дурацкие сердечки.

Свисток арбитра в напряженной тишине похож на кульминацию, взрыв, ни с чем не сравнимый выброс адреналина в кровь. Джемину дышится тяжело. Ноги и руки двигаются сами по себе. В сознании — настоящая каша. Перед глазами — скачущий апельсиновый мяч и кольцо. Его окружают десяток человек и атмосфера — напряженная, но от того же заставляющая двигаться, бежать, дышать. Кеды громко скрипят по полу, режут уши. Джемин почти взлетает, подпрыгивая, и чувствует на миг себя так, словно время вокруг него на мгновение замедлило свой ход, а он сам застыл в пространстве. Легкие горят. Глотку сжимает недостаток кислорода. Мышцы немилосердно ноют от напряжения. Но все это так по-живому: Джемин чувствует себя живее всех живых пускай и знает, что потом — когда адреналин покинет тело после матча — он упадет без сил. Сейчас же ему необходимо выигрывать, показывать результаты, защищать честь не только свою, но и команды и целой школы; а еще ему бы очень не хотелось упасть в грязь лицом перед Джено. Джемин и сам не понимает, как мяч сам по себе по идеальной траектории летит в кольцо, и их команда получает два очка. Его несколько человек хлопают по плечу и бегут дальше, а Джемин сам себе улыбается и среди толпы взглядом машинально ищет Джено, чтобы отблагодарить хотя бы своей радостью. Джено замечает: он пересекается с ним взглядом. Видит, что Джемин тоже улыбается, а затем показывает палец вверх. Почему-то Джемина за самого себя берет гордость. В оставшиеся минуты четверти он добавляет собственной команде еще несколько заветных очков. Джемину становится не по себе от того, насколько от этого хорошо — чувствовать себя хотя бы немного значимым. Звонкие удары мяча о пол, скрип кед, крики с трибун и шум в голове смешиваются в одну живую мелодию, похожую на какофонию. Ритмичную и оживленную. Она придает сил и энергии. Джемину радостно от того, что у него наконец-то появилась возможность во время игры не просто отсидеть на лавке запасных, но и играть за команду на поле, забивая мяч в корзину. Плечом к плечу с Джено. Абсурдно, правда? Но Джемин находит в этом какой-то странный смысл. Пускай дальше Джемин в последние две четверти не играет на площадке, но все равно, сидя на скамье запасных, наблюдает за игрой с каким-то счастьем; на его лице — улыбка до самых ушей. Он, сам того не осознавая, внимательно следит за игрой Джено — идеальной. За каждым его движением, броском, одновременно плавным и быстрым. За тем, как он раз за разом отправляет мяч прямо в корзину. Данк. Зал заполняется ободряющими криками. Их команда с явным отрывом побеждает — в этом не было и сомнений. Джемину думается, что так случается лишь благодаря безупречной игре Джено, забывая, что и сам он, между прочим, прибавил их команде достаточно очков для победы. Но почему-то все же Джено хочется поставить на пьедестал почета; наверное, потому, что у самого Джемина в сердце он на первом месте. У Джено яркая улыбка, а у Джемина от нее екает сердце. Ему хочется подбежать и поздравить Джено — Джемин даже подскакивает с лавки, чтобы подойти к нему, — но это раньше него уже делают сокомандники, идеальные чирлидерши и другие девчонки, которые так и норовят повеситься на Джено, обнять его, похлопать по плечу, невесомо коснуться губами его щеки, оставив на ней яркий след от розовой помады. Джемину становится отчего-то плохо и мерзко. Он сидит на трибунах до момента, пока зал полностью не опустеет, а после кидает вновь и вновь мяч в корзину. Вместе с ним он пытается выкинуть из своей головы и Ли Джено, который назойливо там засел и никак не хочет улетучиваться. Но не получается. Он накрепко прижился в джеминовых сознании и душе. — Ненавижу! — вскрикивает Джемин, отправляя мяч в очередной полет. Слова его эхом зависают в зале еще на несколько секунд, больно бьют по вискам и заставляют отчаянно выдохнуть. «Ненавижу себя. Ненавижу эту жизнь. Почему я просто не могу разлюбить?». Джемину это кажется несправедливым. ; В раздевалке тоже тихо: почти все ребята уже давно отправились праздновать победу, а оставшиеся уже собирали свои вещи и тоже собирались уходить. Джемину от этого легче — ему нужно побыть наедине со своими мыслями: дурацкими, непонятными и неразборчивыми. Легче думается под холодным душем, когда вода колет кожу, обжигает разогревшееся тело. Джемин как раз и собирается его принять: раздевается, стягивая прилипшую к телу из-за пота одежду, обматывает полотенце вокруг бедер и устало бредет в душевую, глядя себе под ноги, задумавшись о чем-то своем. Но, как назло, там же оказывается Ли Джено — Джемин это успевает заметить в последний момент, когда уже стоит во входе. Судьба, по всей видимости, решает сыграть над ним злую шутку. Джемин тут же тормозит, надеется, что Джено его не услышал и не увидел краем глаза, и думает сразу же в тот же миг сбежать отсюда. Но почти сразу ему вдогонку звучит: — Джемин? Ты еще тут? Я думал ты пошел со всеми остальными, — говорит Джено немного удивленно из общей душевой комнаты, которая не разделена на отдельные кабинки. — Нет, не захотелось, — односложно, почти испуганно. Теперь Джемину не сбежать — это будет совсем глупо, по-детски, да и Джено не поймет. Поэтому ему не остается ничего, кроме как купаться вместе с ним. Но Джемина это крайне смущает. Ну, то есть не просто смущает — он просто молится, чтобы не произошло никакого казуса. Джемину каким-то невероятным образом ранее удавалось избегать таких неловких моментов как раз благодаря тому, что он всегда задерживался до последнего и шел в душ, когда там было пусто — без Джено и всех остальных ребят. Джемин становится под душ, противоположный от Джено, и отворачивается, дрожащими руками включает холодную воду и надеется, что Джено его сейчас же покинет, оставит наконец-то в покое хотя бы на краткий миг. Но нет — видимо, удача сегодня не на его стороне. Джено, полностью обнаженный, без доли смущения подходит к Джемину и заставляет его развернуться своим: — Поздравляю, — он протягивает руку, и Джемин немного удивляется. Джено спустя секунду добавляет, будто забыв сразу сказать: — с победой. «Да он что, издевается?! Ну, неужели это нужно было делать сейчас… в такой обстановке?». — Я почти ничего стоящего не сделал. Если и поздравлять, то только тебя, — отвечает Джемин, стараясь не опускать взгляд ниже лица Джено. — Благодарить меня не за что. Но взгляд удерживать на лице не получается: он невольно скользит по шее Джено, мимо ключиц, груди, идеального пресса и задерживается на какое-то короткое мгновение ниже пояса. Не то чтобы у Джемина был небольшой — скорее даже наоборот — но в этот момент он прекрасно понимает, что у Джено ого-го. Джемин в тот же миг взгляд отводит куда угодно, паникуя, но снаружи этого не выдавая. У него в голове образуется вакуум, а перед глазами — белый шум. — Неправда, — отвечает Джено. — Ты отлично играл, да и без твоей мази я бы тоже не смог играть, так что, — он потирает затылок той рукой, которую только что протягивал Джемину, а тот синхронно прикрывает собственной ладонью пах, — спасибо! — Не за что, — это все, на что в этот момент хватает Джемина; ну, еще на краткую смущенную улыбку. В следующий момент он уже сбегает из душевой комнаты, потому что напряжение нарастает до предела, а так по-глупому палиться перед Джено совсем не хочется. Точнее, вообще никак не хочется. Но тот, оказывается, совсем этого не понимает, потому что догоняет его в раздевалке: — Подожди, — хватает он Джемина за предплечье в чем мать родила и продолжает. — Не хочешь пройтись со мной? Можем посидеть где-то или пойдем ко мне домой: там как раз никого нет, — Джено смотрит на Джемина почти по-щенячьи жалобно и очаровательно. — Пожалуйста. Джемин хочет не поддаваться очарованию Джено, но из-за его «пожалуйста» у Джемина не находятся никакие силы, чтобы ему отказать. Тем более ни на секунду более ему нельзя задерживаться перед Джено вот так — лицом к лицу и совсем голым. — Ладно, я не против, — бегло, скорее как отмазка, а не собственно ответ. В ответ получает улыбку, теплую и радостную. Джемин прячет ее в закрома своей памяти и трусливо сбегает, чтобы Джено не успел заметить его позорное возбуждение. ; В конечном итоге они вновь оказываются дома у Джено. Тут тихо и пахнет свежестью, а еще сладостью — уютно. Почему-то квартира семьи Джено для Джемина становится такой же свойской, как и его родная. Их двоих привычно еще в пороге встречает Боншик. Джемин устало выдыхает и гладит его ласково, пока тот трется у ног, подставляя свою мордочку под джеминовы ладони. — Привет, малыш, — тянет он, пока Боншик начинает мурлыкать. Джено пока что отправляется на кухню, чтобы поставить кипятиться чайник. Оттуда он уже спрашивает: — Будешь чай? — Ага, зеленый, — отвечает ему Джемин, все еще лаская Боншика. Электрический чайник начинает тихонько бурлить на кухне, а Джено тем временем останавливается возле Джемина и Боншика, подпирает стену, наблюдая за ними, и вновь улыбается. Наверное, он думает, что Джемин не замечает. Но Джемин замечает все-все. Боншик мурлычет под ладонями Джемина. — Кажется, он тебя любит больше меня, — произносит наигранно обижено Джено и смеется. — Нет, просто соскучился, — отвечает Джемин и смеется тоже. Чайник щелкает — значит, закипел. Джемин плетется следом за Джено на кухню, за ними — Боншик. Джемин садится за стол и тихонько наблюдает за тем, как Джено добавляет чай в небольшой чайничек, как заливает кипяток и аккуратно перемешивает. В это время ему на колени запрыгивает Боншик. Почему-то Джемину кажется, что сейчас действительно подходящий момент, чтобы рассказать все, сознаться в содеянных преступления и молить прощения. Может, тогда у Джено найдутся силы его простить? Джемин в этом не уверен, но. — Джено, — произносит он. — М? — отвечает тот, поворачиваясь к Джемину. Но Джемин, кажется, просто не находит в себе достаточно храбрости и безрассудства, чтобы все-таки это сделать: ему становится больно от этого даже физически. — Мне без сахара. — Конечно, — Джено отвечает так, будто и сам ждал другого, — я знаю. Он ставит чашку на стол перед Джемином, другую — рядом — для себя. От них поднимаются небольшие клубы пара, комната наполняется запахом чая и тепла. Джемин берет чашку в руки, греет ладони, на его коленках мирно лежит Боншик. Он пытается найти умиротворение посреди бури. Джено отпивает горячий чай и шипит от того, что обжигается. Джемин беспокойно говорит, чтобы тот был аккуратнее и не спешил. Он пересекается с ним взглядами несколько раз и каждый раз смущенно отводит глаза в сторону. Чай успокаивающий, но вот только успокоить он сердце Джемина никак не может. — Тебе не бывает одиноко? — тихонько. Джено взглядывает на Джемина, вскидывая в удивлении от вопроса брови, а после смотрит куда-то в пол — себе под ноги. — Конечно, — говорит он. — Всем бывает одиноко. — А бывает такое, что невыносимо одиноко даже когда окружен толпами людей? — Да, — отвечает Джено, но уже смотрит на Джемина. — И довольно часто. Например, недавно я узнал, что с моими чувствами просто-напросто игрались, а потом бросили и забыли, будто бы я и не существовал никогда. А я хотел ответить взаимностью. Почему-то Джемин думает, что он говорит про эту проклятую Ким Чеен. Скорее всего ведь так и есть. Отчего-то Джемину думается и про себя — и становится еще противнее, чем от мыслей про Ким Чеен, потому что сам не только игрался с чувствами, но и обманывал, хотя прекрасно знал, что ничего с Джено ему не светит. Но Джемину просто хотелось почувствовать его любовь на себе, хотя бы на секунду вообразить себя объектом обожания Джено. Но все эти фантазии делают только больнее. Джемин разглядывает чай в чашке, крохотные чаинки, плавающие в нем, — воображает океан в собственных руках. Думает о том, как он в нем тонет все глубже и глубже прямо как в собственных чувствах к Джено. Интересно, узнай бы он о мыслях Джемина, как бы отреагировал? Скорее всего сразу бы возненавидел или избил до полусмерти. Было бы неплохо — может, хоть так Джемин смог бы прогнать Джено из своего сердца. Но и это не точно. Джемин, задумавшись, роняет чашку на пол. Она с громким треском разлетается на осколки стекла. Боншик испуганно спрыгивает с колен Джемина и скрывается где-то за углом. Джемин с несколько долгих секунд смотрит на пол, на котором чай вперемешку со стеклом — или стекло вперемешку с чаем? — Ой, извини, — говорит он быстро, начиная в тот же момент суматошно подбирать осколки с пола голыми руками. — Я сейчас все приберу. — Не надо. Но Джемин все равно хаотично, почти безумно подбирает один за другим крохотные кусочки стекла, впивающиеся ему под тонкую кожу, режет ладони, пальцы, но этого не чувствует. Отчего-то не чувствует, но очень хочет. Может, это поможет заглушить эту тупую боль под ребрами, где сбивчиво бьется жалкое сердце. Джено хватает Джемина за руку, почти пугая. — Стой, хватит, — он смотрит на Джемина строго и обеспокоенно. — Что на тебя нашло? Джемин поднимает на него свой взгляд и чувствует, как на веках застывают невесомые слезы, которые сразу же испаряются прежде, чем успевает их заметить Джено. Джемин молчит, а тот смотрит на его ладони, покрытые крохотными кровоточащими порезами — в его взгляде читается что-то болезненное. — Прости, — Джемин опять извиняется, хотя и не знает за что. А Джено берет его осторожно за ладонь, ведет в свою комнату, усаживает на край кровати и ищет в шкафу аптечку. Джемин смирно за ним наблюдает, как за каким-то идолом, высшим созданием — отчаянно влюбленный. Воображает себя в раю, а Джено представляется ему ангелом во плоти, спасающим его бессмысленную жизнь. Он достает антисептик, бинты, пластыри и кладет это все на кровать рядышком с Джемином, говорит: — Нужно обработать, — осторожно. — Можно? Джемин кивает, потому что готов отдаться Джено во всех возможных смыслах этого слова. Отдать свое тело на растерзание или помилование — в том числе. Джено берет джеминову ладонь в свою почти что ангельскую, невесомую, исчерченную синеватыми венками под светлой кожей, и аккуратно обрабатывает ранки, обматывает бинтом, клеит пластыри на пальцы. Отчего-то Джемин чувствует какой-то необъяснимый трепет от того, что доверил ему свое тело — небольшую его часть — а тот так бережно с ним обращается. — Ну, вот и все, — Джено заканчивает обрабатывать порезы, и совсем случайно пересекается взглядом с Джемином. Ему же тотчас думается, что сейчас идеальный момент, чтобы решительно действовать: искупить все свои грехи, признаться в чувствах, поцеловать в конце-то концов. Может, так все смогло бы наладиться, и жизнь джеминова наконец-то обрела смысл. Но момент ускользает так же скоро, как и его мысли, которые он силой прогоняет из головы. Знал бы только Джено, какие он причиняет раны Джемину. — Спасибо. — Не за что. ; — Ты такой дурак, Джемин, — говорит Ренджун не злобно, а скорее заботливо. Джемин усмехается. Они вдвоем сидят в одном из пустующих дворов, смотрят на рыжеющее вечернее небо, постепенно оживающую вместе с весной природу и жуют чипсы из одной пачки — на двоих. Джемин засматривается на небо, теряясь в своих мыслях. — Джено тоже дурак, — добавляет спустя какое-то время Ренджун, а Джемин в ответ переводит на него свой взгляд и вопросительно приподнимает брови. Ренджун добавляет: — Ну правда ведь дурак, да? Джемин про себя соглашается и даже кивает в ответ — улыбается. Ренджун тоже улыбается и радуется тому, что может выдавить из расстроенного и замученного Джемина хотя бы одну улыбку. Он смотрит мельком на его ладони, перемотанные бинтом, покрытые пластырями и молчит. Отчего-то ему тоже делается как-то и грустно, и мучительно. Наверное, они друг друга чувствуют на подсознательном уровне. ; Дома Джемину вновь становится невыносимо одиноко и грустно. Он не понимает, что ему делать с этими его гипертрофированными чувствами, граничащими между дикой преданной любовью и обычным желанием — самым древним и вполне обычным для подростка. Ему становится тошно от самого себя. Мягкая кровать по привычке встречает его тело, а подушка — лицо. В нее Джемину хочется расплакаться, но сдерживает себя. Вместо этого, все еще уткнувшись лицом в подушку, достает из кармана джинсов злосчастный телефон. Тяжело вздыхает, обессиленный собственными чувствами, и, уже смотря на экран телефона, вновь заходит в мессенджер лишь только чтобы написать одно-единственное сообщение с профиля Ким Чеен. Чтобы извиниться за резкую пропажу, объяснить, что они не пара, и вновь пропасть навсегда — может, так Джено станет хоть чуточку легче? Джемину не хочется, чтобы он грустил. Или он просто находит лишнюю отмазку… В любом случае он уже по привычке заходит на профиль Ким Чеен и, к удивлению, видит ноль непрочитанных. Отчего-то ему становится как-то печально. Но Джемин все равно намерен написать последнее сообщение на прощание, чтобы теперь уж наверняка — конец. Джено как раз в сети, а Джемин как раз полон эмоций, которые подступают к горлу комом, а к векам — слезами. «привет, джено. извини, что так резко исчезла», — скоро печатает он сообщение, пока не пропала последняя безрассудная смелость. «к сожалению, я поняла, что у нас ничего не получится. прости, ладно?». Джемин зависает на секунду, перечитывая свое крохотное сообщение несколько раз, после мысленно одобрительно себе кивает и добавляет в конце: «прощай <3». Трясущимися пальцами он нажимает на кнопку «отправить» и ждет реакции. Внутри у него бушует какой-то странный океан эмоций, которые начинаются каким-то облегчением и заканчиваются разочарованием и отчаянием. Почему жизнь не может быть такой простой, как в детских сказках? Джемин этого понять не может. Не может понять и того, почему некоторым приходится страдать из-за неразделенной любви, а другим — быть счастливыми. Разве это справедливо? Джемину так не кажется. Джено читает сообщение — это становится понятно по появившейся галочке возле текста. Джемину становится волнительно, как в первый раз, когда ему отвечал Джено. Правда только Джемин тогда боялся его ответа, как огня, а теперь наоборот с огромным нетерпением его ожидает, чтобы наконец-то окончить всю эту бессмысленную игру, о которой даже не подозревает Джено. Джемину становится паршиво от понимания того, что обманывал его; потому что привязался к нему, по-настоящему влюбился. Влюбился так, что теперь сердце не прекращает выдавать быстрые удары ни на секунду, от чего и дышать порой становится тяжеловато, думать — и в помине. Джено что-то печатает в ответ — Джемин затаивает дыхание. Телефон вибрирует, на экране высвечивается сообщение. Джемин читает его несколько раз почти безумно и отбрасывает телефон в сторону, как ошпаренный: «привет, джемин».