Брачный контракт.

      Мы стараемся не разговаривать. Не находиться вместе. По крайней мере я.       От ее нахождения рядом слишком много искушения. Во мне слишком много ревности и раздражения. Ревность просто на отвратительной почве — у меня просто сдают нервы. Меня раздражает, что я не могу ее коснуться, что она не может коснуться меня, что я не могу испытать ее холодных пальцев снова.       Что цветы на ее спине не мои.       Мне не хочется говорить и даже думать «она не моя». И ревность меня раздражает. Как будто моя любовь от этого теряет ценность. Собственничество отвратительно, просто мне завидно, что этот кто-то и правда сможет ощутить ее. Кто-то, кто не так сильно в этом нуждается. Кто-то, кто абсолютно недостоин этого внимания. Почему, блять, не я.       Рядом с ней спина начинает отвратительно зудеть. Это просто ужасно, единственное чего хочется - чесаться.       Я стал в разы дольше быть на работе. Помню, раньше спешил. Сейчас подобного рвения домой нет, потому что опять видеть виноватый бегающий взгляд жесть как выматывает. Не потому что она раздражает, а из-за того, что стыдиться нечего. Мы в «браке» не по собственному желанию, а влюбляться - вполне нормально для симпатичных девушек, которые, плюс ко всему, не обделены потрясающими характером и манерами. Честно, им бы только и заниматься любовью, а не самобичеванием.

      И все же почему, блять, не я.

      Я же идеальный вариант и выйти замуж, и, в конце концов, потрахаться, хотя это сейчас настолько вторично, что даже обсуждать тошно. Да, не для всех, но разве не для нее? Почему я не могу быть на месте взаимного меченого, а может…

Может просто дотронуться один блядский раз, и, сука, это все просто нелепость какая-то, а на спине нет никакой метки, и все просто… Просто. Может все это ебаная ошибка моего воспаленного тревогой мозга.

      Но нет. Я четко слышал все. А в причинно-следственных связях у меня никогда не было проблем. Тогда хотелось смотреть на нее. В душе. После него. На нее хотелось смотреть вообще, кажется, всегда. Не хотелось видеть только этого виноватого лица. Потому что она ни в чем не виновата. Это действительно должно было случиться когда-нибудь. Хотя, мне хотелось. да и хочется, чтоб это было из-за меня.       Честно говоря, я позорно сбегаю. Я не могу понять снится ли мне хорошее или плохое, потому что просыпаться от стояков не настолько, блять, хорошо в одиночестве. Это пиздец как сложно - признаваться себе раз за разом в том, что безнадежно влюблен, когда человек маячит перед глазами, а ты даже окликнуть его лишний раз не можешь, потому что выдержка от этого сгорит моментально.       Я забыл бенто. Не специально. Просто в спешке стараюсь уйти из дома вновь раньше, забывая даже о завтраке. Теперь, честно говоря, надеюсь, что она перестанет готовить для меня вообще, раз я научен, но пока такого не наблюдается. К моему сожалению.       «К сожалению», потому что это очень сильно бьет в глаза. Слишком хочется тешить себя какими-то додумками, что все не настолько плохо, как могло быть, но я все понимаю. Все просто отвратительно. Перед глазами всплывают те глупые сцены, как будто ты еще сопливый подросток и думаешь, как устроить какой-то девушке кабэ-дон, чтоб она растаяла, а вы начали бы сосаться как пылесосы, пока у тебя юношеский спермотоксикоз.       Я ужасно не люблю чувствовать себя глупым, но это буквально заставляет меня иметь еще одну дополнительную головную боль, как будто от недосыпа мне недостаточно.       Мы договорились, — как смогли, — что забирать из больницы после приема у невролога ее не нужно. Ну, она на этом настояла, а у меня, к удивлению, не осталось никаких сил на сопротивление, потому что зуд, оказывается, умеет съедать всю возможную энергию. Благо, она на этот раз взяла свой чертов отгул, а не стала въебывать еще после какого-то там планового осмотра.       Очередной светофор. Вновь стоять, пока перед тобой на зебре мельтешат пешеходы. Рутина, которая раньше не была столь мучительной.       Вновь мысли о том, а кто же кроме меня.       Дерьмоволосый, Двумордый…       Сзади начинают сигналить, от этого в голове начинает гудеть еще больше, но выводит из раздражающих мыслей. Хотя, раздражает вообще, блять, все.       Не прошло и пол дня, как я отписал отчет, сорвался на Киришиму и в очередной раз возненавидел зуд.       В дверь навязчивый стук, отчего мои подпаленные нервы посыпались окончательно.       — Дерьмоволосый, блять, хватит, сука, стучаться. Просто заходи уже.       Зашел вообще не Дерьмоволосый. Зашел мой, блять, отец, на которого я, вообще-то, никогда в жизни не матерился. Зашел и даже не выбесил, кроме резкого прилива стыда. Как будто мне, сука, шестнадцать.       Отец ничего не говорит. Заходит и поджимает губы, стул, который он отодвигает, противно скрипит. Я молчу. Прикрываю глаза. Мы вздыхаем в унисон.       — Выкладывай что там у тебя. — голос у него глухой, он трет переносицу, приподнимая очки. Это сначала заставляет даже чуть усмехнуться от схожести с Деку, но шею сводит спазмом из-за зуда. С губ срывается «да блять».       — Ничего. — я почти бурчу под нос и это вновь кажется каким-то по-отчаянному детским.       — На вокзале…       — Не надо. Мне и так ебано, не надо напоминать, блять, про чертов вокзал.       Мы молчим. Я зарываюсь рукой в волосы. Почти отчаянный жест попытки вырвать волосы, чтоб заглушить зуд.       — Пожалуйста. Не говори о том моменте, пап.       Тишина тяжелая, она давит на уши, заставляя слишком остро чувствовать цветы на спине.       — Я все равно хочу поговорить об этом. — он говорит это тихо. Я вспоминаю, что в некоторых вещах он всегда был настырным. — Или не об этом. О чем-нибудь другом. Отпуск, я чувствую, тебе не поможет, домой ты не спешишь. Тебе уже 21, а мы с твоей мамой, — он произносит это даже сейчас как-то по-влюбленному слащаво, что мне даже неловко это слышать. Я бы звучал также… — Мы с твоей мамой до сих пор так и не затрагивали никакие темы… Она считала, что ты не дорос. Я считал, что это просто не твои темы.       Я хмуро усмехаюсь.       — «У таких как ты, любовь – дело последнее», да?.. — он стыдливо поджимает губы, видимо, вспоминаю эту фразу матери. Я молчу. Он уже открывает рот, чтоб что-то сказать, я вижу это боковым зрением, но дверь резко распахивается, на пороге стоит какой-то взъерошенный Киришима, странно оглядывающийся с моим ебаным бенто.       — Ой, здравствуйте, Масару-сан, я не вовремя, да?.. — он нервно сжимает губы, теперь ставшими от этого давления белыми. Я наорал на него в приступе ревности сегодня. Ебаная метка, все из-за нее. — Я… Бакубр—… Бакуго-сан, — официальная форма из-за присутствия отца дает о себе знать, мне было бы смешно от этого в любой другой момент времени, но сейчас в голове только мое чертово бенто в его руках. — Вам тут передала… Ваша… Эм… Будущая жена?..       Я чувствую, что что-то не то. Он слишком нервный, голос у него дрожит, хоть и едва заметно. Руки слишком сильно сжимают мое ебаное бенто. Переведя взгляд, вижу как дергается его кадык.       — Почему сама не зашла?.. — глупый вопрос. Просто чтоб прощупать почву его нервов. Взгляд после вопроса начинает бегать, что-то абсолютно точно произошло. Но вранья как-то не чувствую, когда он отвечает.       — Она выглядела какой-то бледной. И сказала, что не хочет беспокоить т—… Вас.       Отец молчит все это время, глаза его прикрыты, пока он трет переносицу. Я внутренне пытаюсь унять беспокойство от первой части сказанного. Ничего с ней не случилось, она всегда бледная, а сегодня дождь, из-за погоды может и кажется, что она бледнее.       Дерьмоволосый ставит на стол передо мной мое бенто и старается быстрее уйти. Не договаривает.       Дверь закрывается, мы с отцом вновь сидим в тишине. Я рассматриваю белый стикер на черной коробке бенто.

      «Тебе не нужно забывать есть. Не забывай, пожалуйста, в следующий раз.»

      На этот раз зуд почему-то отходит на задний план, заглушается тем, как на спине появляется липкая испарина. Меня как будто пробивает краткий озноб, сразу же отступая.       — Пап, видимо, не настолько последнее… — я сжимаю челюсти, отводя взгляд от записки. Он смотрит внимательно, я чувствую, как во мне почти сверлят дырку, я чувствую дикое облегчение от отступившего зуда.       — Ни один человек не сможет без любви. Наверное, мы с Митсуки виноваты перед тобой за то, что ты вряд ли мог чувствовать нашу любовь.       — Вы с мамой… Вы сразу поняли, что влюблены?.. — я спрашиваю об этом в первый раз. Отец тихо смеется.       — Уж не думал, что буду вспоминать это по твоему желанию… — он улыбается, смотря на меня. — Нет. Я долгое время думал, что во мне что-то не так, чтоб так все сложилось. Мне казалось, что такие потрясающие женщины должны быть с такими же мужчинами, а я под свое представление этих мужчин не подходил. Я думал, такие женщины на меня даже смотреть не будут. Наверное, такое и правда и случилось бы, не будь мы в таком же контракте.       Он почти блаженно вздыхает.       — Я был рад, что ты настолько похож на Митсуки. Мне кажется, я был самым счастливым человеком, когда понял, что и волосы, и глаза, и характер у тебя в нее. Любить ребенка - само собой разумеющееся, но я любил тебя еще сильнее из-за того, насколько сильно люблю твою мать. И мне действительно жаль, что ты родился именно в такой семье, у которой попросту не хватило времени эту любовь показывать.       Он виновато трет шею, всю в терновых ветках. Я думаю, насколько же я похож на них. По уши влюбленных друг в друга даже сейчас.       Я расстегиваю рубашку за сегодняшний день уже второй раз. Отец непонимающе хмурится, пока я развязываю галстук, что, вообще то, очень непоследовательно. Разворачиваюсь спиной, отдергиваю ворот так, чтоб были видны плечи. Слышу тихий удивленный вздох.       — Пап, я, видимо, та самая несчастливая интерпретация вашего прошлого.