Брачный контракт.

Я чувствую себя как-то слишком до странного умиротворенно. Дерьмоволосый со своим покемоном странно переглядываются, пока мы идем к нужному поезду, но, честно, в данный момент меня абсолютно это не ебало. — Личная жизнь налаживается, а, Бакубро?.. — А тебя это как-то ебет?.. Про полиаморию речи не заходило, чтоб это тебя хоть как-то, блять, затрагивало. — почему-то, злиться сейчас не получается. Привычное раздражение глушится чем-то слишком жарким, расползающимся по спине по очертаниям мяты на ней, а может и давая новые ростки, поэтому собственный голос звучит как-то пиздец неправильно. Как-то слишком по-умиротворенному наплевательски. — Отъебись. Рядом эти два фрика переглядываются чуть ли ни через каждое слово, из-за чего на периферии слишком часто вижу их цветастые головы. Они мелькают, напоминая какой-то чертов светофор, но из-за отсутствия синего газовать на них не получается. Да и, блять, если быть честным, в данный момент, настрой совершенно не воинственный. На губах все еще вкус апельсиновых карамелек, которые принадлежали изначально явно не мне. И я не смогу ответить нравится мне их вкус, просто потому что внимание заострилось скорее на то, как мне он передавался, а не на сами ощущения от химозного апельсина. На пятой платформе стоят родители. Отец странно отодвигает очки, а потом начинает улыбаться, еле кивая. Рядом мать слишком суетится, проверяя какие-то документы, что-то постоянно спрашивая и тыкая из-за этого отца под ребро своим острым локтем и у меня зреет один единственный вопрос. Как у него вообще появилась Метка этой женщины. Я бы, блять, уже действительно повесился на собственном галстуке, если бы меня раз за разом тыкали и тыкали в какие-то документы, что-то постоянно вставляя. Вечное ворчание, оплеухи в мою сторону, какие-то обозленные злобные взгляды. Я ее сын, но это вообще, блять, не мотив постоянно использовать меня как ебучую боксерскую грушу при каждом малейшем просчете, коих у меня, сука, и так почти нет. Я не могу назвать ее плохой, я знаю, что каким-то своим отдаленным местом она меня любит. Но это вообще ее не оправдывает. Видеть проблемы там, где их в принципе быть не может — по ее части. Она видит их везде. Какие-то приметы мрачные постоянно у нее на уме, как будто она училась не на юриста, а на старпера, который профессионально умеет ебать мозг всякими поверьями. «Нельзя наливать чай из заварочного чайничка, если у него не закрыта крышка. Если нарушить запрет, можно накликать смерть.». Так это, блять, в принципе неудобно. Нахуя мне наливать чай из заварочного чайника без крышки, если оттуда идет ебучий пар, способный обжечь мне руки. Какая нахуй смерть. Хотя хуй знает это старшее поколение. «Нельзя убивать жаб и лягушек, они послание небесных божеств.» По мне, чтоб в принципе желать убить что-либо намерено — проблемы с психикой. Садистские наклонности это в принципе нихуя не норма, зачем мне вообще желать смерти лягушки. С этими ее муравьями тоже нихуя не ясно, то их убийство к дождю, то к остановке сердца. Больному нельзя дарить цветы в горшке из-за того, что болезнь «пустит корни». Три цветка нельзя дарить людям из-за того, что «три» звучит как «тело», и срезав три цветка вы «нанесете ему рану». Четыре цветка нельзя дарить «четыре звучит как смерть». Долбоебизм чистой воды, но иногда лучше страховаться. Отец отвечает со своей обычной улыбкой на все эти ее заебы. Он мастак по советам, и, вообще-то, тоже не так просто как может казаться. Белым и пушистым его не назовешь просто потому что давить он умеет, но на, скорее, определенных людей. В отличие от отца, мать давит более панически. Вроде осознает, что давить нужно на кого-то, но иногда не понимает как это контролируется. Очередные всхлипывания разносятся возле меня и залетают помойными мухами в мое правое ухо. Это заставляет меня прикрыть глаза и, блять, слишком тяжело вздохнуть. Потому что это ебаное жужжание день за днем просто, сука, круглосуточно, при том совсем необоснованно, а когда происходит что-то из разряда командировок, то их слезный поток и это вечной жужжание увеличивается и не останавливается на несколько часов, потом прекращается на час, а затем снова начинается по новой, начиная трепать уже мои, блять, совершенно больные от них нервы. Просто два ебучих нытика, которым только дай возможность еще больше распустить сопли. — Во всеоружии, Катсуки?.. — А ты как думаешь, пап?.. — я хмыкаю, смотря на отца. — О, сосунок, а ты что такой вежливый сегодня?.. — мать рядом странно посмеивается. — А я матом крыть должен кого-то?.. — двое друзей остались, как мне показалось, позади, потому что соплей я в данный момент не слышал. А может и не замечал, хуй знает. Меня сейчас вообще не ебет. Состояние как-то слишком смягчено Деку, что даже раздражение превратилось в какую-то патоку, что разливалась внутри. — Да, нет, наоборот приятно радуешь. А то ходишь обычно как дед старый. — я сдерживаю свои язвительные комментарии, потому что от чего-то сейчас как-то раздражительно воздействовать на мать неохота. У меня лет в 15 появились собственные приметы. И одна из них звучала как «два холерика в дома — к беде». Поэтому если кто-то из нас сейчас зажжется, то последует цепная реакция, и случится пожар на неопределённое количество метров в радиусе. — Что такого могло случиться у моего сына, что он вдруг такой спокойный?.. — мать опять странно посмеивается, смотря и теперь вместо отца тыкая уже меня локтем. Из-за спины выныривает Дерьмоволосый, заставляя мои барабанные чуть ли не порваться от его крика. — С ним случилась Мидория Изуку. — Ты вообще знаешь что такое «молчать в тряпочку», когда разговаривают не с тобой?.. — вообще-то я не привык себя сдерживать в лексиконе, поэтому сейчас я еле сдерживаюсь чтоб не прошипеть «блять». Изуку вполне нормально воспринимала любое проявление моего «эмоционального состояния», не ограничивая в словах, чему я одновременно и благодарен и не особо. Вру, конечно. «Не особо» нужно брать в кавычки, но все же из-за в какой-то степени редких встреч с матерью проблем с «не выражаться» не было. Просто потому что никто и не говорил мне, блять, «не выражаться». — Похоже я нашел кандидатуру, кого буду крыть матом, если он не заткнется. Мать начинает смотреть как-то уж слишком заинтересованно, пожирая меня глазами с ног до головы. Почему-то из глаз ее слишком быстро пропадает та самая фраза, что была ей сказана первый раз в день семнадцатилетия Изуку. «У таких как ты, любовь – дело последнее». Меня все же начинает медленно пожирать раздражение. Все же смягчение не может работать вечно, поэтому я перестал быть уверенным в том, что ничего ни с кем не произойдет. — А почему мы саму Изуку не видели?.. Я думала наш сын в принципе к минимуму с ней контакты свел… — Масару рядом издал странный смешок, видимо не сообщая матери о том, что я там чуть ли ни каждый день в перекуры с ней связываюсь. Дерьмоволосый позади меня прыскает, вновь выныривая из-за моей спины. Я чувствую, как на лбу и шее начинают вздуваться желваки, и если он сейчас скажет очередную хуйню, все труды Деку по моему успокоению пойдут коту под хвост. — Так он сказал, что если они дальше к вам пойдут, то поцелуй заново произойдет, а мне кажется, что у них у обоих на это сил не хватит. Богом клянусь, ими половина перрона уж точно любовалась. Скажу честно, выглядело это потрясно, конечно, но… Я начинаю перебивать эту хуйню на полуслове, потому понимаю. Все летит сейчас в пизду явно не из-за моего скверного характера. — Если ты, сука, думаешь, что у меня сейчас появилось вечное терпение твоего дерьма, то у тебя явно что-то не так с мозгами. Если я в более-менее хорошем расположении духа, то ты должен составить вполне понятную логическую цепочку, что выводить меня из этого состояния себе, блять, дороже. — в голове правда все взрывается от раздражения в один момент, оставляя вместо и правда нормального настроя, что создала своим присутствием Деку, лишь остатки сдержанности на своде моей черепной коробки. — Я знаю, что у людей с хорошими ораторскими способностями обычно все хорошо с оральным сексом. Так вот на тебе я это проверять не собирался, поэтому закрой, блять, свой рот чем-нибудь, что не даст тебе его, мать твою, раскрыть хотя бы ближайшие полчаса. Я слышу почти начавшее выходить раздражение со стороны матери, но оно прерывается Масару, что одергивает ее за плечо. Митсуки смотрит непонимающе, но отец очень быстро поясняет со своей устоявшейся улыбкой. — Представь, что Инко бы о нашей личной жизни распространялась больше, чем мы… — Но Инко бы никогда не..! — интонация начинает звучать панически, но я замечаю лишь начавшиеся резкие движения и вскидывая рук. — Мицуки, — я, блять, искренне удивляюсь его терпению в такие моменты, потому что я бы нихуя пояснять не стал. Да и Деку бы не стала. Она бы просто сделала что-то, что в один момент отбило бы мое желание какой-то агрессивной хуйни вводя в какое-то флегматичное состояние. — я сказал представь, а не то, что я пытаюсь ее оболгать, милая. Мы оба знаем, что она не такая. Она хмурит брови, но скорее чтоб у нее быстрее начали работать какие-то свои шестерёнки, а затем в какой-то момент странно кивает, переводя на меня взгляд. К сожалению, читать по глазам у меня не получалось. Зато по движениям вполне, из-за чего я понимаю, что… «Мне интересно, но когда захочешь — расскажешь». Я также невесомо киваю, после чего начинается посадка на поезд. Даже в таких странных условиях воспоминания о Мидории Изуку немного остужают голову. Просто потому что она единственная, кто научился считаться с моим гневом, а не слепо его презирать. Просто потому что мне не нужно что-то ей говорить, чтоб она поняла это. Наверняка здесь есть какие-то рамки или слепые пятна в темах, но пока я их не почувствовал. Потому что Мидория Изуку понимает как правда можно на меня воздействовать, хотя я не уверен в том, что делает она это не на интуиции. Потому что Мидория Изуку не всегда нуждается в моей помощи, но иногда умеет ее просить. А еще потому что Деку учит принимать эту помощь, но только своими способами и силами. С другими мне считаться не хочется, просто потому что в них я могу увидеть эти манипуляции для использования. В Деку этих манипуляций нет. В Деку есть потрясающие руки и губы со вкусом химозного карамельно-сладкого апельсина, которого в отдельности я бы не вытерпел. В Деку есть успокоение и молчание, но при этом говорить она умеет даже с закрытым ртом. При чем любая из ее реплик будет произносится тише шепота, но я это услышу. Потому что я тоже, вообще-то, блять, не промах. В Деку есть белая полоса. Даже не так. Деку и есть моя белая полоса в почти черном окружении. Деку не является идеальной, но вряд ли кому-то вообще нахуй сдалась эта идеальность. В какой-то момент она начнет душить обоих, заставляя задохнуться обоих в одиночестве. Просто потому что идеальность никогда не будет реальностью, и если ты не можешь раскрыться полностью, то держать один образ при всех становится затруднительным, ведь даже наедине с самим собой нужно тренироваться. Деку не такая. Деку трет уставшие глаза, ходит в огромном свитере ей не по размеру, иногда кажется ребенком и нельзя сказать, что стыдится этого. Она пахнет мятой, смотрит вглубь тебя и не просит всей этой мишуры с вежливостью. Она знает, что в борьбе все средства хороши и никогда за это упрекать не будет, просто потому что у нее тоже важность в результате. Она иногда щуриться, смотря в свои записи, часто поджимает губы и смотрит в пустоту. Потому что Деку никогда не боялась показаться живой. Просто изначально я не давал ей показываться.