gotta glow

Обычная общая встреча в студии не предвещала Чанбину ничего сверхъестественного почти до самого конца, пока Джисон вдруг не решил выполнить обещание двухнедельной давности – парень написал лирику не так давно и после сочинения музыки с Чаном на пару едва ли не слёзно клялся, что представит песню всем. Собирался он, однако, долго. Младший что-то разгонял про завышенные ожидания, пока пробирался в угол комнаты за гитарой, ребята смеялись, когда он сбился, привыкая к инструменту, и комично попросил не смотреть на него. Чанбину точно так же было забавно наблюдать за привычным Ханом с остальными. Они хором сосчитали до трёх, Джисон снова несмело перебрал струны и внезапно веселье куда-то ушло. Мотив оказался незамысловатым, спокойным, но запоминавшимся всё больше с каждым аккордом. Со слушал его внимательно, краем уха приметив, что в полтона вместе с Джисоном напевали Чан и Сынмин – вот младший чертовка, всё же дал парням послушать готовый вариант раньше... Однако он всё равно продолжил концентрироваться на голосе Хана. Чанбин внимал едва ли не увлечённее всех и не понимал, к чему его так сильно тянуло – к печально-опустошенной мольбе риторических вопросов в тексте, что Джисон пропел нежным тихим голосом, или к мягкой полуулыбке, такой чужой для болезненной лирики? Так и не решив, он продолжил смотреть, наблюдать за безмятежностью, застывшей в глазах Хана, почти что залюбовался таким трогательным образом. «В мире столь много мест, только я никак не найду уголок, где смогу обрести покой», – Джисон пел строки, казалось бы, отлично вписавшиеся в настроение музыки, и почему-то бросил на Чанбина взгляд, такой мимолетный. Он коротко улыбнулся, отчего у Чанбина внутри что-то перевернулось. Может быть, это восприятие смысла песни, а может, всего лишь сердце в клетке из рёбер. Он вдруг почувствовал себя странно, отчасти неловко, как поклонник, придающий действительности собственное додуманное значение. Действительно ли в лирике то, что младший чувствовал до сих пор? А может, это творческий порыв из плохого настроения или нечто, написанное на вдохновении очередным фильмом, как тот часто любил делать? Чанбин разглядывал Джисона и думал обо всём на свете и ни о чём одновременно. Тот успел закончить с неофициальной презентацией песни и получить символические аплодисменты, пока Чанбин грузил сам себя. Впереди ждало еще несколько десятков минут обсуждения альбома, в течение которых он вроде включался в общий разговор, а вроде тонул где-то глубоко в своей голове в попытках сделать вывод из придуманной собою же истории. Получаса хватило группе, чтобы выяснить возникшие вопросы и осознать, насколько позднее на часах время. Чанбин вместе с Феликсом принялся двигать диваны и кресла, чтобы вернуть студию в первозданный вид, а затем присоединился к уговорам одуматься в сторону Чана, которому снова взбрело в голову остаться на «ночную смену». Большая часть, правда, звучала как троллинг и шутки, но тот хотя бы согласился, ненавязчиво выпихнув совсем уж желающих из студии, и задержался у ноутбука. Чанбин послушно покинул комнату, встретив коридоры знакомого здания компании. Сейчас они оказались совершенно пустыми, не считая удалявшихся в направлении лифтов ребят, а свет из-за позднего времени был приглушён. Отдалённые голоса, раздавшиеся гулким эхом, и приятное свечение, наверное, как-то помогли распутать клубок домыслов и доводов, потому что в голове у Со словно щёлкнул ответ на все свои переживания. – Хан-а, – он, наверное, неожиданно громко окликнул младшего, что так удачно замедлился в шаге, зависнув в телефоне. Тот вздрогнул, но совсем затормозил, обернувшись, и вопросительно кивнул вверх. Чанбин подошёл ближе, по-странному уверенно, как никогда себя не чувствовал в таком простом, обыденном действии. Где-то в комнате позади, ещё в студии, зависли Чан с Феликсом и Минхо (лишь бы дело не свелось ко второму кругу музыкального штурма стен компании), а спереди, у лифтов, их ждали мелкие. Если бы хоть кто-то из друзей был ближе к замершим посередь коридора Чанбину и Джисону, первый не смог бы проронить и слова, но сейчас он всё же решился: – Давай найдём этот уголок, – выпалил Чанбин, отсылая к строчкам из невыпущенной песни и в который раз за вечер пристально изучая лицо Джисона. На нём смешались веселье и недоумение, и Хан поинтересовался: – О чём речь, хён? – Давай попробуем найти это место, где тебе будет спокойно, – Чанбин с огромной вероятностью прозвучал, как абсолютный дурак, но лишь на пару секунд, пока в тёпло-карих глазах Хана вопрос не сменился озарением. Тот тихо выдохнул, а затем расплылся в улыбке, совсем как в момент, когда пел судьбоносную строчку и переворачивал Чанбину весь мир. Но теперь Чанбин был уверен – эта улыбка предназначалась не мыслям и не тексту, а ему одному. – Возможно, я уже знаю, где оно, – лёгкие хитрые нотки проблеснули в чужом голосе вместе с неким умиротворением, Джисон чуть помедлил перед ответом: – Я согласен, Чанбин-хён. Хан почти подался навстречу с недвусмысленным намерением, но в последний момент передумал. Он отступил спиной вперёд, будто не решаясь развернуться окончательно, и лишь затем удалился по коридору к остальным. На его губах ярче прежнего засияла стушёванная мягкая улыбка, и Чанбин со львиной долей эгоизма пожелал, чтобы Джисонов уголок спокойствия оказался непременно рядом с ним.