. С рыжим же котом всё было проще: животное не докучало, могло выслушать все мысли и тяготы на душе, помурчать на коленях и даже поиграть с ним. Голубоглазый кот, который жил за сотню километров, был Осаму ближе и роднее, чем всё его окружение в городе. Но однажды настал последний день, когда малыш Дазай был в этом прекрасном месте.       Он, как обычно, ненадолго развеселился, играя с котом вблизи въезда в деревню. Недавно ему нашли небольшой мяч, который сейчас летал от места к месту. Мяч мигом перелетел дорогу, за ним побежал мальчик и... Раздался скрип тормозов.       Он эхом отразился в голове Дазая. Нет, машина сбила не его. За секунду до непоправимого что-то сзади толкнуло его с такой силой, что мальчик буквально в миг пересёк половину дороги и приземлился на каменистую поверхность близ поля. Вместо него перед машиной лежал окровавленный рыжий кот.       Мори быстро покинул это место вместе с Дазаем. Его положили в одну из проверенных больниц. У мальчика был рассечён лоб и травмирована нога. И последним напоминанием о деревне стал маленький малиновый букет космеи — осенней сакуры, — с тех полей, который ему передали.       После этого происшествия Дазай медленно, но верно начал носить бинты постоянно. Сперва бинтовалась только голова, ведь у линии роста волос на лбу оставался маленький шрам. К подростковому возрасту Дазай уже по локоть забинтовывал руки, скрывая им же нанесённые порезы. А спустя ещё пару лет он и не заметил, как бинты распространились на шею, торс и даже ноги. Что-то Осаму продолжал скрывать и сейчас, что-то открыл, а что-то просто оставалось на месте по привычке.       Больше он ни разу не был в тех прекрасных местах. Он часто вспоминал изумрудные поля риса, золотые поля пшеницы, янтарные поля овса; ярко-малиновые цветы скоро в памяти заменились на красные, белый перестал иметь столь чистый и девственный оттенок. Однако это свойственно человеческой памяти — забывать, изменять. Вот только сам Осаму не хотел это забывать. Сильнее всего он не хотел забывать даже не волшебные пейзажи, а того единственного близкого друга, который был у него. Голубенькие глазки и рыжую шёлковую шерсть.

***

      — Надеюсь, ты не разочарован... — с горьким смешком сказал Дазай в конце.       Чуя ничего не ответил. Дазай не слишком хотел поворачиваться к нему, чтобы уточнять ещё раз, но всё равно сделал это. От того, каким взглядом смотрел на него Накахара, у Осаму перехватило дыхание.       — О-чан... — прошептал ёкай.