Брачный контракт.

— Блять… Честно, вот мне сейчас только этого неуравновешенного не хватало для полного счастья. Голова хоть и не раскалывалась пополам, напоминая корку арбуза, как это было раньше, но все еще разговаривать ни с кем не хотелось. Особенно если этот кто-то будет чуть ли не орать в ухо о том, как ему жаль, что я заболел, что нужно выздоравливать, привлечет к телефону еще и этого своего ручного покемона, и это пытка для моих ушей затянется на часа два. А их же, блять, не остановить. Если они начнут говорить, то потом оба не остановятся. У них языки работают отдельно от мозгов. Я тупо пялюсь в телефон, смотря на вызов. Может, лучше бы и сбросить, но этот же невменяемый не отстанет. Просто будет трезвонить без передышек.  — Кто там?.. — Деку подходит, прислоняя холодные руки ко лбу, и я внутренне чертыхаюсь от того, что эти прикосновения не только вошли в привычку, а теперь еще и… Считаются какими-то приятными. Остужают горячую кожу. Я как-то странно прерывисто выдыхаю. — Температура вроде спала пока, но мне кажется тебе лучше поспать еще немного… — у нее очень тихий голос, и чтоб его слушать нужно полностью расслабиться, так, чтоб слышать еще и ее дыхание. Я не особо понимаю как у нее получается говорить настолько тихо, но тем не менее. Холодные пальцы зарываются в мои волосы.  — Дерьмоволосый. — рука на мгновение останавливается, резко исчезает из волос, тут же взяв телефон и отвечая на звонок, а сама Деку отворачивается. У нее странные рефлексы. Как только ей кто-то набирает, она просто начинает медленно ходить по комнате, отворачиваться от стороны, в которую смотрела до этого и иногда хрустеть пальцами, загибая каждый из них и надавливая большим.  — Да, слушаю. — она замолкает, упираясь рукой в бок, образовывая на своей огромной футболке кучу складок. — Нет, Бакуго Катсуки нельзя к телефону. — Деку пялится в пол, ее лицо не выражает абсолютно ничего. — Звонить по расписанию раз в три дня с двенадцати до часу. Разговаривать не дольше 15 минут. Больному нужен отдых и спокойствие, которые вы нарушаете, Киришима-кун. — о, я прекрасно знаю этот ее прием. Она начинает обращаться к человеку на «вы», когда крайне раздражена. Крика от нее не дождешься, но мне один раз хватило услышать от нее полное «Бакуго Катсуки», и я сразу съел целую порцию, когда даже не хотел есть. Потому что таблетки принимаются после еды, и она бы попросту не выпустила меня из-за стола. — Ничего не знаю, захотите навестить без предупреждения — ударю вас обоих разделочной доской. Будете на пару с Денки побитыми. Слышать ничего не хочу, я сказала нельзя. — голос резко замолкает, а сама девушка устало вздыхает. — Потому что ты громкий. — она потирает переносицу. Я бы уже сорвался, хотя если оценивать, то это, наверное, наивысшая ступень ее гнева. У меня злить ее не получается. Раньше мы и правда не то, что бы глотки друг другу хотели по вскрывать, но, наверное, близко к этому. Я не признаюсь в этом, но все конфликты начинались именно с меня, а потом она была настолько уставшей, что просто запиралась в комнате. Ароматическая палочка дарила комнате мятный запах, осыпаясь пеплом на подставку для нее. Наверное, именно это место я теперь буду воспринимать под словом «дом». Потому что именно здесь царит та самая идиллия, которую я могу назвать комфортной для себя. Никаких криков. Только вкусная еда, странные разговоры и эти самые мятные ароматические палочки. И в этом нет ничего лишнего, теперь я это знал. Хотя, отрицать иногда все еще пытался.  — Масару-сан долго разрешит находится тебе на больничном?.. — опять тихий голос разрубает тишину. Это именно голос, хотя мой шепот обычно бывает в разы громче. Я закрываю глаза, устало потирая переносицу.  — Дело даже не в отце. Мне просто нужно работать. Да и он меня перед матерью покрывает, только благодаря ему она не знает, что я здесь мозги себе отбил той ебучей непогодой. Да и если так дальше продолжится, он же меня заебет… — я киваю куда-то в неопределенную сторону, и мы оба понимаем, что я про Киришиму. — Бля, на работу хочу… Сука, чувствую себя разварившимся овощем без какой-то деятельности. После этого больничного, а точнее с его начала я начал ловить ее движения. Они были именно тем, на что хотелось смотреть. Плавные, но медленными их не назовешь. Скорее, в них был уклон в какие-то аристократические корни. Деку вообще создавала ощущение того, что была медлительной, но тем не менее, все происходило у нее слишком быстро. Вот вроде она только нарезает что-то на разделочной доске, а в следующий момент ты уже вдыхаешь невъебенно вкусный запах удона с курицей. И вот она всегда такая, блять, неоднозначная. Даже в ее движениях иногда была та нервозность, во время появления каких-то громких звуков. Она вздрагивала, передергивая плечами, неуютно ежась, старалась восстановить то самое хлипкое спокойствие, которое пыталась возвести вокруг себя. Скорее всего, это началось с Дерьмоволосого, учитывая, что он еще со старшей школы такой невменяемый. «Жалость и использование — это жестокость, а не глупые отказы в чьих-то чувствах.» В итоге все скатилось в полевые одуванчики. Даже звучит глупо. Он просто потерял голову, при этом отрубая ее другим. «Палач на двоих» — звучит по обреченному глупо, и до атрофирования мозгов романтично. Да его лицо в момент моих слов выдавало с этой самой потерянной головой. Самый трусливый убийца, которого я мог видеть. Но все же могу смотреть на нее, и буквально видеть как она носит на голове эту книгу для поддержания идеальной осанки, как в школах благородных девиц из прошлого, не показывая в изгибе своей спины ни трещинки от надломленности. Отливающая синевой от обилия вен прозрачная кожа также придавала этой самой «голубой крови» ее образу. Холодность, расчет и обреченность. Иногда, мне казалось, что та самая сетка синеватых вен готова поймать кого-то в свои сети от собственного одиночества. Странно. Я не ожидал, что мы уживемся.  — Хочу уже выйти в полную смену… — она как-то обреченно вздыхает, уставившись в какую-то очередную тетрадь, счет которой я уже потерял. Ощущение, что она коллекционирует собственные рукописи. Стоп…  — В полную?.. Ты сейчас, блять, работаешь?.. — нет, она конечно приходила обычно ближе к часу дня, но проблема в другом. — То есть, мало того, что ты со мной ебешься как с инвалидом, меняя компрессы ночью раз в три часа, так еще идешь в другой район к 8 часам утра, проводишь там половину смены, идешь пешком домой и снова ебешься со мной как с инвалидом.  — К 7:30, но я прихожу к 7:15, — она на меня не смотрит, вновь вчитываясь в ряды аккуратных иероглифов. Ее, видимо, вообще не ебет, что она сама скоро откинется от недосыпа. — Бакуго, не пойми неправильно, но я откажусь от работы только под страхом смерти. Но это не факт. Я устало выдыхаю. Одеяло путается где-то в ногах. Мне невыносимо жарко.  — Да бля, вот вроде ты меня этим бесишь, а… Меня перебивают, и я хмурюсь, но все еще только из-за этой жары.  — А вроде ты сам такой же. — у нее на лице снисходительная улыбка. Такая слишком легкая и слишком понимающая. Как будто она правда знает что такое «похожесть» в абсолютно разных людях. И мы правда были похожи этой самой жилкой к работе. Но в отличие от нее, я работал не просто потому что не мог без этого. Мне важен статус. Ей на него настолько наплевать, что она вполне могла бы работать той же самой секретаршей у моего отца или меня в будущем, но окружение людей ей не особо нравится. Она больше по уединению с собой и своими этими цветочками в этом «элитном» магазине. Тут мне стало кое-что интересно.  — Ты же типа по цветам спец?..  — Да, в принципе, можно выразиться и так… — она вновь неуверенно неуютно ежится, облизывая пересохшие губы, и как-то дёргано ведет головой.  — Можно ли сделать что-то в негативном ключе из цветов?.. — меня правда прошибает дикий интерес. — По типу «пошел нахуй».  — Цветы чаще описывают чувства к человеку. Грубо говоря, если ты хочешь кого-то послать, то можно взять какие-либо оранжевые лилии с базиликом. Они оба, допустим, символизируют ненависть, но второй добавляет и отвращение. Если ты хочешь кого-то послать в любовном плане, отвергая его, то можешь подарить засушенный букет. Здесь даже знать ничего не нужно, он сам по себе много о чем говорит. — она устало закрывает глаза, оседая на диван. От нее веет той самой свежестью, которой мне так не хватает в этой жаре. — Герань о глупости. Гортензия о холодности и бессердечности. Петуния о гневе и раздражении. Цветы могут сказать очень много всего.  — Ревность?..  — Желтый гиацинт, иногда календула, изредка желтая роза. Желтый очень неоднозначен. Чаще всего обозначает что-то про измены. Я вижу как она тонет в собственном профессионализме, ее глаза становятся меньше похожими на глаза дохлой рыбы, взгляд становится таким… Задумчиво тесным, для того, чтоб уместить в нем еще и тоску, поэтому она пропадает. И я с опозданием понимаю, что та самая мертвость меня бесит. Просто раздражает.  — Я бы подарил тебе петунию, когда ты максимально убито смотришь на Дерьмоволосого. — я хриплю, утыкаясь глазами в потолок, но тут же перевожу взгляд, различая едва слышный смешок. Такой нервный, но глаза у Деку странно улыбаются.  — А я бы тебе лаванду. Искры в ее глазах меня как-то оглушают. Я пялюсь, даже не замечая времени, переставая видеть мертвость и тоску, но возвращаясь в то, что происходит сейчас только когда вижу появившееся ожидание и изумление от происходящего. Ее глаза могут быть очень эмоциональны, когда взгляд утопленника покидает ее лицо.  — Что это значит?.. Хули ты говоришь загадками, если знаешь, что я не знаю что это, блять?!  — Восхищение. — она произносит это тем самым шепотом, что громче ее голоса, и Изуку утыкается носом в воздух, Смотря на потолок. Мятная ароматическая палочка на заднем фоне уже почти заканчивает свою работу, дымясь, но давая тот самый умиротворяющий запах. Я усмехаюсь, шумно выдыхая, заменяя этим действием смех.  — Что значит мята?..  — Обычная — целомудрие, перечная — теплые чувства. — да, Деку та самая мята. Да, перечная. Но мята. Вот какого хуя она так долго со мной ебется без какой-либо пользы для себя.  — А… Давай в ассоциации. Я какой цветок?..  — Красная роза. Любовь, страсть и другие глупости, частью которых ты являешься, но яростно отвергаешь.  — С чего бы, блять?..  — Если ты полюбишь, то будешь той самой красной розой. Она ложится на мой диван, от нее еще сильнее веет холодом. Я вдыхаю запах мяты, наслаждаясь воцарившейся свежестью.  — Дерьмоволосый.  — Мак. Мечтательность, общительность.  — Его покемон.  — Одуванчики. Счастье, преданность.  — Твой отец. — ее лицо резко перестает быть таким беззаботным. Она поднимает, чувствуя себя уже не в своей тарелке. На диване вновь становится пиздецки жарко.  — Базилик.  — Мать?..  — Мать-и-мачеха. Материнская любовь. Она, видимо успокоившись, вновь ложится на диван, охлаждая его. И в этом нет ничего лишнего. Все те же странные разговоры, работа, и мертвая комната с ароматическими палочками. Хочется курить.