Любимый Ёкай

      На самом деле, всё было гораздо хуже. С этого самого вечера Накахара Чуя погрузился в беспробудное пьянство.       Если бы Дазай знал, к чему приведёт его попытка поднять Чуе настроение вином, он бы, пожалуй, наконец-то прострелил себе висок. Только вот он не знал, а потому специально, или нет, но стал спонсором чужого запоя. Чуя отчаянно просил купить ему алкоголь, и Осаму по доброте душевной выполнял эти просьбы, стремительно уменьшая запас имеющихся денег.       Сперва он подумал, что дух просто хочет как следует «отдохнуть», компенсируя годы воздержания. Но нельзя же пить ради такого целых три дня подряд? Осаму даже показалось, что замени он вино на сок, — Накахара разницы и не заметит, ибо до эритроцитов проспиртован. На соответствующее замечание Чуя, к удивлению, согласился, и тем же вечером охрипшим от кашля голосом припомнил его Дазаю. Мужчина был вынужден в буквальном смысле слова утопить свою печаль в вине и больше не сметь на него посягать.       Жизнь стала походить на временную петлю. Каждое утро Дазай видел на кровати заспанное побледневшее лицо, укрытое буйными рыжими прядями. Каждый вечер он наблюдал за шатко ходящим в его доме призраком, иногда мелькающим на кухне и тяжело вздыхающим. За ужином Чуя почти не поддерживал разговоры, на вопросы отвечал односложно и нехотя. Хотя иногда мог позволить себе поговорить немного больше, если до этого не так много выпил. Если Чуя ещё и достаточно много поспал перед тем, как Дазай возвращался домой, то он разговаривал даже вполне охотно и самостоятельно выполнял лёгкие задачи по дому. Однако долго такое поведение не длилось. Чуя снова брал бутылку в руки, делал с десяток жадных глотков прямо с горла, а затем садился куда-нибудь и неподвижно смотрел перед собой.       Наблюдая за этим кошмаром длиной в целую неделю, Дазай и сам стал заглядываться на алкоголь. Каждый раз при виде пьяного ёкая его сердце обливалось кровью. Он понимал, что это происходит не просто так, и что Чуя ему ничего не объяснит. А потому он лишь гладил его по голове, когда тот стонал во сне, и с искренним счастьем проводил каждую секунду рядом с ним за ужином.       То, что касалось самого Чуи, было гораздо сложнее. И проблема была вовсе не в том, что от выпитого ему порой становилось плохо, и не в постоянном похмелье. Не в том, что он спотыкался о собственные ноги. Проблема была в том, что именно заставляло его продолжать пить.       В первый вечер после кашля Чуя заметил, что от выпитого вина ему стало значительно легче. Он бы мог списать это на случайное расслабление, но, когда на следующий день повторил эксперимент, зависимость вывелась сама собой. Кашель наступал стихийно: и днём, и вечером, — и, если Чуя запивал его даже через силу алкоголем, он прекращался, причём тем быстрее, чем больше Чуя пил.       На третий день, однако, он почувствовал себя значительно хуже. Проснулся он позже обычного, когда Дазай уже ушёл на работу. По сравнению с предыдущими днями, Чуя даже сквозь сон не услышал, как тот собирался или закрывал дверь. И от этого он почувствовал себя очень одиноко. Весь день он ходил от места к месту, то открывал, то закрывал окна, пил алкоголь, чередуя его с водой, и смотрел на часы. Когда Дазай вернулся, Чуя впервые обратил внимание на то, какое у него грустное выражение лица. На очевидные вопросы он получил очевидные ответы. Согласившись с тем, что ему пора перестать пить, Чуя провёл за ужином с Дазаем потрясающее время.       За два часа Чуя наболтал, словно добивал норму за пропущенные дни. С интересом он слушал и рассказы Дазая о работе и коллегах. Целый час он наблюдал, как постепенно на лице Осаму вновь оживает радость и улыбка. И лишь последние минуты он думал о том, как было бы хорошо, если бы Дазай почаще так улыбался. Как повезёт кому-то, кто будет видеть эту улыбку постоянно…       Стены буквально дрожали от того, с какой силой Чуя кашлял. Его живот раздирало острой болью, куда более сильной, чем в первый раз. Его грудь адски горела, и дух почти в самом деле был готов её себе разорвать, чтобы хоть как-то охладить. Его голова кружилась от постоянных резких вдохов и тряски. Но самым страшным, тем, что заставило Чую искренне заплакать, была вовсе не вся эта боль. Это была одна-единственная мысль.       Дазай — человек.       Как бы сильно Чуя не противился тому факту, что Дазай ему искренне интересен, как бы сильно не отгонял мысли о его гипнотическом запахе и как бы сильно не признавал их в конце концов — всё это было не столь важно, как-то, что Дазай — человек. Его мать — человек, его отец — человек. Он живёт среди людей, потому что сам им является. И Дазай верно подметил, что их жизнь просто несопоставима. Ведь Чуя — результат чьего-то высшего умысла. Он то, в чём сам до конца не уверен, сколько бы его не убеждали извне. Ёкай. Дух, что обладает почти вечной жизнью, подчиняет себе огонь и задыхается сейчас от какой-то неизвестной даже ему болезни.       Имел ли он вообще право вмешиваться в жизнь человека? Неужели смысл его поступков крылся в том, чтобы обречь Дазая на пожизненное служение, пусть даже и добровольное, а потом до конца дней страдать от его потери? Неужели действительно это должно было с ними произойти?       Даже если и да, у Чуи всегда был особый взгляд на проблемы. Не будет ведь необходимости страдать им обоим, если можно возложить это на одного, верно?       Чуя буквально упал около унитаза, не без грусти готовясь попрощаться с ужином. Его голова кружилась всё сильнее от непрекращающегося кашля и недостатка кислорода, и откуда-то снизу к горлу подступил ком. Он опёрся на ободок и опустил голову, и в тот момент из горла вышла очередная порция крови.       И цветочный лепесток.       Чуя подумал, что у него начались галлюцинации. Однако после пары глубоких вдохов с новым кашлем из его рта выпало ещё несколько измазанных в крови лепестков. Теперь все они плавали на поверхности мутной от крови воды всего в тридцати сантиметрах от его лица. Чуя кое-как перевёл дыхание и поморгал, не веря своим глазам.       Он очень осторожно — отчасти из-за брезгливости, — взял один из лепестков и промыл под краном. Кашель его наконец унялся, но Чуя всё равно ничего бы не сказал. Он был настолько поражён, что просто не смог бы. Осенняя сакура? Какого чёрта?!       Чуя без сил опустился обратно на пол и уставился на лепесток. Из года в год сестрица Коё осенью брала Чую на сбор цветов. Часами они бродили по усеянным лугам, собирая в плетёные корзины тысячи тысяч цветков. Какие-то Коё сушила в бумаге, из каких-то делала лекарственные отвары, какие-то после сложных заготовок исчезали бесследно, а какие-то непрерывно украшали их дом. Озаки никогда не отказывалась на желание Чуи помочь. Она обучила его тому, как правильно обходиться с цветами и что с ними можно делать. Рассказывала ему народные приметы, например, о том, какой цветок зовётся осенней сакурой. А это ведь довольно обычное и маленькое растение.       Покручивая в пальцах маленький розовый лепесток, Чуя снова подумал о Дазае. О его скрытом бинтами теле, испуганном взгляде, пилящем дверцу микроволновки. О сухих, торчащих волосах и доброй улыбке. И ему стало невыносимо одиноко. Чуя был готов проклясть себя, что так быстро попался. Он хотел снова стать, или хотя бы притвориться обычным рыжим котом. Худым от недоедания и немного драным от уличной жизни.       Выйдя из ванной полностью разбитым, Чуя залпом выпил чуть ли не полбутылки, пока не закашлялся уже от вина. На попытку Дазая его остановить, Чуя хрипло огрызнулся и пригрозил своей скорой смертью, если лишится лекарства. Дазай, скрепя сердце, был вынужден отступить, и ещё добрых четыре дня Чуя вливал в себя алкоголь, как в пропасть.       В эти дни он совсем перестал походить на живого. Днём Чуя пил больше обычного, будто заранее набирая дневную норму, а вечером мог немного пообщаться с Дазаем. Чтобы как-то себя занять в моменты скуки, он делал простую работу по дому и читал книги, не запоминая из них ни слова. Иногда он засыпал и просыпался в случайных местах, отчего его тело болело. Иногда, набравшись смелости, он хотел рассказать всё Дазаю, но менял решение по мере приближения к нему ближе, чем на три метра. И это сводило его с ума.       Чуя смотрел на алкоголь уже не как на лекарство, а как на яд. Оно помогало всё хуже, а рвало им всё больше. Спустя ещё день размышлений об этом Чуя пришёл к выводу, что в алкоголе смысла больше нет. Он устал. Он устал видеть Дазая краем глаза и разговаривать с ним только ради того, чтобы убедиться, что он правда здесь есть. Устал чувствовать себя одиноким даже сильнее, чем живя на улице.       Ему хотелось излить душу, но он совсем не знал, что Дазаю сказать. И грусть брала теперь при одном лишь взгляде на него. Чуя стал замечать мельчайшие детали: помятую жилетку, торчащие пряди, кривой пояс в петлях плаща. Ему хотелось подойти и нежно исправить недочёты. Хотелось снова потрогать его волосы и увидеть добрую улыбку. Всё это было так странно, но почему-то так естественно.       Весь вечер (и день) отпаиваясь то водой, то молоком, Чуя старался держаться поближе к Дазаю. Сперва он помогал накрыть на стол, затем убрать, а после уселся рядом с Осаму на диван смотреть телевизор. Смотреть он его, конечно, не особо смотрел, потому что не испытывал ни желания, ни понимания происходящего. Но вот находиться рядом с Осаму ему нравилось, особенно после долгого перерыва. Дазай, казалось, тоже был рад такому поведению духа, но чувствовал себя слегка неловко.       На экране мелькал какой-то фильм о писателе, как Чуя понял. Его долгие и медленные размышления в конечном итоге снова вернулись к Дазаю. И как Накахара ни пытался это скрыть, а его горло снова першило. Он сдерживался и запивал неприятные ощущения тёплым молоком.       — Чуя, — спросил Дазай тихонько, — ты в порядке?       Ответом служил молчаливый кивок. Чуя напряжённо прижал уши и сделал ещё несколько глотков, допивая содержимое стакана. Дазай, конечно, был рад, что теперь они станут причиной обвала на рынке кисломолочной продукции, а не виноделия, но сама ситуация ему ничуть не нравилась больше.       Отставив стакан подальше, Чуя медленно, глубоко вдохнул и опустил голову. Десятки слов крутились в голове, но он никак не мог выбрать одно, с которого бы начал. И пока Чуя думал, вдруг почувствовал прикосновение. Неторопливо и осторожно Дазай погладил его по голове, слегка задевая краями пальцев дальнее ухо.       Чуя закрыл глаза. Все тяжелые мысли вмиг испарились, словно их никогда и не было. Такое простое и мягкое движение напомнило ему о нежных руках сестрицы, которая всегда успокаивала расстроенного Накахару в объятиях. Дазай делал это ненавязчиво, и Чуя буквально ощущал в каждом прикосновении послания: «Я здесь», «Я рядом». И на сердце от этого стало очень спокойно. Будто он ненадолго снова котёнок, о котором хотят заботиться несмотря ни на что. Чуя подождал две лишние секунды, а затем наклонил голову в сторону чужой руки.       Дазаю не нужно было объяснять дважды. Увидев «зелёный свет», он стал более уверенным в своих движениях и вспомнил, как гладил его волосы по ночам. Тогда он делал это очень осторожно, чтобы не разбудить духа. Сейчас же Дазай даже позволил себе почесать Накахару за ушами, чему тот, судя по реакции, был даже рад.       Когда Дазай спустя пару долгих минут убрал руку, Чуя кое-что понял. Но теория требовала подтверждения. Навострив уши, он повернулся к Дазаю и пристально посмотрел на него.       — Всё в порядке? — в лёгком смятении спросил Осаму.       Чуя кивнул.       — Тебе не понравилось?..       Чуя подозрительно долго вглядывался в его карие глаза, а затем взял мужчину за руку.       — Мне… Кажется, стало легче.       Дазай был так удивлён, что не удержался и переспросил.       — А?..       — Мне стало легче, — чуть увереннее сказал Чуя. — Когда ты коснулся меня.       В комнате повисла тишина. Накахара сам себе улыбнулся — его позабавило, что первыми словами Дазаю о его проблеме стало нечто подобное. Но ещё забавнее было то, что Чуя говорил чистую правду. В тот момент, когда он наклонил к руке Осаму голову, он испытал такое облегчение в теле, о котором с алкоголем мог только мечтать. И пусть он не слишком хотел именно об этом говорить, это было лучшее, что он в принципе мог сказать.       — Ты уверен? — Дазай посерьёзнел.       Чуя ещё раз медленно и дотошно прокрутил в голове то, что произошло, вспоминая каждое ощущение.       — Да, — кивнул он, а говорить продолжил явно нехотя. — Мне стало легче, пока ты меня гладил. Поэтому и думаю, что дело в прикосновениях.       Дазай сделался очень задумчивым. Но Чуя даже не успел толком понять, что его слова могли Осаму напугать, как тот вдруг крепче сжал руку духа в своей руке.       — В таком случае, это стоит проверить.       Скорее всего, бросив это для собственного успокоения, Дазай приблизился к Чуе и снова его поцеловал.