Брачный контракт.

Войдя в помещение, в нос начал заползать навязчивый запах карамели и сладких булочек. Шото уже сидел у барной стойки, Очако в свою очередь, хихикая, рассказывала очередные байки с работы. Насколько я знала, родители Урараки были владельцами сетью забегаловок и ресторанов, которые часто были рядом. Чаще всего это были соседние двери с одним и тем же названием, но с припиской над медово-оранжевой надписью «Карамель» статуса либо «кафе», либо «ресторан». Ходили к ним чаще всего ради прекрасных десертов на любой вкус, но и в принципе меню у них не хромало. Все шло довольно хорошо, хотя, когда это все только зарождалось, то были большие финансовые трудности, из-за страха людей к непроверенным местам. Потом вся эта «сахарная вата» из проблем начала таять во рту, оставляя только всепоглощающий успех и сладость на языке. Чего стоил только секретный рецепт их фирменных моти… Сама Урарака работала именно в кафе бариста. Возможно, потому что ей даже за стойкой, которая ограждала ее от любых тактильных контактов, часто не давали покоя своими извращенными представлениями об ухаживаниях, а если бы она работала официанткой, то ей бы точно рано или поздно осточертело натыкаться на руки не особо приличных посетителей. Тодороки часто был в холодной ярости от выходок очередных ухажеров. Как-то раз снес мусорку по дороге на работу, которая буквально находилась напротив, так как при Очако никаких приступов ревности себе показывать не давал. Воспитание не позволяло. Да и гордость тоже. Пялясь в кружку с кофе, что только что принесли, я думаю о том, в какой момент все повернулось именно так. Что такого вообще произошло, что теперь я могу спокойно сидеть в одной комнате с Катсуки. Как случилось, что теперь я чувствую к нему симпатию, как к человеку. Если рассматривать его как бизнес-партнера и мужа по контракту, то он не такой уж плохой вариант. Такой же самый человек, как и остальные, ведь к каждому нужен подход. В этом нет чего-то особенного сложного, хотя с ним разбираться было сложнее, чем с кем-либо до него. Мои мысли прерывает Хитоши, так же вглядывающийся в кофейную гладь и при том тихо начинающий говорить. — Хорошо вам, наверное… Родились, и у вас уже все есть… — Шинсо произносит это странно, проводя большим пальцем по объемной кружке. Обижаться на то, что он не знает о чем говорит — глупо, ведь мне тоже завидно таким как он, возможно, именно потому, что я точно так же как и он не знаю другой жизни кроме своей. — Глупости говоришь. Не понимаешь, что значит престиж и авторитет в нашем случае. — я грустно, но понимающе улыбаюсь. Вообще-то, ему и не нужно знать это. Он все равно будет понимать только на словах, ничего не чувствуя в ему непонятной жизни. — Вообще-то, я не особо-то надеялся на что-то. Вы мне всегда кажетесь какими-то надменными. — я нервно усмехаюсь на эти слова. — Кто это «мы»?.. — я прекрасно понимаю что он имеет в виду, но он сам должен сформулировать в голове то, что он хочет сказать. Не потому что глуп, вовсе нет. Просто пока он представляет очень эфемерный образ этого «вы». Он молчит, все же нуждаясь больше в собственном определении вещей. — Дети успешных людей. Мне кажется вы вечно опьянены собственной удачей. — я снова усмехаюсь как-то грустно. — Людям всегда запоминаются только карикатурные образы. Мы не такие плохие, какими вы нас хотели бы видеть. Просто и у меня, и у тебя, и у всех людей в принципе нет полной картины происходящего. Мы никогда не сможем найти середину, понимаешь?.. Шинсо смотрит так, что я осознаю, что нет. Он не понимает. Ему нужна конкретика в минусах и плюсах, а не размышления (при чем довольно размытые) о том, что хуже, а что лучше. Он не понимает, что все, что бы мы не приводили в пример будет рано или поздно равняться нулю. — Хорошо, я вижу, что не понимаешь. Смотри, что тебе не нравится в собственной жизни?.. — я устало выдыхаю. Все всем объяснять очень утомительно, особенно когда люди не хотят верить в то, что я говорю. Всем проще говорить лишь об устоявшихся образах, которые чаще всего попросту не отражают суть человека. — То, что для того, чтобы чего-то добиться в собственной жизни мы должны вкалывать как проклятые. Учеба, работа, удобства, успех — все это все равно достается вам, не смотря на то, сколько ты работаешь. — Это взялось не с неба. Раньше так вкалывали наши предшественники. Отцы, матери, может быть и деды, если не дальше. Все, что ты делаешь все равно испытывается не только успехом, и не только работоспособностью. Это суммарные действия и того, и того. Везет не всем, но и простой удачей особенно не вывезешь. — я перевожу взгляд на окно, за которым какой-то человек ругается по телефону. На его лице появляются мимические морщины, которым веришь больше, чем всем вместе взятым улыбкам. — Теперь к самим детям. Что именно тебе не нравится в них?.. — Как будто ты не знакома со своими «соплеменниками». — Ты про «выбрасывание денег на ветер»?.. - я перевожу взгляд на своего визави, который пренебрежительно кивает. — Ха… Ты же понимаешь, что это стереотипы?.. У меня в знакомых нет ни одного человека, который бы транжирил. Ни среди девушек, ни среди парней. Люди, непонимающие как распоряжаться деньгами рано или поздно разоряются, да еще и с таким крахом, что на это жалко смотреть. Это слишком утопическое представление богатых детей, если ты думаешь, что деньги не могут закончиться. Чаще всего, одна фамилия заменяется другой при помощи развода, хороших адвокатов и несложных манипуляций, если один из супругов попросту умнее и практичнее другого. Не из злости. Просто все должны понимать цену чужому труду, а если ты этого не понимаешь, то рано или поздно все чужие усилия канут в лету, не забывая запачкать костюмчик от кутюр в каких-нибудь помоях. Потом перепродашь его в каком-нибудь секонд-хенде, чтоб просто было на что жить дальше. А так как вкалывать ты не умеешь, то пропадет не только имидж фамилии или твое будущее. Рано или поздно пропадешь ты сам, просто потому что судьба не щадит тех, кто не умеет работать. — Ты хочешь сказать, что вы работаете так же, как и мы?.. — Нас учат работать. В нас растят привычку вкалывать. Не во всех получается, но транжирами из такого воспитания никто не выходит. Мы должны поддерживать имидж семьи, иначе будем презираемы родителями и опозорим их. Это давление. Чаще эмоциональное, но также иногда и физическое. В некоторых семьях, как в моей, например, меня учил отец еще до младшей школы, что продолжалось долгое время и это только для имиджа семьи, потому что работаю я не по специальности. Из-за обучений отца я прошла ускоренную программу в институте, это плюс, но вместе с тем у меня проблемы с социализацией из-за того, что ни в начальной, ни в средней школе я не общалась с другими детьми. У меня была лишь учеба с отцом и время на выполнение домашней работы в школу. Шинсо молчит, хмурясь и утыкая взгляд в стол. — У вас есть возможности. — Да, а еще у нас есть завышенные требования, как, допустим, выгодная партия в бизнесе. Я… — Я не говорила об этом никому кроме Катсуки, и сейчас я медлю именно из-за того, что это наши с ним откровения, а впутывать других в эти секреты мне не хочется, но вместе с тем… мне нужно полностью вытравить Киришиму из своей головы в романтическом плане, потому что это будет мешать. Всем. Это мешало и до, и сейчас, и будет после. — Что?.. — Был один парень, который мне был очень сильно важен в прошлом. Там есть другие подводные камни, которые раскрывать я не буду. Но у таких детей как я нет выбора на семью. Либо живи не в любви, либо влюбляйся только в разрешенных кандидатов. — я киваю в сторону Тодороки у барной стойки. — Ты думаешь что мешает ему к ней подкатить?.. Отец. Имидж. Кандидатки. Ее родители имеют не настолько влиятельную компанию, как компания Тодороки. Натсуо и Фуюми уже выдали на растерзание. Тойа вырвался, но очень болезненно. Он сейчас, конечно, наверное, счастлив с Томурой, особенно учитывая, что она все же тоже является приемной, но наследницей. Отец не особо был рад такому выбору, потому что они конкурировали сильно с изначальным представителем «All for one», хотя тому, видимо, было не особо важно с кем. Не знаю, любит ли приемный отец Томуру по-настоящему, но против Тойи ничего не имел. Шото же… Я не уверена, что отец одобрит эти отношения, но я надеюсь, что мой милый друг хотя бы попробует украсть сердце этой дамы. А то курить начал в два раза больше. — У вас есть деньги для отношений… — Ты про эту меркантильную чушь?.. Видишь ли… Есть одна проблема, которую я решить не могу. Проблема вот в чем. Я не признаю дорогие ненужные подарки, а сама достаточна лицемерна в отношении к своей работе. Скажу так, я люблю цветы, но живые. Эта чушь с 101 розой слишком далека от меня. Потому что это дорого и недолго. Я не могу оценивать все это не такой циничной точки зрения, потому что это уже не мое мнение. Для меня это просто глупое использование денег. Да, они есть, но когда тебя растят вместе с деньгами и напряжением с тем, что без вечной работы они могут попросту пропасть, то ты по-другому к этому относишься. Неожиданные подарки?.. Нет, возможно, это в концепции может быть приятным, но не ударит ли это по общему бюджету?.. Если это какая-то полезная мелочь, то да. Если ты не обдумываешь то, может ли это пригодиться, и в практике ты не сможешь это применить, то нет. — Как-то странно все это… Я дотрагиваюсь до кружки и… ничего не чувствую… Дыхание слишком быстро учащается от внутренних напряжения и паники. Изуку, не волноваться, тебе может казаться. Пусть тебе кажется. У тебя ремиссия. Тебе кажется. В голове начинает плыть то ли из-за паники, то ли из-за все же предчувствия обострения. Но нет, пожалуйста, только не это. Последний раз был почти четыре года назад, вот и пусть остается там. Глаза бегут по помещению. Уборная. — Я… М-мне нужно отлучиться!.. Срочно!.. — из-за паники голос резко сел, но интонация сменилась. Так, будто мне снова 17. Так, будто я не понимаю, что происходит. Дышу слишком быстро. Так, что у меня вместо реальной картины происходящего стоят только медленно сужающиеся и расширяющиеся круги. Воздуха все равно катастрофически мало. Сердце разносит биение по всему телу, оно доходит до ушей, заставляя чувствовать звон в них. Пусть мне показалось. Пусть это просто остыла кружка. Пусть эти круги в глазах будут чем угодно, хоть перенасыщением мозга кислородом. Что, мать твою, угодно. Пожалуйста. Дверь в саму уборную приоткрыта, я не замечаю ничего, кроме раковины, не уверена, что сейчас правдиво оцениваю собственные силы, но все равно не слышу стука от двери. Возможно, именно из-за всепоглощающего звона в ушах. Выкручиваю кран на максимум, подставляя под мощный поток воды ладони. Ледяная. Холодные руки лижет еще более холодный язык воды. Слишком частое дыхание сменяется на медленное. Я вообще не дышу, чувствуя уже отступающую волну паники. Тем не менее именно из-за этого облегчения дыхание просто пропадает. Во мне не держится. Я все так же беззвучно плачу. Потому что ни страху, ни боли, ни чему бы то ни было не нужен шум. Именно поэтому я оседаю на такой же ледяной кафель, чувствуя все и ничего одновременно. Тремор рук только от холода и прошедшей паники. Закрываю рот рукой, сидя возле этой самой раковины, все же выключив воду попутно с тем, как ноги отказали. Хочется ту ночь с Бакуго. Больше ничего не хочется сейчас. Даже признавать сейчас это не стыдно. Голова кружится от эмоций. Я не могу восстановить дыхание, хотя очень стараюсь. Хочу домой, сидеть на кухне, пить чай, смотреть на спокойного Катсуки и ни о чем не думать, а не сидеть здесь в пустом туалете с голубоватым кафелем по всюду, что так давит своей недо-белизной на глаза. Телефон, выпирающий из кармана, мешается. Я достаю, экран загорается. Мне кажется, что я не соображаю, потому что в моей голове просто ужасная идея. Пальцы набирают сообщение по инерции, я не задумываюсь что именно я пишу. Прихожу в себя только когда приходит ответ. — «Матерюсь.» Я перечитываю свое собственное сообщение: «Как ты успокаиваешься?» Я выдыхаю очень глубоко, попутно воспользовавшись советом, произнося тихо на том самом выдохе. — Блять… — голос гнусавит. Стало легче. Я даже удивилась. Надо уже идти за контейнером для бенто. «Помогло.» — «Еще бы.» Я усмехаюсь. Легче. Правда легче. Я вытираю лицо от слез. Соль от них неприятно ощущается на лице, странно стягивая кожу. Я встаю на уже вполне слушающихся ногах, смотря на зеркало, которое почему-то в жирных отпечатках пальцев. Глаза неприятного розово-красного болезненного оттенка. — Отвратительно. Я запускаю руки под все тот же напор ледяной воды, набирая в ладони ее. Она неприятно жжет руки. Все же я гораздо больше люблю тепло, чем холод, особенно с такой стороны. Бакуго горячий. С Бакуго тепло. Бакуго согревает, даже не желая этого. Мне все еще хочется ту ночь. Неожиданно все становится слишком давящим. И кафе, и люди, и даже Шинсо. Все же, я к нему пока не привыкла. Я вновь набираю сообщение. «Жду вечера.» Ответ приходит где-то через секунд 20. — «Я тоже его жду.»