Брачный контракт.

Поначалу она откровенно меня раздражала. Я думал, что она посредственна, глупа и с мозгами в блестках. Что гламурные журналы - единственная литература, по которой мельком пробегает её наивный взгляд. Что одна вещь, которая по настоящему её волнует, это сочетается ли её сумочка от какого-то неоправданно дорогого бренда с неудобными туфлями на платформе с каблуком в половину её роста. По началу – это, примерно, первые минут 15, потому что пластиковые наигранные улыбки – не ниша гламурных кур. Они, обычно, улыбаются как утки, да так, что хочется их запечь, чтоб не видеть раздражающей гримасы. Их улыбки искренние из-за глупости. Она улыбается пластмассово и по-умному грустно. Только из-за родителей. Как будто уже знала о запланированной свадьбе. Интересно, ей говорили то же самое?.. Особенно раздражало при самом нашем знакомстве, когда у нее были противные детские хвостики, которые вообще-то были ей не нужны. Видимо, ей нравится строить из себя ребяческую невинность, только я ненавижу любое проявление инфантилизма. Мне было восемнадцать, когда родителям взбрело в голову, что меня, с какого-то перепугу, нужно обязательно познакомить с дочерью своих друзей. Сказать, что мне было наплевать на это, ничего не сказать, и хоть мать меня и ниже, но мой характер, хоть мне и не хочется это признавать, все же проигрывает её. Еще тогда мне заявили о том, что у родителей в планах наша совместная жизнь, свадьба, дети, и другая бесполезная, положительно не влияющая на карьеру, противная и создающая дополнительные заботы, хрень. Я прямо заявил, что это определенно самая хуевая идея, что приходила им в голову. На что получил лишь простой ответ, что это мало кого интересует, потому что «У таких как ты, любовь – дело последнее.». И с этим сложно не согласиться, как и с тем, что они, скорее всего, просто облегчают мою участь, ведь тратить время на поиски жены, которая нужна мне будет только для общественного одобрения, - глупо и является дуростью в чистом виде. Но когда решают за тебя, то чувства все же, не из приятных. Вскоре я узнал, что она предпочитает не носить что-то особо гламурное, потому что это дорого. Узнал я это, пока все за столом с интересом общались, а я выхватывал из всего этого балагана не особо привычные голоса самой Изуку и её матери. Вторая в своей очень доброжелательной манере отчитывала дочь, хоть это и сложно так назвать, за то, что она все же не надела праздничный наряд. Девушка же пластмассово улыбалась, отвечая, что не догадалась это сделать. Я вижу, что ей банально не хотелось, и едва заметно усмехаюсь, тут же жалея об этом действии, потому что мать странно на меня смотрит, ухмыляясь неприкрыто заговорчески, на что я неудовлетворенно скалюсь, чуть ли не рыча. Чувствую на секунду застывший на мне взгляд Деку. Так же чувствую её непонимание в этом взгляде, но сам не понимаю чем оно вызвано. Я решаю, что мне стоит разбираться с родителями не в гостях, потому что отчего-то думаю, что это непонимание из-за возмущаюсь не в том месте. Меня никто никогда не привлекал в романтическом плане. Все любовные дела меня не сказать, что бы особо привлекали. Мне это казалось, да и кажется, простой тратой сил, которые могли бы пойти на что-то более важное. Эйджиро в старшей школе часто порол чушь про «горы разбитых сердец», якобы, из-за моей жестокости к женскому полу. Только он тогда не понимал, а может и сейчас не понимает, что настоящая жестокость и унижение человека – это отвечать на чувства из жалости. В какой-то момент тебе покажется, что за эти неоправданные мучения нужно брать плату, и там уже будет использование человека в собственных целях из-за ложного восприятия себя мучеником. Мы не на распятии, но мучения происходит с обоих сторон. Жалость и использование – это жестокость, а не глупые отказы в чьих-то чувствах. Из странных раздумий меня вывел хлопок дверью. Я сначала хотел заорать про то, что какого черта в 3 часа утра Деку хлопает дверьми. Да, я не сплю, но потерпеть такое неуважение к своей персоне по мне немыслимо. Но я натыкаюсь на её глаза, полные каким-то страхом и отчаянием, и хмурюсь еще больше. - Мне Денки позвонила. Киришиму на митинге задержали… - она очень громко сглатывает, а может мне это кажется от внутреннего напряжения. - В какую хуйню он опять вляпался?! Какого черта с ним всегда что-то происходит?! Её медленно била истерика. Я видел это по дрожащим рукам, которые колотились как у эпилепсика. По бегающим глазам, то и дело натыкающимся на мой взгляд, но она тут же как-то дёргано его отводила, будто обжигаясь. По прерывистому дыханию, и странно вздымающейся груди, странными толчками двигающими грудную клетку. В какой-то момент я понял, что она чуть ли не задыхается от слез, которые хочет скрыть. - Он просто трансляцию вел, рядом шел. А там митинг, и гвардия его скрутила. – еще чуть-чуть, и она перейдет к оскорблениям. – Дура, дура, дура!.. – она впивается тонкими пальцами в волосы, как будто стараясь их вырвать, и к моему удивлению винит себя, а не этого придурка, за которого, теперь, переживаю и я. Деку сползает по стенке, а я… Ничего не делаю. Мне не хочется её успокаивать, потому что в «плюшевых мишек для слез» я не записывался. – На кой черт я отключаю этот чёртовый телефон, что б мне не звонили с работы. Я усмехаюсь, почему-то, в ночи, не особо понимая всю ситуацию, но кое-что вдалбливается в мое сознание бухгалтерской печатью. И я не знаю почему в данный момент меня интересуют такие мелочи, а не то, что мою невестку бьет истерика, а друг сидит в отделении. Девочку учили не сквернословить. Её пытались, наверняка пытались, учить носить красивые вещи, как подобает “истинным леди”. Девочку учили быть девочкой. Играться в куклы, любить женские штучки, маникюр, педикюр, дорогие вещи и подарки. Её пытались сделать “нормальной” по общественным стандартам того периода. Но, эта девочка бьется в истерике из-за моего друга со старшей школы, а не из-за отказа в какой-то дорогой покупке. Из-за этих странных цепочек в мозгу я морщусь. Потому что я ненавижу любые упоминания моральных ценностей, ведь они все написаны у каждого в подкорках и сейчас… Я разделился на двое. Побеждает все же второй я. Не из-за жалости. Из-за уважения к непробиваемости. Да, она неконфликтная, в отличие от меня, и оправдывается мнимым незнанием, когда её заставляют. Это мирный протест. Тут до меня доходит вся ситуация, и я ощущаю себя тупым козлом. Мой друг задержан как раз таки на мирном протесте, и хоть мне это говорят в три часа ночи, рыдает из-за этого моя невеста, а не я. Выдавливаю из себя глухое “сука”, тут же слыша уже кашель снизу. Где Деку вообще научилась так тихо реветь?! Я встаю с дивана, поднимая её на руках, и уношу на кухню. Делаю это не из любовных побуждений, а банально из-за того уважения. Даже через домашнюю футболку чувствую выпирающие рёбра, начиная еще больше хмуриться. Пошла она, видимо, явно не в мать. Ну или ей не хотелось есть, что меня настораживало. Как бы это странно не звучало из моих уст, я не особо люблю фастфуд. Просто в её кулинарных способностях я не был уверен от слова «вообще». Если подумать, я вообще не видел как она ест, даже свою еду. Также я вообще не видел её на кухне. - Ты вообще чем питаешься?.. Тараканами или травой на своей любимой работе?..- произношу я, опуская её на пол, что б она села на табуретку. Под продолжающиеся конвульсии и кашель я наливаю ей воды в стакан. Понимаю, что если сейчас подам, то она захлебнется, да и воду прольет. Вздыхаю, сгребая ее в охапку, хоть мне и не хочется работать подушкой из слез, но смерть от удушения – явно не то, чего я хочу. Сам сажусь на эту же табуретку, на которой сидела она. Я умею успокаивать. Другое дело, что, когда люди жалуются – они желают этого утешения для своего улучшения состояния, но даже когда этот прилив сил наступает, люди продолжают предаваться самоуничтожению и прокрастинации. Она утыкается куда-то мне в ключицы, затихая. Как я понял, она уже не удивится ничему с моей стороны. Ну только если я на кухне начну что-то готовить. Только тогда. Я глажу её по спине, чувствуя все выпирающие позвонки. - Хлебцы. - отвечает она мне на вопрос, который я уже забыл. – Обычно только их. На работе перекусываю. - Ты бы еще блять воздухом питалась. Ей богу, ты не Деку, а рыбья кость по моим ощущениям. - Суд сегодня… - она странно переводит тему, и меня начинает интересовать вопрос о том, а что их, собственно, связывает. Это не ревность, но жить с человеком с чужой меткой больно для обоих. Все усложняется, если вспомнить договор, где одним из пунктов является первенец. Чужая метка - физическая боль. Я поджимаю губы. Может, поэтому она морщится на интервью?.. - Что вас связывает?.. Я отчетливо понимаю, что в наших отношениях нет ничего возвышенного и теплого. Потому что это не для меня. Про неё мне что-то сказать сложно. Она усмехается, окончательно успокоившись. Её тело больше не вздрагивает, но мне не хочется смотреть в её глаза, да и эта поза меня вполне устраивает. - Он мой бывший. Из старшей школы. – на этих словах я начинаю еще больше хмуриться, потому что какого чёрта эта красная задница не говорила мне ничего про своих пассий. А я, между прочим, его лучший друг. И какого черта, спрашивается?! – И да, я знала, что ты его друг, но старалась с тобой не пересекаться, когда уже видела на семнадцатилетние. - По бывшим вообще-то не плачут обычно. – я морщусь, чувствую и слышу жадные глотки. - Меня раздражает общепринятый образ бывшего, как человека, с которым нужно рвать все контакты и ненавидеть годами после расставания. – её голос не такой хриплый, но в темноте говорит она все равно шепотом. – Я не держу обиды, потому что он не мучил ни меня, ни себя. Влюбиться в другого человека – не измена. Хотя, может и она, но это больше в эмоциональном плане. Да и «прошла любовь, завяли помидоры» - фраза, подходящая абсолютно ко всем, как по мне, парам. Ты не можешь любить человека вечность. - Метка для тебя, что, шутка?.. - Нет, метка – это привязанность, а не любовь. Есть разные этапы этой самой «любви». Влюбленность, любовь и привязанность. Вечных чувств не бывает. Это глупость, в которую верят инфантильные люди, живущие в сказках. Привязанность – как раз та степень так называемой, несуществующей «любви», когда люди живут с обязанностями в паре. Когда они готовы к детям, и могут, в принципе, быть друг без друга, но это не то. Вот это – метка. А когда ты бредишь человеком, что он тебе чудится – это сумасшествие. И тебе пора лечиться. Хотя, метка и от любви зависит. Можно сказать, что для нее нужно пройти последние две стадии. Я был с ней полностью согласен, но совершенно не хотел этого признавать. Деку – не тот человек, с которым я хочу соглашаться. - Почему у твоих родителей нет метки?.. – я чувствую, как она напрягается, вновь чувствуя пробегающую дрожь по её телу. Я не тот человек, который пропитается жалостью и скажет «если не хочешь говорить, то не говори…». – Ответы «можно не надо?..» и «не знаю…» не принимается. Сказать честно, в её отце я не видел хорошего человека. Вот прям от слова «вообще». Он мне казался таким же ненастоящим, как улыбка Деку перед камерами. За вежливым, отчасти милым, добропорядочным мужчиной я не видел правды. - Ты не тот человек, которому я хочу рассказывать о своей семье. – на последнем слове её голос неуловимо меняется, но я чувствую за этим, что она морщится, хоть и не вижу её лица. Я устраиваю странный допрос, и мне даже нравится, как звучит эта формулировка. - Он бил и меня, и мать. Если мы обе произносили хоть звук во время этого, то бить начинали сильнее. Так же бывало со слезами. Лет в 14 где-то у меня начались частые ночные истерики, - её руки сжимаются, то ли в злобе, то ли в отчаянии. Мы сидим в четыре часа утра на кухне, разговаривая о всякой ереси. Хотя то, что мы обсуждаем мне вообще не хочется так называть. – Я ненавижу отца, что говорить о какой-то любви. Мне нельзя было произнести чертового всхлипа ни ночью, ни днем. Никогда. Когда он уходил на работу даже чертов воздух становился не таким тяжелым. – её бьет страшно крупная дрожь, но я не жалею об этом разговоре, стараясь не замечать того, что наши недо-объятия стали крепче. – А потом в моей жизни появился Кири… И мне уже было так параллельно на отца… Мне позволяли плакать в толстовку Кири, и от этого становилось так… Легко. Хотя, когда он узнал об этих отношениях были очередные побои, были какие-то крики про разрушение его фирмы, про какой-то контракт и еще что-то. Тогда я первый раз слышала, как он кричал. Через где-то год мы с ним расстались, потому что он полюбил Денки. Я , кстати, так и не знаю, сошлись они там или нет. Она затихает. Мы сидим в полном молчании, и меня это устраивает. Видимо, спать сегодня мы уже не ляжем. И к моему удивлению, из меня все таки не сделали подушку для слез.