баллада о невезучей сонечке

Разочарования в чём-то или ком-то чаще всего приводят к переоценке ценностей. Разочаровав кого-то или разочаровавшись в ком-то, люди, сами того не замечая, начинают пересматривать свою жизнь и искать причину того, почему всё пошло не так. Когда это началось? Стоило ли оно того? Что ты сделал не так? Почему именно сейчас? И самое удивительно, что ответы на все эти вопросы приходят позже, через недели в лучшем случае, а в худшем только через года. Но в вечер перед каникулами, когда Федя Котёночкин и Соня Платонова сидели в кафе, около школы, друг напротив друга и молчали, вопросов не было. Переоценка ценностей и жизни ещё не застала Федю врасплох, но медленно приближалась, злорадно усмехаясь и потирая ручки. Соня тянула молочный коктейль из трубочки и боялась поднять глаз. Они сидели уже полчаса, но ничего друг другу так и не сказали. Федя чувствовал боль в области сердца, сжав кулаки, и не мог выговорить и слова, а Платонова ощущала себя врагом народа, но осознавала, что заслуживает этого и лучше ей просто дождаться приговора. Федя отодвинул чашку с кофе, затем отодвинул стакан с коктейлем от Сони и уставился на неё. — И как давно? — Ну, не так давно… — Платонова, ну не умеешь ты врать. — Пять месяцев. — вылетели из её ротика слова, так тихо, что казалось никто не услышит, но только не влюблённый человек. Федя откинулся на спинку дивана и тяжело вздохнул, а Соня опустила стыдливо глаза на свои руки. — Федь, ну я хотела тебе сказать, правда… — Так хотела, что скрывала всё это время? Ты серьёзно? Это вы с июля вместе, а я ничего и не заметил? Федя сложил руки на столе и уставился в окно, кололо в груди и губы дрожали от злости. В голове начали появляться вопросы, они больно били Федино сознание, создавая жуткие головные боли. Федя протёр глаза, постарался успокоить себя, но выходило у него это слабо. Ему было так мерзко. Он никогда не думал, что у них будут секреты друг от друга, а особенно такие секреты. — Почему ты скрыла? Я просто не понимаю. Ты скрывала это только от меня? — Нет же, нет! Мы скрывали от всех. Мы не хотели показываться вообще никому. Понимаешь, это было только нашим личным. — Вашим личным. Сонь, я же твой лучший друг. Я думал, что у нас нет тайн друг от друга. — Будто ты рассказываешь мне всё. — В этом то и всё дело! — Федя треснул ладошкой по столу так громко и резко, что Сонечка вздрогнула. Людей в кафе было мало, но всё же присутствующие заметили, что назревает конфликт. — В этом и всё дело. Я говорю тебе всё, я доверяю тебе и уважаю тебя. А ты? Ты скрывала от меня отношения с Романовым! С Романовым, твою мать! Теперь начинала злиться Соня. У неё словно в голове хрусталь били, а потом ещё и живот скрутило от неприятного чувства. Она не умела особо злиться, ссориться и вообще не любила конфликты. Воспитание играло с ней злую шутку, что выкладывалась в её последующие потери. У Сонечки их было много за её короткую жизнь, но она не хотела, чтобы Фёдя стал ещё одной её потерей сейчас. Невозможно сейчас разрушить то, что строилось столько лет. Они столько пережили и прошли, что это не может разрушить всё. Нет, это не должно закончиться так. Набрав побольше воздуха в лёгкие, Соня прикрыла глаза и было хотела извиниться, но губы произнесли совершенно другие слова. — Эй, не нужно решать за меня с кем мне встречаться. Если ты уважаешь меня, то и уважай мой выбор. Я не понимаю вообще, почему ты злишься. Это моя личная жизнь, наше общее решение с Димой, скрыть отношения от посторонних. — То есть я теперь посторонний? Соня, мы дружим с тобой десять лет, черт подери! Я успокаивал тебя, когда ты плакала, переживал с тобой грёбаную булимию, был рядом, когда ты чуть на стенку не лезла от депрессии, был с тобой в самые сложные моменты твоей жизни! Я знаю тебя наизусть. А он? Что он знает о тебе? Как тебя в кровати ублажать? У всего есть предел. Конечная остановка. Точка невозврата. Когда в ушах металлический скрежет, сердце бешено бьётся, а глаза накрывает пелена. В груди ломит всё, как будто тебя сейчас вывернет наизнанку. А ещё слёзы. Они появляются так же быстро, как исчезают. Прошлое Платоновой — всё, что она пытается забыть по ночам, всё, что тянется за ней тяжёлым грузом, держится на стройной спине руками и ногами — всегда оставалось закрытой темой. Они не прикасались к ней. Табу. Запрет. Личный криптонит. Даже дышать стало тяжело. Соня вскочила с места и быстрыми шагами направилась прочь из треклятого кафе, чтобы больше не видеть Котёночкина и все эти взгляды, что кружились вокруг них всё это время. На улице минус двадцать, а она в одной толстовке несётся, куда глаза глядят. Стучат зубы от холода, всё лицо стало красным от дичайшей истерии и сильных порывов ветра, тяжело дышать, но Соня продолжает бежать. Знать бы ещё куда. Ноги по инерции привели Соню к дому, где жили Романов и Котёночкин. Надо ж было так. Попасть в подъезд труда не составило, а вот постучать в дверь квартиры. Продрогшая и заплаканная Соня стояла на лестничной площадке и зажимала себе рот ладошками, чтобы никто не слышал, как она хочет выть. Сил постучать и испортить настроение перед отъездом не хватило. Зачем Диме это? Она не должна вмешивать его в свои проблемы, особенно такие глубокие. Платонова спустилась на этаж ниже, села у батареи и дала волю эмоциям. Ей так горько было от того, что лучший друг не понял её, было противно от самой себя, что она скрывала от него всё это, было отвратительно от того, что она вмешала во всё это Романова, а самое главное ей стало невыносимо мерзко от того, что она опять слабая. Что она не сдержала своё слово, нарушила правила и снова чувствует себя ужасной. Соня злилась и содрогалась от своей истерики, сжимая кулаки. Пусть и короткие, но острые на тот момент, ноготки впились в кожу настолько сильно, что на ладонях выступили кровоподтёки, но Сонечке было настолько плевать, что она только сильнее сжимала кулаки, пока не почувствовала ту боль, что успокаивала её во время депрессии. У этого способа решения проблемы было две стороны, понятное дело хорошая и плохая: хорошая — Соня действительно успокаивалась, плохая — теперь у неё появилось ровно на десять шрамов больше на руках. В какой-то момент истерия начала отступать, оставляя после себя дрожь во всех конечностях, что вскоре перемешалась с дрожью от холода. Горело лицо, руки и ноги. Нестись по морозу почти две остановки, это вам не просто, знаете ли. Адреналин может и не такое сотворить. Последствия правда оставляют желать лучшего, но ничего уже не вернуть. Соня поджала к себе колени, обхватив себя руками, и прикрыла глаза. Сейчас она посидит немного, успокоится и всё встанет на свои места. Она что-нибудь придумает. Она со всем этим справится. Да, она совсем не слабая. — Соня? За сегодня это удивлённое «Соня» уже осточертело девушке, она нахмурилась и спустила услышанное на галлюцинацию, но чья-то рука легла ей на плечо, точнее Димина рука легла ей на плечо. Соня открыла глаза и увидела обеспокоенное лицо Романова, а за его спиной лица его семьи, тоже кстати не меньше удивлённые. Соня тут же постаралась встать, но ноги не слушались, и она опять рухнула на бетонный пол. Что может быть унизительнее, чем быть найденной заплаканной, не в состоянии встать и вообще пошевелиться, парнем, которого ты уберегаешь от подобных вещей и состояний, да ещё и с его семьёй. Соня от бессилия чуть опять не разрыдалась и потянула ручки, как маленькая. Дима тут же швырнул вещи и кинулся к девушке. — Ты почему раздетая? — Дима прижал замёрзшую девушку к себе, чувствуя насколько сильно, она сжимает его, так, словно хочет втянуть его в себя. — Соня, что произошло? Ты же вся замёрзла! Дима тревожно оглядывал возлюбленную, пытаясь успокоить Сонины всхлипы. Догадавшись, что ответа он вряд ли получит, Дима стянул с себя лыжную куртку, отцепил от себя девушку и оперативно одел её, начал растирать ноги, руки. Когда парень перевернул ладони, то просто ужаснулся, от Сониных ногтей остались кровоточащие ранки, что при прикосновении вызывали ужасную боль, и если бы Соня не ныла, то возможно бы реагировала на неё. — Что с твоими руками, господи! Соня, посмотри на меня, — Дима обхватил её лицо, буквально заставил смотреть на него и не давал отворачиваться. — Посмотри на меня и успокойся. Я тут, слышишь? Я рядом. Соня медленно и глубоко вдыхала воздух в свою маленькую грудную клетку и глядела прямо в зелёные глаза, что гипнотизировали. Истерика опять отступала. Димины родители быстро скрылись между лестничными площадками, в глубине подъезда, уводя младших сестёр Романовых. На пролёте остались только Дима и Соня. Соня глотала собственные слёзы, хмурясь и пытаясь сообразить, что она натворила. Словно всё, что происходило, было сделано не ей. Это вовсе не она билась в истерике. Со сломанными людьми такое бывает. Они словно не владеют собой. Сломанных людей в большинстве случаев накрывает темнотой, может в первые минуты приступа они ещё контролируют ситуацию, но потом… Потом они теряют всё, а в первую очередь себя. Осознание того, что произошло наступило Соне на рёбра и начало давить их, заставляя Соню задыхаться от боли, вызванной обветренной кожей и нанесёнными увечьями. В какой-то момент Сонино лицо поразила гримаса боли, девушка закусила губу и еле слышно захныкала. — Мне так больно. Димочка, больно, мне очень больно. Дима прижимал к себе свою девочку, гладил её по волосам и успокаивал. Подняв Сонино обмякшее дрожащее тело, он отнёс её в свою квартиру. О поездке он явно уже мог забыть, но что делать с семьёй, которая ждёт внизу? В своей комнате Дима расположил Соню на кровати, обмотал всеми существующими одеялами и старался согреть, как только можно. Он хмурился, злился и совершенно не понимал, что произошло. Почему она в таком виде? Где её верхняя одежда? Почему она причинила себе боль? А самое главное, как она в таком состоянии пришла сюда? Дима принёс ещё одно одеяло, пообещал Соне, что вернётся через минуту, вышел из комнаты и было собирался бежать вниз, объяснять семье, что не сможет поехать, что Соню он не оставит одну, как на пороге наткнулся на маму. Романова Александра Сергеевна была врачом в детской городской поликлинике, так что не помочь она не могла. Дима столкнулся с ней в дверях, она нервно оглядывалась, шумно дышала и тревожно смотрела на сына. — Мам, я не поеду. Я не могу её оставить одну, по крайней мере сейчас. — Я уже поняла. Что случилось? Она уже успокоилась хоть немного? У неё может быть обморожение… — Мам, я тебя прошу, иди. Я же твой сын, я знаю, как оказать первую помощь, в конце концов я вызову скорую. Я не хочу портить тебе семейный праздник. — Милый, он уже не будет семейным, если тебя не будет, так что пропусти меня, я её хоть осмотрю. Пусть они едут, а мы потом их догоним. — Мам, я не поеду. Александра Сергеевна прошла в комнату, села около застывшей в пространстве Сони и легонько коснулась её плеча. Она тяжело вздохнула и постаралась максимально дружелюбно улыбнуться, но получалось это очень плохо, потому что один взгляд на большие Сонины заплаканные глаза уже превращал кого угодно в очаг новых слёз. Соня сама протянула ей свои ладони и попыталась что-то сказать, но выходили лишь несвязные буквы и слоги. Александра аккуратно коснулась Сониных ран, осмотрела их и положила на подушку. — Сонечка, смотри, что мы сейчас сделаем, хорошо? — Александра разъясняла Соне всё, как маленькой, а та лишь кивала своей головой на тонкой шее, словно болванчик в машине. — Сейчас мы выпьем успокоительно, а затем обработаем твои руки и сделаем всё, чтобы твоя кожа пришла в прежний вид. Только снимем твою одежду, ладно? Соня только и делала, что кивала. Пока Димина мама раздевала Сонечку, Дима сидел в гостиной и успокаивал себя мыслью, что мама хуже не сделает. В голове крутились сотни странных вопросов, происходил поиск причин. И пока причины выискивались, мама стягивала с Сонечки промокшую толстовку и джинсы, что скрывали от всех последствия Сониной депрессии. Знаете, что хуже всего на свете? Постоянно скрывать шармы того, к чему ты сам себя привёл. Под всеми длинными рукавами кофт, разнообразных брюк и вещей скрывавших тело от груди до пяток Соня скрывала попытки своего становления лучше. Шрамы. По всему телу шрамы от порезов разнообразной глубины и цветов. Соня увечила себя почти год, сама того не замечая. Это было сложное время для всей её семьи. Всё началось тогда, когда стих Сонин смех, смех, который сопровождал всю её семью на протяжении всей жизни. Кто бы мог подумать, что отличница Соня Платонова, идущая на золотую медаль, подающая надежды на светлое будущее, может регулярно причинять себе боль, испытывать себя и ненавидеть? Никто. Именно поэтому никто не заметил, как она себя изничтожала. Целый год, она причиняла себе боль, наказывая себя за совершённые ошибки. Самосуд. Когда всё это происходит с кем-то другим, никто даже не обращает внимание, успокаивая себя идеей того, что твой ребёнок не такой. Это не может случится с моей девочкой, что вы, она у меня сильная и попросит помощи, когда нужно. Так и рушатся судьбы. Теперь, после пережитого, Соня не позволяла снимать себе кофты, брюки, оказываться перед кем-то совершенно без одежды, без защиты. Она даже в порыве страсти не позволяла снимать с себя одежду, умудрялась делать всё так, чтобы оставаться в своей «оболочке». Но сейчас она была без всего перед матерью человека, которого выбрала, не могла скрыться в темноте. Александра замерла, нервно сглотнув и глядя на Сонечку, что сжимала себя, зажимаясь в угол кровати, как затравленный зверёк. Она поняла всё сразу, как только глянула ей в глаза. Выдохнув, женщина слабо улыбнулась и подала Соне одеяло, чтобы она могла прикрыться, пообещала вернуться через минуту, но была тут же остановлена Сонечкой, что крепко схватила её за руку. — Пожалуйста, не говорите Диме. Голос дрогнул, а у главы семьи Романовых пропал голос, она присела на край кровати и поманила к себе Соню, прижала к груди и молча кивнула. Это не её право. Соня сама должна была решить, когда ей стоит рассказать о том, что с ней. Димина мама не допускала сына к Сонечке ни на минуту, пока обрабатывала и приводила Соню в чувства. Отношение к этой девочке изменилось, как только Соня сжала её руку. Теперь Александра Сергеевна испытывала жалость и сочувствие. Ещё ей было стыдно за то, что она наставляла своего сына против его девушки, сразу же после того, как застукала их. А какая реакция у неё должна была быть? Это защитный механизм матери, так сказать. Она одолжила Соне свою одежду, что была ей велика, обработала раны, сделала всё, чтобы Сонина кожа не пострадала ещё больше, а сама Соня не заболела. Соня же была всё ещё не в себе. Она покусывала нижнюю губу, ковыряла лак на ногтях, сама того не замечая, и молчала. — Соня, может нужно позвонить родителям? — Александра вошла в комнату с подносом, на котором стояла чаша чая и маленькая корзинка с домашним печеньем, в дверях появился Дима, он нервно оглядывал успокоившуюся Сонечку, выискивая на лице причину всего происходящего. — Время уже позднее, она явно волнуется. — Да, конечно. Можно я возьму ваш мобильный, я оставила все свои вещи… — Да, конечно, Дима с этим справится. Пей чай, ладно? Я поищу обезболивающее. Александра вышла из комнаты, оставив молодых людей наедине, Дима прикрывает дверь и облокачивается на неё, рассматривая Соню со своего ракурса. Его маленькая девочка прижимала к себе колени, похлёбывая из чашки и шмыгав носом, щёки красные, нос в тон, заплаканные глаза и руки, дрожащие руки, не позволяющие ей держать ничего ровно. Дима сел на кровать, напротив девушки и отобрал чашку, опуская Сонины руки вниз. — Давай, я помогу. — Романов наклонил чашку, чтобы Соня смогла отпить немного, внимательно следя за тем, чтобы она не подавилась. Соня благодарно улыбнулась. — Соня, ты расскажешь мне, что случилось? — Прости, что сорвала вам поездку. — Ничего, я всё равно следил бы за мелкими и не насладился бы катанием. Я останусь с тобой тут. Они глядели друг другу в глаза и разделяли этот момент. Соня хотела, чтобы Дима не переживал, но он уже это делал, и сделать вид, что всё супер, уже не получится. Сонечка смогла выучить, как он ведёт себя, когда загружен чем-то или максимально напряжён, так что увидеть сейчас ей не составило труда. Сонечка отодвинула поднос, натянула свитер на свои ноги, чтобы скрыть их, пододвинулась к парню и залезла на колени, прижавшись к его широкой груди. Дима прижал её к себе, разместив на коленках так, словно держит на руках младенца, ласково гладил её по волнам волос, успокаивая в ней дрожь. — Расскажи что-нибудь хорошее. — Что? — Расскажи о том, что будет дальше. — А дальше новый год, Сонечка. Из его уст тихое «Сонечка» звучало так тепло, что хотелось ещё. Его «Сонечка» обнимало её, как плед, согревало и успокаивало. Теперь «Сонечка» было любимым вариантом её имени.