Скрытый за тучами голубой небосвод

5. ​ Я открываю глаза, но ничего не вижу. На секунду пугаюсь того, что ослепла, но потом понимаю, что ничего не вижу из-за окутавшей меня мглы. Мглы, а не темноты. В чём разница? Не могу точно сказать, но темнота куда страшнее. Я пытаюсь подняться, но упираюсь во что-то, что нависает надо мной и стесняет мои движения. Ощупываю невидимую мне преграду пальцами. Она холодная и гладкая. На что похоже?.. На стекло? Или на пластик? Железо? Не могу понять, моя память предательски молчит. Пытаюсь оттолкнуть её от себя, но она не поддаётся. Эта преграда. Я будто замурована. Вокруг меня вода, я наполовину в неё погружена. Или же… Нет, это не вода. Жидкость. Её нельзя пить, я это откуда-то знаю. Но откуда? «Оттуда, что это знаю я», — слышу я в своей голове голос «Франни». Отлично, я всё ещё в его теле. «Ты не в моём теле», — продолжает он. И голос его звучит как-то устало. «Сколько ещё повторять?» Что, не нравится моё соседство? Так давай разойдёмся уже. «Ещё рано. Ты ещё не поняла…» Не поняла что? Внезапно мгла рассеивается. Мир вокруг меня окрашивается в красный, но я не боюсь. Для «Франни» этот цвет — не цвет опасности. Это цвет жизни. Жидкость куда-то утекает, словно подо мной есть сливное отверстие. Я чувствую, что дышать становится легче. Крышка моего «гроба» с шипением открывается, и я поднимаюсь вверх. К моему удивлению, вокруг меня светло. Настолько, что я вижу с десяток других «гробов». На деле они оказываются, как мне думается, капсулами для…криосна? Так в космических операх назывались эти холодильные камеры? «Холодильные камеры? Что это?» О, великие умы космоса не знают о холодильниках. Печально. «Твоя манера общения оставляет желать лучшего. Впрочем, манера общения всего твоего вида оставляет желать лучшего». Мысленно я закатываю глаза, но, разумеется, «Франни», в теле которого я сейчас нахожусь, моих действий не повторяет. Он встаёт из капсулы. Мышцы в икрах сводит судорогами, но «Франни» всё равно опускает ноги на пол. Ступни колит от холода. Он шевелит пальцами, но не чувствует их — это из-за того, что руки и ноги онемели от долгого нахождения в лежачем положении. Я оглядываюсь. И что я вижу? Космический корабль! Чёрт возьми, это космический корабль пришельцев! И я на его борту! В открытом космосе! «Никогда не понять мне любви человечества к космосу, — слышу я в своей голове, пока «Франни» бредёт по пустынным коридорам корабля. — Что в нём такого чарующего? Холодная пустота и ничего более». У «Франни» отсутствует понятие о романтизме. «Романтика? Космос не место для романтики. Он опасен и жесток». Скучный «Франни». Он молчит, на этот раз не комментируя мои мысли. А я, то есть он, сменяю один коридор другим и выхожу к иллюминатору. И вижу то, что довелось увидеть лишь жалкой горстке людей с тех пор, как мы смогли оторваться от земли и взлететь в небо. Я вижу космос — чёрное полотно с сотнями, тысячами, миллионами белых, сверкающих точек. И я знаю, что это самое удивительно, что только может существовать в знакомом мне с детства мире. Единственное, что и в самом деле может объединять нас всех. Это звёзды. И никогда прежде я не была к ним так близка. Пустота, говоришь? Вот что видит «Франни», заглядывающий в глубину космической черноты? Пустота. Холод. Опасность. Этим-то мы и отличаемся, «Франни». — Не столь велико наше различие, как понимание того, что опасно, а что нет. Он вновь стоит рядом со мной. Я вижу его, повзрослевшего. Не такого, каким он был на свадьбе. На своей собственной свадьбе. — Что произошло? — спрашиваю я у него. — С твоим миром. «Франни» медлит с ответом, но вскоре качает головой. — Мы не знаем. — А твоя невеста? Для ответа на этот вопрос ему потребовалось куда больше времени, но в итоге он так же качает головой. — Ясно, — говорю я, переводя взгляд на иллюминатор. В таких ситуациях у нас говорят: «Мне жаль» или «Соболезную». Но мне не жаль его. Моего врага. И я не соболезную его утрате. Сколько свадеб «Франни» разрушили своим прилётом? Сколько невест и женихов сгубили в своих атаках? И скольких возлюбленных разлучили? — Я не прошу жалеть меня, — говорит «Франни» и, обернувшись к нему, я встречаюсь с ним взглядом. — Я лишь прошу понять, что ты и я… Не такие уж разные. Опять он за своё. — Мы разные, — говорю я с нажимом в голосе. — Сколько ещё повторять? Я вижу его ухмылку. Чёрт. Он смотрит на меня ещё с секунду, а затем оборачивается к иллюминатору. — Мы искали новый дом долгие годы, — говорит он, вглядываясь в космическую пустоту. — Галактика за галактикой, созвездие за созвездием. — Планета за планетой? — угадываю я, и он кивает. — Неужели Земля была единственной пригодной для вас планетой? Ни за что не поверю, что во Вселенной больше ни одной другой нет. — Планет много, — соглашается он со мной. — И некоторые пригодны для жизни таких, как мы. Он выделяет последнее слово, намекая не только на «Франни», но и на людей. — Но жизнь на них опасна. Местная флора и фауна уживается друг с другом, но… «Франни» передёргивает плечами, а затем пальцами дотрагивается до своей шеи. Кожа на ней скрыта от моих глаз куском плотной ткани от воротника-стойки его военной формы, но и без этого я понимаю, что только что увидела, как «Франни» поразила фантомная боль. Они способны её чувствовать? — Нет, — отвечает он на мой вопрос, опуская руку. — Мы практически не чувствуем боли в твоём понимании, наш болевой порог намного выше, чем у людей. Везучие гады. — Вы пробовали спускаться на эти планеты? — перевожу я разговор в интересное мне русло. Я должна узнать больше информации. Если выживу, расскажу о ней командиру. «Франни» смотрит на меня с неким презрением, но я не понимаю причины этого взгляда. Это не презрение «Франни» к человеку. Это что-то другое. — Мы пытались жить на таких планетах, — продолжает он наш разговор. — Но ничего не вышло. Планеты были пригодны для жизни, но опасны. Слишком опасны. Мы не могли подвергать себя и будущее наших потомков такому риску. — Как звучит-то, — говорю я сквозь зубы. — Прям герои. — Так и есть, — произносит он с гордостью. — Мы несём на своих плечах тяжкую ношу. Ношу величайшего греха Эрра — пролитие крови невинных. Не будет нам прощения за то, что мы делаем с твоим видом, но прошу понимания: будь вы на нашем месте, поступили бы так же. Я качаю головой, не соглашаясь с этим. — Мы бы не развязали войну, — говорю я, хотя в глубине души понимаю, что мои слова ложь. Наша история лучшее тому доказательство. — Развязали бы. — Мы не стали бы отнимать дома у тех, кто в них жил. Ложь. Именно этим мы и занимаемся с тех пор, как научились более-менее передвигаться на ногах. Отбираем у слабых то, что нам нужно. Забираем то, что нам необходимо. И всё это прикрываем нуждой и чем-то возвышенным. Чтобы мы сделали, окажись на месте «Франни»? Да, развязали бы войну. Так, как умеем. Кровопролитную и безжалостную войну. — Именно, — говорит он, зная, о чём я думаю. Но мне всё равно. Мои мысли это только мои мысли, и это не значит, что я пойму их поступки. «Франни» отобрали у меня всё, что было мне дорого. Мои мечты, мой дом, мою семью. Мою любовь. Моё будущее. Мне остаётся только воевать с ними в память обо всём этом. Мне остаётся только мстить. Ведь если я сдамся… Если хотя бы на секунду помыслю о том, что понимаю их… Как человек я буду мертва. «Франни» подходит ко мне и протягивает к моему лицу руку. Я хочу отступить назад, но не могу. Контроль над чужим телом мне не властен. Я зажмуриваюсь — другого не остаётся — и молюсь о том, чтобы моё путешествие по глубинам чужого сознания, наконец, завершилось. — Мы похожи, — снова слышу я и открываю глаза. Корабль исчез. Дыхание тут же перехватывает от страха, и я подтягиваю ноги к груди, стараясь сгруппироваться, ожидая падения. Но я продолжаю парить. Вокруг меня лишь чёрное полотно, усеянное миллиардами далёких звёзд. Я чувствую, как внизу живота поднимается странная волна удовольствия. Как в детстве на горках. Кожу на моём теле обдувает приятная прохлада, и я расслабляюсь, распрямляясь. Я снова я. А «Франни» снова «Франни». Но мы всё ещё в его сознании. — Мы похожи, — повторяет он, находясь ко мне так близко, как, наверное, ещё ни разу не стояли «Франни» и человек, не будучи пленником и надзирателем. Не держа в руках направленное друг на друга оружие. — Это даже удивительно, — говорит «Франни», ловя мои руки и соединяя наши ладони. Его ладонь по-мужски большая, пальцы длинные, но его руки тёплые, как у человека. — У нас пять пальцев на руках и ногах. Одинаковое количество костей и суставов. Схожий набор органов, одинаковая продолжительность жизни. Вы первый вид, который так похож на нас, — говорит «Франни». — Мы должны были понять друг друга и найти гармонию к единому сосуществованию. Ваш дом — наши знания и технологии. Мир идеального будущего, место которому лишь в наших фантазиях. — Как жаль, — произношу я, освобождая свои руки от его, — что у этого тандема нет будущего. Вы убили слишком много людей, чтобы заикаться о какой-то там дружбе.  — Дружбе?.. Я говорил не о дружбе, а об уважении и взаимопонимании, — говорит «Франни», вздыхая. — Мы победим, ты это знаешь. Знаю. И это знание болью отзывается в сердце. — Так есть ли смысл продолжать сражение? — спрашивает он. — Прошлого не изменить, мы будем жить со своими грехами, но твоё будущее ещё не наступило. Нет смысла умирать за никому не нужные теперь идеалы. Его слова словно отрезвляют меня. — Идеалы?.. Нет уже никаких идеалов. — Я сражаюсь не за идеалы, — говорю я. И в этот момент меня ослепляет вспышка белого света. Я прикрываю глаза ладонью, чувствуя жар на лице, но когда «Франни» говорит мне открыть глаза и посмотреть на то, что он хотел мне показать, я послушно отнимаю от глаз руки и чувствую, как по щекам текут слёзы. Наша планета прекрасна в лучах показавшегося из-за неё солнца. Голубая планета. Земля. Колыбель человечества. — Сперро, — говорит «Франни», так же как и я, любуясь своим воспоминанием. Сперро? — Надежда, — поясняет он. — Ваша планета стала нашей надеждой. А вы стали для нас погибелью. Мои глаза щиплет от слёз из-за нахлынувших чувств, никогда прежде я не видела ничего более прекрасного. Но я нахожу в себе силы и, не сводя взгляда с Земли, говорю о том, что позволяет мне каждое утро открывать глаза и идти в бой, зная, что следующий день для меня может не наступить. — Я сражаюсь не за идеалы. Ты прав, они давно мертвы. Я сражаюсь за свою человечность, — говорю я, и мы с «Франни» встречаемся взглядами. — И за всех тех, кто пал, сражаясь за свою человечность. Возможно, окажись ты на моём месте, ты бы меня понял.