Брачный контракт.

Очень неприятный серый цвет потолка почему-то мозолит глаза. Хочется их закрыть, но они не закрываются. Даже наоборот будто на зло мне открываются шире, вглядываются в паутину трещин краски, что вполне может посыпаться мне на голову. Хотя в данный момент потолок гостиничного номера — хоть и не последнее, что меня интересует, но и явно не первое по важности. Я не помню зачем после домашнего больничного, который длился месяц, 2 первые недели из которого были проведены с Катсуки, я взяла полную смену в цветочном. Самое глупое решение, которое я принимала по факту, потому что моя стрессоустойчивость заставляет желать лучшего. А когда выходишь на работу впервые за 2 месяца, то, оказывается, спать совершенно не получается. Тем более не предупреждать о своем «рабочем плане» Бакуго было еще более глупым решением. Сейчас в голове гудели слова из нашей первой с ним ссоры. Сегодняшней вечерней ссоры. Я закрываю уши руками, но это не помогает отделаться от навязчивого ощущения грубого голоса. Сбегать от конфликтов — скорее всего очень глупое и детское решение. Но, наверное, в таких вещах и появляются отголоски той незрелости и слишком короткого ребячества. Иногда взрослеешь по чьему-то приказу, когда на твои желания попросту плюют и выбивают «дурь» бляшкой ремня по спине. И тогда эта так называемая «дурь» начинает показываться в таких бытовых вещах. Слишком глупых. Спина болит. Непонятно из-за чего, но очень неприятно. Пальцы врезаются в ткань наволочки как-то слишком сильно, от чего начинают даже болеть. В голове все смешивается в одну огромную гудящую боль. Искренне надеюсь, что не мигрень так подбирается. Это совмещается со странным, отвратительным по ощущениям зудом на спине. Запах в номере какой-то по-странному сладкий, из-за чего я понимаю, что мебель здесь гниет. В принципе, мне это не особо важно, ведь я здесь только на одну ночь, но… Здесь холодно. Жуть как холодно. Скорее всего это с непривычки, потому что Бакуго горячий и за этот «больничный» попросту уже привыкла к тому, что он как грелка. Большая. Нет, огромная грелка. Телефон отключен из-за старой привычки, несмотря на то, что от нее было слишком много проблем. Хотя никаких разговоров мне не хочется. На сегодня я слишком устала, и с непривычки сваливать на себя полный рабочий день неправильно. Поэтому я просто как-то по-затравленному выдыхаю, скручиваясь в позу эмбриона. Вставать не хочется, хотя сна ни в одном глазу. «Блять, сколько мне раз нужно тебе говорить о том, что нельзя перенапрягаться с твоим диагнозом?!» Самая глупая причина для ссоры. Хотя во всем этом конфликте именно я выставляю себя глупой. Сбегать от проблем — глупо. Не ставить в приоритет свое здоровье, когда всем окружающим только об этом и твердишь — еще глупее. Пора признать, что я все еще просто глупая Деку, что так и застряла в своем семнадцатилетии и ни капли не выросла. И это все так же глупо, как и все происходящее. Фактически, я нашла себе вполне разумное оправдание. «Ему нужно остыть», вот только внутри почему-то все слишком ноет, что решение какое-то неправильное. Что я абсолютно точно должна была остаться там. И… Извиниться?.. Я не знаю за что, просто навязчивое чувство вины слишком сильно гложет и скручивает органы в один тугой комок, от чего я обнимаю колени руками. И все же… Все же жутко холодно. Глаза хочется закрыть не потому что я устала, а просто они как-то болят после обнажения собственной слабости. Я не знаю по какой причине в этот раз я не стала делать это при Бакуго. Наверное, просто страшно в такой ситуации это будет восприниматься манипуляцией, потому что во все разы, когда я плакала при отце мне говорилось о симуляции. Просто представляюсь. Это не настолько больно, чтоб плакать. Ты представляешься. Хватит ныть и садись учить очередную ересь, которая прибавит тебе статуса и знаний в голове, по которым ты будешь загоняться, но никогда не пригодится. Плакать в одиночестве, оказывается, не очень приятно. С Бакуго это чувство как-то забылось, но сейчас я слишком ярко ощущаю на языке затравленную безысходность. Она, кстати, оказывается имеет вкус мятных карамелек с привкусом чего-то солоноватого. А, да. Слез. В висках пульсирует, и теперь я закрываю глаза исключительно из-за этой боли. Но потом это в очередной раз смешивается с зудом на спине, а меня резко прошибает пот так, что теперь лежать как-то не получается. Чувство кипятка, пробежавшего по спине во время ссоры теперь как-то напрягает. Я слишком громко сглатываю и мне начинает казаться, что в этой до жути пустой, по моему восприятию, комнате есть эхо. И не важно, что номер, можно сказать, захламлен. Среди этих вещей мне так одиноко, что я просто уже ненавижу все, что связано с этой ночью. Мне здесь до раздражения некомфортно. Из-за навязчивого зуда я встаю с кровати. Пол обжигает холодом стопы и мне еще больше хочется домой, потому что сна вообще ни в одном глазу, только слипшиеся ресницы почему-то придают векам слишком большую тяжесть. Моргать почти тяжело. Зеркало есть только в ванной, из-за этого приходится шаркать голыми ногами до нее, а потом вновь ежится от холода, потому что плитка в совмещенном санузле еще холоднее чем паркет в основной комнате. На самой первой плитке ко входу я задерживаюсь. Просто пялюсь в пол, смотря на сколы и трещины на белом кафеле. Иногда я удивляюсь самой себе, когда нахожу обыденные и даже раздражающие вещи эстетичными. Тот же Катсуки наверное, сильно бы разозлился увидев в нашей ванной такой же скол. Хотя иногда мне кажется, что он может найти раздражительным все, что угодно. Изредка я думаю о том, а почему он собственно не задушил меня еще собственными руками. Гладкий кафель отражает мое лицо, делая его еще бледнее, но теперь уже все, что только можно представить сливается в это белое отражение, хотя по факту, из-за долгого использования кафель пожелтел. Это усиливает теплый свет от одинокой лампочки сверху, что изредка мигает этим единственным глазом. Вообще, это освещение слишком неприятное, абсолютно не такое, как на нашей кухне, что заставляет меня морщиться. Здесь свет по неприятному желтый, уходящий в какой-то около лимонный. Дома он уходит в оранжевый. Наверное, это самое лучшее освещение, что я вообще когда-либо могла видеть. Хотя, может, это просто из-за того, что в доме есть Катсуки и отголоски его присутствия. Эти мысли вводят в отвратительную краску, из-за чего я как-то резко поднимаю глаза от кафеля, что немного расплывчато передает мое лицо, к зеркалу, что теперь передает эту «картинку» более четко, но в ряби разводов от воды. Теперь я больше удивлена, что Бакуго кричал на меня, а не от меня, потому что то, что я вижу обычно и все равно не считаю привлекательным даже близко не стояло с тем уродством из зеркала. Хотя, возможно, мне просто кажется. Учитывая, что плакала я вообще после него, то такого опухшего лица он не видел. Синяки под глазами?.. Вот их, как раз таки, он видел слишком много раз, чтоб удивляться. И все же, отражение выглядит как-то слишком затравлено. Смешиваясь с румянцем от мыслей о Бакуго это, как мне кажется, выглядит вдвойне отвратительно. Два часа ночи. Из-за бессонницы я рассматриваю свое отражение, забыв о том, а зачем собственно я пошла в ванную. Поразительная глупость. Мне хочется домой и плакать. Это по-отвратительно слабо. Пальцы скользят, по коже, я разворачиваюсь спиной к зеркалу, снимая верх. Потом поворачиваю голову и застываю. Потому что все слишком глупо и бессмысленно. Это по-детски. Это неправильно. Это не должно быть так. Не должно было быть так. Потому что я, черт возьми, не хочу любить Бакуго Катсуки. После этой мысли кто-то в голове тянет, как это обычно бывает при торчащей нитке. Ты тянешь, и она расходится. А потом происходит это. Просто в голове что-то слишком быстро переключает с «нельзя» до «можно», потому что… «Какая ты дура иногда, честно…» «Дура что ли?.. В голове у тебя звенит.» «Это ты из меня тирана делаешь, при этом сидя у меня на коленках.» И почему-то теперь мне так смешно, что я не могу сдержать этот смешок. Он выходит каким-то истерическим, но я все еще пялюсь на розы, что даже в данный момент расползаются по спине с какой-то ненормальной скоростью. Так, как нельзя. Так, как не положено. Потому что только он умеет делать самые замечательные комплименты, что я вообще могу когда-либо услышать. Потому что только в его «дура», почему-то не слышится оскорбления. По крайней мере в нем сегодняшнем. Когда ему было 18 и он говорил это, то звучало обидно. Потому что он доносит меня на руках до кухни, по-странному смеясь своим абсолютно идиотским надменным смехом, который сводит меня с ума. Потому что он берет отпуск с работы на 2 недели только из-за моей выписки из больницы и домашнего режима. Потому что он «уже не ребенок», но все равно купил скисшее молоко и не мог разбить яица, пока меня не было, но при этом после одной недели готовит так, как будто делал это годами. Хотя нет, все гораздо проще. Просто он Катсуки Бакуго, в которого я попросту не могла не влюбиться. И это все еще неправильно, но теперь это как-то не волнует, и я просто пялюсь на то, как от этих мыслей розы раскрывают свои бутоны все больше, уже доходя до лопаток. Это невозможно, но привязанность растет буквально просто от мыслей о нем, и теперь почему-то смех какой-то хриплый. Такой, что говорить уже не получается, а ноги не держат, поэтому я просто едва не падаю на кафель, обнимая коленки. Я не знаю от чего плачу на этот раз, но меня слишком переполняет все происходящее, поэтому я только как-то очень рвано выдыхаю, сидя на холодном полу совмещенного санузла. — Как же я, черт возьми, люблю тебя… — а после дыхания уже не хватает.