дурацкие сердечки.

Джемин иногда чувствует себя полнейшим неудачником. Ему не особо-то повезло с внешностью, да и ни в чем другом он не особо хорош: не умеет ни петь, ни танцевать, ни даже играть в баскетбол, хоть с самого детства им занимается. Джемину хотелось бы достичь чего-то действительно значительного в своей жизни, а не просто ее прожить, как все остальные: его родители, одноклассники, друзья. Может, он драматизирует по этому поводу, но как иначе в его возрасте, когда даже он сам не в силах разобраться в себе? Но Джемин хочет стать не просто какой-то незначительной пылинкой в истории. Он мечтает оставить хотя бы в чьей-то жизни яркий-яркий след – такой, вспоминая о котором в старости, тепло улыбаешься и понимаешь, что все-таки жизнь была не прожита зря, потому что ты навсегда останешься в чужих воспоминаниях. Даже спустя тысячи лет, когда, быть может, уже даже человечество не будет существовать, эта память звездной пылью будет парить в космосе напоминанием о неком Джемине, который смог стать чем-то значимым. Наверное, все это лишь глупые мечты, но для Джемина они – смысл жизни. В уютной комнате Джено горит только настольная лампа. В ее свете Джемин листает унылый учебник по литературе и зевает. На фоне тихо играет музыка. Джемин в такт доносящихся ритмов легонько постукивает по полу ногой. Пару раз о нее трется Боншик и мурчит, ластится. Джено рядышком сидит и что-то пишет в тетради: оставляет заметки, важные мысли, идеи для их совместного проекта. Карандашом выводит аккуратно буковки, циферки. Неразборчиво говорит себе что-то под нос. Тем временем до сдачи проекта остается всего неделя. За последнюю неделю Джемин с Джено сблизился сильнее, чем за предыдущие несколько лет. И в какой-то мере это даже удивительно – то, каким образом случайности могут повлиять на людей и их отношения. Теперь они вечерами делают домашку и работают над проектом, а затем это все завершают песнями из старого магнитофона, которым они в голос подпевают – немного несуразно и ломано, но им все равно; или же заканчивают играми на приставке, развалившись на диване. Джемину кажется, что именно такими и должны быть дни, чтобы они остались навсегда запечатленными в памяти: по-повседненому обычными и в то же время немного особенными, новыми, какими они бывают лишь однажды – вот в этот самый момент, когда ты и проживаешь эти события. — Ты никогда не боялся прожить свою жизнь зря? — почему-то решает спросить Джемин, будто Джено знает ответ на любой вопрос в мире. Джено, слишком занятый своими записями, сначала не совсем понимает вопрос, а после хмыкает. — Нет, — отвечает он уверенно. — Не боялся. — А какой смысл тогда в жизни, если ты проживаешь ее без какой-либо цели? — Наверное, просто в том, чтобы быть счастливым и дарить это счастье другим, — отвечает Джено. — Знаешь, ведь лучший способ отблагодарить своих близких людей – это быть счастливым. Джемин задумывается над его словами. — Тем более даже самая незначительная мелочь – это важная деталь, — продолжает Джено, задумчиво разглядывая что-то за окном. — Так же и люди — каждый важен по-своему. — И правда. Порой Джемин становится каким-то жутким максималистом, теряясь в своих мечтах, и забывает напрочь о том, что жить по-обычному – тоже нормально. Об этом он почему-то прежде никогда не думал. Он рассматривает страницы учебника, но сосредоточиться на предложениях не может, потому что продолжает размышлять над словами Джено. Джемин и подумать не мог, что Джено способен успокоить ему душу. ; Джемин тыльной стороной ладони вытирает пот со лба и пальцами зачесывает растрепанные волосы назад. Затем шустро бежит за баскетбольным мячом. Перехватывает его. Кидает мяч точно в кольцо и вновь чувствует удовлетворение, когда тот со звоном бьется о пол. — Отличный бросок, Джемин! — кричит кто-то из ребят и хлопает его по плечу, пробегая мимо. На своей коже Джемин чувствует чужой пристальный взгляд. Оборачиваясь, он замечает Ренджуна и Джено, сидящих вместе на трибунах. Джено показывает ему большие пальцы, мол «хорошо сыграно». Джемин после, кажется, начинает сиять и всю оставшуюся тренировку летает по залу, вновь и вновь отправляя мяч в корзину. Джено остается до самого конца тренировки, следит за Джемином и, сам того не зная, придает ему энергии. Будто станция для подзарядки. Будто единственный источник счастья. Вскоре все расходятся из зала. Джемин, пытаясь восстановить дыхание, садится рядом с Джено, который все так же был на трибунах рядом с Ренджуном и что-то тихо с ним обсуждал, не спуская с Джемина взгляда. — Тебе не стоило сюда идти, — причитает Джемин. — Твоей ноге нужен отдых, чтобы она поскорее восстановилась. — Ты теперь будешь моей мамой? — отвечает Джено, улыбаясь. Джемин отводит взгляд, тушуясь. — Мне все равно делать нечего дома. Ренджун помог мне дойти, так что ничего страшного. Тот смотрит на Джемина как-то по-хитрому, и он не может понять, что же такого Ренджун задумал. — Ладно, мне пора идти – Джухен ждет, — Ренджун вешает свой рюкзак на плечо и прыгает по скамьям трибун. — Сами справитесь? Джено смотрит на него с какой-то мольбой в глазах, а Джемин напротив – с удивлением. — Тогда – пока! — и он уже убегает из зала, оставляя Джено с Джемином. Несмотря на то, что они изо дня в день остаются один на один, каждый раз Джемин чувствует от Джено какую-то угрозу. Это не то, что можно вот так просто объяснить словами или физическими чувствами. Это что-то эфемерное, витающее в воздухе искорками пламени. — Научишь меня лучше играть? — почему-то выпаливает Джемин, сам не понимая зачем. Джено оборачивается и смотрит Джемину в глаза. — Все знают, что ты лучший баскетболист в нашей команде: тебе бы в национальную лигу, а не в нашу школьную команду, — продолжает Джемин, тараторя, будто он главный его фанат, которому наконец-то удалось пообщаться со своим кумиром. Джено смеется. — Неправда. — Ну, нет же, — Джемин не останавливается. — Чистой воды правда! Только Джено хочет что-то ответить, Джемин его опережает: — И не надо спорить. Джено усмехается, будто пораженный в неравной схватке. Джемин же внутренне с облегчением вздыхает: он и сам не понимает, что только что произошло, откуда в нем нашлось столько слов и энергии на весь этот абсурд. — Ладно, — соглашается Джено. ; — Смотри, — Джено берет в руки баскетбольный мяч и бросает его в корзину. — Делай вот так. Джемин следит внимательно за тем, что показывает Джено: как берет мяч в ладони, как ровно-ровно дышит, как расслабленно бросает мяч в корзину и все равно, несмотря на всю легковесность движений, попадает. И никак не может поверить, что Джено реальный человек. Потому что он точно был собственноручно слеплен древними богами, чтобы быть поразительным во всем: в каждой черте и изгибе тела, в каждом слове и действии. У него это выходит без каких-либо усилий, словно Джено был рожден быть вот таким – идеальным. Может быть, он был рожден, чтобы мучить Джемина? После всех указаний замечтавшийся Джемин старается повторить ранее показанные движения: разгоняет, слегка пружинит ногами и забрасывает мяч в корзину. После, оборачиваясь на Джено, улыбается, как ребенок, получивший сладкий приз за наизусть выученный стишок. Джемин радуется сам не знает чему. Но Джено, все еще заметно прихрамывая на одну ногу, идет к нему, как строгий тренер, и передает еще один мяч в руки. Он приближается еще ближе – почти тело к телу – так, что Джемин чувствует его своей спиной, всем своим естеством. У Джемина улыбка сама по себе с лица пропадает; вместо нее – румянец на щеках. — Эту руку вот так, — Джено ладонь джеминову направляет своей собственной ладонью, и у того по телу мурашки от контрастов: его холодных рук и горячей плоти Джемина. — А эту вот так. Джено скользящими по чужой изнеженной коже пальцами заставляет Джемина вздрагивать будто вновь и вновь его бьют крохотные электрические разряды. — Бросай, – на ухо, почти шепотом, жаром по телу. И Джемин по команде отправляет оранжево-апельсиновый мяч в полет по идеальной траектории прямо в корзину. После – тот падает на пол, и по опустевшему залу раздается очередное звонкое эхо. Теперь и Джено улыбается, а после хлопает по-приятельски Джемина: — Отлично, вот так лучше. Джемин смущенно улыбается, отводя взгляд в сторону. Убирает прилипшие ко лбу от пота волосы и пытается не смотреть Джено в глаза, потому что он творит с ним что-то непонятное. Интересно, знает ли он, через какие чудовищные и изощренные испытания заставляет проходить Джемина каждый раз, когда они просто обмениваются мимолетными взглядами, секундными случайными прикосновениями? Интересно, а если бы знал, продолжил? — Думаю, на сегодня достаточно, — произносит Джено. Джемин в ответ смиренно угукает и отправляется в раздевалку, уходя как-то нехотя, медленно-медленно, будто вот сейчас он повернется к Джено, в следующую секунду станет на колено и признается во всех своих чувствах, которые так и рвутся наружу лепестками первоцветов. Но не осмеливается, потому что боится и чувств своих, и реакции Джено, и всех последствий, которые потом еще полжизни разгребать. Джемин такой ответственности боится – ему в душе еще от силы лет семь; а тут уже нужно решать, что же делать с выскакивающим из груди сердцем и вот этим чертовым Джено, который сводит с ума. Но, наверное, будь даже Джемин старше, все равно не смог бы понять, что же ему стоит сделать: то ли любить дальше и отпустить сердце в свободный полет, то ли похоронить эти чувства глубоко-глубоко в клетке из плоти и ребер – в темноте, сырости и холоде. — Я тебя подожду, — говорит Джено, а Джемин моментально поворачивается удивленно и не сразу, будто бы совсем и не хотел услышать этих слов. — Ты не должен. — Но я хочу. Джемину от настойчивости Джено становится немного неловко, и потому лицо покрывается румянцем. Но от этого так хорошо. Даже если Джено это делает из благодарности или из приличия – в качестве одолжения – все равно это внимание, которого Джемин жаждет. И оно ему греет душу и дает надежду и лишний повод написать Джено позже этим вечером, притворившись совсем другим человеком. Спрятавшись за прекрасной обложкой, которую не полюбить – невозможно. Артистично разворачиваясь на пятках, Джемин громко скрипит кедами о паркет, а после бежит скорее в раздевалку – жутко довольный, с улыбкой до самых ушей и румянцем, который расцветает даже на ушах. ; Холодные струи воды стекают по телу Джемина – даже обжигают разгоряченную кожу, но все равно в чувства не приводят. Он стоит под душем слишком долго, задумавшийся ни о чем и обо всем сразу. Например, о том, как сильно он хотел бы поцеловать Джено и наконец-то понять, каковы же его губы: такие же мягкие, как Джемин и представлял, или сухие, искусанные, потрескавшиеся от мороза? Или о том, как он бы взял того неловко за руку, будто так надо, как в романтических фильмах о подростках, а после они бы просто молча шли по улице, не проронив ни слова. Потому что так задумано – не ими, а чем-то высшим; даже не богом, а чем-то намного-намного большим. Сумбурный поток воображения Джемина не дает ему покоя ни на секунду. Потому что у него те самые чувства, от которых одновременно так сильно-сильно хочется жить, но в то же время – не хочется совсем. Из-за них существовать тяжело. Иногда Джемин даже воображает мир, в котором Джено не было бы. Тогда не было бы и всех этих непонятных эфемерных чувств, которые бушуют штормом у него где-то то в животе, то в груди, то под самой шеей – душат. Наконец, Джемин, не глядя, поворачивает кран: только последние капельки воды стекают вниз, пока не падают с тихим эхом на старую плитку, в некоторых местах потрескавшуюся и потемневшую. Он небрежно на ходу вытирает волосы полотенцем, а после, когда почти доходит до своего шкафчика, то замечает, что в раздевалке сидит Джено. Он вздрагивает от неожиданности и как-то даже не сразу осознает, что он предстал перед ним в чем мать родила, а потому дергается неуклюже, оборачивая полотенце вокруг бедер. Не то чтобы Джемин не привык быть обнаженным в окружении других, но только не наедине с Джено. Потому что – мало ли что. Джемин намеренно долго копошится в своих вещах, по несколько раз перекладывает свою одежду, но Джено никак не понимает, что ему хотя бы стоит отвернуться. Тогда Джемин нервно сглатывает, стягивает с себя полотенце и тянется за бельем, как только слышит: — Это откуда? Джемин оборачивается на вопрос, прикрывая руками все то, что готово непонятно от чего в любой момент воспрянуть духом и явиться во всей своей красе. Джено смотрит ему на правое бедро, на котором красуется большой шрам – уродливый, неровный, тянущийся до самой ягодицы. Джемин даже удивляется, что тот обратил внимание. Джено обычно на деталях внимание свое не заостряет. — Это в детстве, с велосипеда, — Джемин отвечает быстро и скомкано, а Джено в ответ угукает. После неловкой секунды молчания, пересечения взглядами и смущения, застывшего румянцем на щеках Джемина, тот вновь оборачивается к своему шкафчику. Он закусывает губу и все еще чувствует чужой взгляд на себе даже спиной. Ему хочется взвыть: «Черт! Что ты творишь дурак?!». Джемин надеется, что Джено ничего не заметил. Лучше бы Джено шел домой и не задавал глупых вопросов, лучше бы не волновался о мелочах, а позаботился о себе и, может быть, оставил Джемина в покое – тоже. — Необычный, красивый даже, — произносит Джено вдогонку. — Шрам твой этот. А Джемину от слов этих и дышать становится тяжело. Словно все это время он был подключен к аппарату искусственного дыхания, а теперь трубку выдернули и отправили на произвол судьбы: хватай жадно воздух, карабкайся, живи, мучайся. Хотя легкость дыхания возвращается через несколько секунд, но вот тяжесть с души никуда не улетучивается. Джемин просто молча продолжает одеваться, притворяясь, что не услышал чужих слов; притворяясь, что сердце у него не екнуло, и что ему по-прежнему так же легко смотреть Джено в глаза, словно и не влюблен он вовсе. ; Полуночные разговоры обо всем на свете, начиная с повседневной болтовни, заканчивая чем-то мечтательным о небе, звездах и мечтах Джемину склеивают сердце. И в то же время его разбивают вдребезги. Потому что он прекрасно понимает, что Джено заинтересован в Ким Чеен, а не в На Джемине. В один миг эта дурацкая Ким Чеен стала главным благословением и проклятием. Прежде Джемин даже и подумать никогда не мог, что Джено в его сторону хотя бы взгляд свой обратит; а теперь казалось, что все его внимание было приковано лишь к нему. Изо дня в день: в школе, на тренировках, вечером у него дома, ночью – в телефоне и во снах. Ким Чеен – идеальный пример, красавица; а Джемин – неприметный и совсем некрасивый, недостойный взглядов Джено. Особенно после всего того, что натворил. В школьных коридорах шумно и сумбурно: кто-то бежит сквозь толпу, опаздывая на урок, некоторые что-то довольно громко обсуждают, а другие просто проходят мимо, улыбаются, смеются. В школе жизнь идет своим чередом. Вот только у Джемина, как всегда, все не так. — Привет, очень красивая и веселая девушка из телефона Джено, — издевательским тоном на ухо тянет Ренджун и до чертиков пугает Джемина. Тот только и успевает, что полностью перемениться в лице. Только что весь сияющий и улыбчивый – теперь с почти белоснежным от ужаса лицом. У него в голове моментально перебираются самые жуткие варианты событий. А самый ужасный – если Джено узнал. — Да не беспокойся ты так, — теперь Ренджун сам понял, что Джемин в самой настоящей панике; потому старается успокоить. — Джено еще не знает. Джемин с облегчением вздыхает, и его лицо вновь обретает вид живого человека, а не ходячего мертвеца. — Подожди, отку- Джемин не успевает договорить, а Ренджун уже отвечает: — Просто он мне показывал свою новую пассию, с которой зависает 24/7, а на фотографиях – твоя сестра, — он почти улыбается, но старается сдержаться, чтобы Джемин его в этот же момент не прибил. — В общем, построить логическую цепочку было не сложно. Джемин хватается за голову от всей этой глупости и ругается про себя за весь этот бред, который он умудрился устроить. Ну, хотя бы Джено еще не знает – это самое главное. Потому что иначе Джемину бы пришлось испариться или исчезнуть, будто его и не существовало никогда. Может, лучше было бы сразу умереть. — Какие-то у тебя слишком отчаянные меры, — произносит Ренджун с толикой жалости. Сочувствует. Удрученный Джемин в ответ кивает, потому что слов из себя выдавить не может. Ему немного стыдно перед Ренджуном, потому что он самый настоящий дурак. Ребенок с нереалистичными желаниями и бессмысленными идеями. — И что мне делать, Ренджун? — Джемин и правда ищет ответа, а не просто отправляет вопрос в пустоту. — Жить, конечно же, — тот улыбается, хотя видно, что улыбка эта немного грустная. — Лучше расскажи. Ничего ведь страшного не произойдет, правда же? А Джемин и сам не знает. Ничего ведь страшного не произойдет…Правда же? Но почему тогда так жутко боязно, что от одной даже мысли о признании Джемина ломит, скручивает, душит изнутри что-то ледяными ладонями?