gotta glow

Чан заново слушал демоверсию новой песни на всякий случай, для некого осознания проделанной работы. Хотя, часть разума заговорщическим шёпотом утверждала, что он просто гордился. Больше всё-таки мелкими, потому что не был склонен к самолюбованию, но гордился. Из объёмных динамиков в помещении тихо звучал новый, ещё сыроватый, но уже цепляющий трек. Инструментальная часть была не такой резкой, как обычно. Мелодичная и размеренная, но не уходившая в лирику. Энергия песни была уверенной, внушавшей такое же сытое спокойствие, как дыхания друзей — Джисона, свернувшегося где-то в кресле в углу студии, и Чанбина, что свободно развалился на кожаном диване, зависнув в телефоне. Написание, запись и сведение проходили весь день, на волне творческого запала и какой-то бешеной страсти, поэтому неудивительно, что студия погрузилась в тишину и полумрак — тяжело было не устать за столько часов. — Эта часть самая классная, — ближе к бриджу хвастливо отозвался Чанбин, отстукивая пальцами ритм на задней панели телефона и подтверждая, что тоже внимательно слушал. Оба парня согласно промычали ему в ответ. Атмосфера не требовала дальнейших обсуждений и разговоров. Тихого напевания мотива от Хана и другого фонового шума, вроде шагов по коридору здания или работающего кондиционера, было вполне достаточно. Чан устремил взгляд в потолок их маленькой студии, на котором приглушённый свет рисовал светлые размытые круги, и почему-то почувствовал себя невероятно правильно. Это ощущение с каждым разом только сильнее пропитывало едва ли не каждый подобный момент работы. Неважно, в знакомой и привычной студии с цветными стенами или в абсолютно новой за тысячи километров от дома; не имело значения, за написанием быстрых, ритмичных треков за рекордные двадцать минут или за тяжёлой, выматывающей и даже разочаровывающей работой в несколько дней. Чан погрузился в раздумья о том, что раньше этот потолок для его вечно воспалённого недосыпом воображения казался приговором. Он смотрел на него в начале пути, когда альбомы не набирали и сотни тысяч продаж, смотрел на него, когда казалось, что никто из продакшн-команды в них не верил, смотрел, когда приходилось снимать глупые клипы на смартфон. И вот он, этот потолок, всегда был там, где Чан, и мерещилось, будто он и есть граница их возможностей. Творческие кризисы настигали их, как продюсеров и артистов, уходили люди, оказавшиеся лишними, появлялись новые возможности, и вот, они — Чан и его обретённая семья — оказались на том этапе, когда потолок перестал казаться даже малейшим барьером. Нашедшие свой стиль, создавшие с нуля одну из самых обширных дискографий в индустрии, смелые, успешные, но не потерявшие себя в бесконечной веренице слухов и ограничений — такие, какими Чан всегда мечтал видеть своих «скиз». Ничего из этого не представилось бы возможным, если бы рядом с ним не было самых близких и таких, несмотря ни на что, похожих на него гениев. Чан мягко улыбнулся своим мыслям и сказал: — Хей, я знаю, как вы не любите, когда я развожу свои розовые сопли… — И поэтому разведёшь их сейчас на пустом месте? — беззлобно хмыкнул Хан, тем не менее подняв голову и устремив взор на лидера группы. Чан улыбнулся шире, довольно кивнув на довод Хана. Всё так. Он не мог перестать думать об этом тёплом чувстве, которое вызывали у него такие маленькие уютные моменты с самыми дорогими людьми, давно переставшими быть просто коллегами. Их трое, а значит всё шло донельзя верно и, до дурацкого щемящего счастья где-то внутри, хорошо. Чан тихо продолжил: — Я так рад, что мы дошли до этого момента. Вместе. Чанбин чуть удивлённо и тепло улыбнулся, услышав Чана. Было понятно, что внезапные нежные изречения смутили его — Чан совершенно точно заметил, как покраснели чужие уши. Младшие продюсеры коротко переглянулись, и Джисон так же тихо ответил за них обоих: — Мы тоже рады, Чани-хён.