Белковые тела

— У него двуствольное ружье, — Сталина сказала это тихо, но Уитни все равно услышала. — И что? — Гитлер недоумевающе посмотрел на коммунистку. — Ну у четверых из нас есть шанс, но это, конечно, зависит от скорости перезарядки. — Знаете, госпожа Сталина, ваш юмор абсолютно неуместен в данной ситуации, — прошептала Муссолини. Уитни тоже хотела что-нибудь ответить, что-нибудь отрезвляющее и непременно остроумное. Вот только страх настолько парализовал ее, что Черчилль не могла даже пошевелить языком. Что уж говорить, даже вместо крика ужаса у нее вышло какое-то тихое невразумительное сипение. Мужчина с ружьем казался ей настоящим дьяволом, готовым вот-вот броситься и разорвать их в клочья. Однако остальные, похоже, совсем не разделяли ее настроения. На их лицах было написано раздражение, а некоторые, Гитлер, например, и вовсе были в ярости. Они, казалось, совсем не боялись, а просто были недовольны тем, что кто-то посмел вот так просто снова угрожать их жизням после того, что они пережили. Наверное, Уитни тоже не следовало бояться. Они здесь все вместе, они смогут постоять за себя, и то, что этот человек вооружен — совсем ничего не значит. Но Черчилль ничего не может с собой поделать, что-то мешает ей двигаться, будто она скована невидимыми цепями. Что с ней вообще происходит? Прийти в себя помогает резкий толчок в ребро. Уитни поворачивает голову и видит Муссолини, которая укоризненно смотрит на нее, отчего Черчилль будто возвращается с небес на землю. Секунда — и вот она снова Премьер-министр Соединенного Королевства Уитни Черчилль, которая готова ехать куда угодно и когда угодно, если дело идет о ее государстве, выезжать на фронт не зависимо от того, насколько там опасно. Та самая Уитни, которая призывала никогда не сдаваться. Это же Канада — британская колония, Черчилль здесь все знают и любят, а этот человек с ружьем — подданный британской короны. И только она сможет сейчас убедить его не только оставить их в живых, но еще и помочь им. Давай. Вдох-выдох. Ты сможешь, Уитни. — А ну ни с места! — мужчина вскидывает ружье, когда англичанка делает к нему несколько маленьких шагов. — Подняли руки, чтобы я видел! — Прошу, — Черчилль останавливается, медленно поднимает руки: сейчас главное его не раздражать, — выслушайте нас. — И что я должен услышать? — усмехнулся незнакомец. — Кто вы такие? Из психушки сбежали? А, больничные робы, черт бы их побрал! — Я умоляю вас, выслушайте меня, — продолжает взывать к нему Уитни. — Всего пару минут, я все смогу объяснить. Мы действительно сбежали из больницы, но поверьте, мы попали туда не потому, что сумасшедшие. — Все так говорят. Псих никогда не признает себя психом. — Я прекрасно понимаю, что мне будет очень трудно поверить, но я очень прошу не спешить с выводами, — Черчилль улыбнулась мужчине самой обворожительной улыбкой, на которую только была способна. — Поверьте, вы меня очень хорошо знаете и даже, возможно, доверяете мне себя и свою жизнь. Я — Уитни Черчилль, Премьер-министр Соединенного Королевства. И только произнеся это, она поняла, как это выглядит для человека, считающего ее сумасшедшей. Как и предполагалось, незнакомец начал громко смеяться. Ну все, кажется, она сделала только хуже. Эмоциональность ее погубит. Наверное, стоило сказать, что они просто раненые люди, которых чуть не убили. Ладно, теперь надо давить до конца. В конце концов, она и есть Уитни Черчилль. — Да-да, — мужчина вытирает рукой выступившие от смеха слезы. — Ты — Уитни Черчилль, я тогда — Георг IV, а он — Гит… минутку! Гитлер?! Ну кто бы мог подумать, что Богемский капрал* окажется самым узнаваемым из них. Они — грязные, взъерошенные, одетые в лохмотья, стали абсолютно не похожи на тех великих людей, которыми являются, но вот Гитлер… о-о-о, его усики-зубочистку узнаешь где угодно, да и вообще, даже при всей популярности данной формы усов, внешность у немецкого фюрера довольно запоминающаяся. Главное теперь, чтобы это сыграло им на руку, а то ведь мало ли что может… — Да, — немец весь вытянулся и с гордостью произнес, — я — Адольф Гитлер, Фюрер великой Германии, и я… — Ой, дурак, — Муссолини прикрыла глаза рукой. — А, ты — Гитлер, — незнакомец вскинул ружье и направил его на немца. — Ну я тебя сейчас… — но он не успел выстрелить, потому что в этот момент собой Гитлера закрыла глава СССР. — Ну а ты кто такая? Муссолини? — Сталина, — ответила коммунистка. — И чего ж ты тогда его защищаешь? А? — усмехнулся незнакомец. — Потому что я хочу, чтобы он предстал перед судом и получил по заслугам. Какой толк в его тихой смерти в лесу? Никто ничего не поймет, а надо чтобы он за все ответил по закону, — Тетушка Этти говорила это уверенно и с налетом злобы, Черчилль показалось, что в глазах союзницы появился стальной блеск. А вот мужчина с ружьем, похоже, был в замешательстве. Уитни подумала, что слова маршала Сталиной звучали не как то, что можно было бы ожидать от сумасшедшего. Ну или хотя бы не как то, что незнакомец ожидал услышать. Отлично, получилось выбить его из колеи. Уитни только успела подумать, чем можно было бы убедить этого человека, как на помощь женщине пришел ее союзник Франклин. — Послушайте, мы не сумасшедшие, но сию секунду у нас вряд ли получится вам что-то доказать, — он говорил медленно и спокойно. — Но вы можете сравнить с нашими фотографиями, чтобы быть уверенными, что мы вам не лжем. Также вскоре, я уверен в этом, нас начнут искать. Мы действительно те, за кого себя выдаем. Однако сейчас это вряд ли важно. Посмотрите внимательно, мы ранены, некоторые настолько сильно, что с трудом могут стоять, а я инвалид. Неужели вы пристрелите больных и слабых людей в лесу. Неужели вы — житель великого государства антигитлеровской коалиции — уподобитесь врагу. Уитни была готова расцеловать Рузвельта. Она с выражением абсолютного восторга смотрела то на союзника, то на незнакомца, который от растерянности даже опустил ружье. — Да я это… — мужчина замялся, — я же не хотел вас того… ну это самое… — он шумно вздохнул. — Ну в общем я же не первый раз натыкаюсь на сбежавших психов, а они со своей больнички сбегают все бешеные такие, готовые разорвать на части, хоть стреляй… а вы вот… другие совсем… разговариваете нормально. Не держите зла на старика. — Да ничего, — улыбнулась Сталина. — Мы все понимаем, сами бы себе никогда не поверили. — Мы вам все-все расскажем, — согласился Франклин. — Только прошу, помогите. Мы уже совсем отчаялись. —Ладно, — нехотя кивнул незнакомец, — пойдемте, а то Господь не простит мне, если людей в беде такой брошу. Уитни взглянула сначала на Сталину, потом на Рузвельта и улыбнулась. Вот это да! Как ловко Большая Тройка разобралась со всем. У нее самые лучшие в мире союзники! В таких друзьях можно не сомневаться! Им можно и жизнь свою доверить! Черчилль аж прослезилась. Она еще раз оглядела свою компанию: Гитлер стоял с выражением смертельной усталости на лице, как, в общем, и де Голль, которого буквально шатало (только бы американского президента не уронил), Муссолини замерла между ними и Сталиной, как будто стараясь слиться с членами антигитлеровской коалиции. Что ж, кажется, появился шанс.

***

Шарль уже почти не мог идти. Он не спал уже вторые сутки, даже в машине ни на секунду не сомкнул глаз. И нельзя было сказать, что он не привык к такому, просто… то, что они пережили никак не укладывалось в его голове. Кто мог их похитить? Зачем? Почему они не убили их сразу? Хотели выкуп? Тогда зачем эксперимент? От всех этих вопросов у де Голля начинала болеть голова, но зато получилось немного отвлечься от физической усталости. Правда не до конца. Да и как можно забыть про то, что ты уже еле можешь стоять? Он еле-еле поднимал ноги, каждый шаг был труднее предыдущего, приходилось постоянно сосредотачивать внимание на том, как и куда ставишь ногу, чтобы не дай бог не споткнуться и не упасть. Глаза слипались, и Шарль думал о том, возможно ли уснуть на ходу? Голову становилось держать все труднее, да не то, что голову, спина постоянно сгибалась под тяжестью тела Франклина Рузвельта, которого он все еще нес на себе. Лес расплывался перед глазами и уже не в силах было сосредоточиться на дороге. Того и гляди запнешься за какую-нибудь корягу. — Вы устали, — возле него шел их новый знакомый. Шарль совсем его не заметил, за что тут же мысленно отругал себя. А если бы здесь был дикий зверь? — Вам нужно отдохнуть. Мужчина не спрашивал — утверждал. Да, конечно, Шарлю бы полежать хоть немножечко, хоть на секунду закрыть глаза. Но какой там отдых, когда вокруг такое творится. Здесь и на секунду остановиться нельзя. — Все нормально, я справлюсь, — француз вымученно улыбается. — Это зависит от того, как далеко нам еще идти, — встревает Рузвельт. — Я постоянно думаю о том, что мы упадем. — Я мог бы предложить помощь, но увы, — новый знакомый пожимает плечами, — больная спина, что б ее! А идти совсем немного осталось, тут буквально минут двадцать ходьбы и покажется речка, а там и мой дом на берегу. Так что дойдем скоро. — Простите, — Шарли посмотрел на старика. — А вы кто? В смысле, почему вы живете здесь? — Я? Да местный лесник. Слежу тут за всем, чтобы всякие пожары не устраивали и браконьерством не занимались. Иногда психов ловлю… — И часто тут таких как мы, сбежавших из той больнички, ловите? — спросил Шарль. — Редко, но бывает. В основном они либо просто сумасшедшие, либо очень агрессивные, бросаются на меня… но у всех глаза… зрачки как точки, практически не видно, а радужка — бесцветная. Их можно по глазам сразу отличить. Но пару раз я таких как вы видел… спокойные, вменяемые, но какие-то жуткие истории все рассказывали, про то, как их пытали, как убить хотели. Я только поэтому вам все-таки поверил. Мне только в то, что вы главы государств не верится. Простите, но не могли в военное время похитить руководителей страны и отправить их черт знает куда. Но с этим мы потом разберемся. — И что вы делали, когда ловили этих больных? — Тех, что здоровые, отвозил к мотелю, здесь недалеко у нас, а тех, кто совсем безумен был… приходилось обратно… в ту больничку. Да вы не бойтесь, вас-то я не сдам им, вон там вас как чуть не угробили, — мужчина добродушно усмехнулся. — Спасибо, — послышался голос американского президента. В нем чувствовалось недоверие, или Шарлю только показалось? — Пока еще не за что. Вот дойдем — помоетесь, отдохнете, переоденетесь. — А потом? — этот вопрос у де Голля вырвался сам по себе. — А потом поговорим по душам. Решим, кто вы все-таки такие и что мне с вами дальше делать. Оставшуюся часть пути они шли молча. Каждый боролся с усталостью и думал о чем-то своем. Через некоторое время Шарль заметил, как впереди, между деревьями, замелькала река. Ну вот, кажется, и дошли.

***

Инесса заглянула в узкую глубокую скважину. Эта скважина не походила ни на одну из тех, что она видела на Филиусе. Там вообще все по-другому. Ну да, сравнила, тоже мне! Еще бы чего придумала! Вита бы окинула ее презрительным взглядом и сказала, что для этого времени сооружение простоватое, но очень даже приличное и надежное. Вита всегда знает лучше, но Инесса честно старается начать разбираться хоть немного. Ведь это же невероятно здорово, когда кто-то интересуется тем же, чем и ты. Вите будет приятно. И быть может тогда она… Инесса чуть не выронила таблетки. Так, ладно все, нужно быть внимательней. Она потом помечтает, а сейчас надо сосредоточиться. Нельзя попасться на глаза, а то потом проблем не оберешься, ведь девушка никак не сможет объяснить даже свои розовые волосы. Так что сейчас нужно внимательно выпить таблетку и вернуться в шаттл. Она уже достаточно долго гуляла и успела порядком замерзнуть. Нет, серьезно, почему хваленое Солнце так ужасно греет… да и светит оно неважно. Ужас, целый день люди проводили в страшной темноте. Ах, да, у них же глаза к другой яркости адаптированы. Их бы в момент ослепил яркий свет Алголя**. Инесса открыла банку с лекарством и запоздало вспомнила, что так и не достала воду. Как-то Вита была в хорошем настроении и рассказывала, как пользоваться такой скважиной (она так радовалась, когда узнала это, что кричала и активно жестикулировала, а такой бывало с Тинтрой нечасто), так что Кринс запомнила, что надо сбросить ведро в скважину и, когда получится зачерпнуть немного воды, нужно начать крутить ручку, чтобы поднять его за цепь обратно. Ох, надо только немного воды набрать, а то не поднимет ведь. Девушка поставила лекарство на деревянное сооружение, по кругу укрепляющее скважину и начала медленно опускать ведро. Несмотря на то, что делала она все предельно осторожно и воды набралось совсем немного, поднимать было жутко тяжело. Инесса уже даже начала жалеть, что решила провернуть все это дело. Можно ведь было принять таблетки в шаттле и запила тревиэлем***. Так нет же, воду захотела попробовать, вот теперь и мучайся. С трудом она водрузила ведро на деревяшку, достала одну таблетку из баночки. Футургос, почему вода такая холодная?! У Инессы, сделавшей глоток прямо из ведра, свело зубы. Таблетку запить получилось, а вот удовольствия она не получила никакого, только стало еще холоднее. Может взять воду с собой? Они бы согрели жидкость до привычной температуры, и Вита смогла бы тоже попробовать. Получилось бы ощутить, какой на вкус была та самая легендарная вода, от которой зависела жизнь на Земле. Они с Витой попробовали бы ее вместе. Инесса села на деревянное укрепление и окинула двор в поисках какой-нибудь емкости, в которой она смогла бы донести воду. Как вдруг услышала всплеск. Девушка резко подскочила. На месте, где стояло лекарство лежала только крышка от банки. Только не это! Может попытаться выловить их? — на мгновение Кринс даже показалось это очень хорошей идеей, но затем в голове набатом зазвучали слова Виты: «Вода — прекрасный растворитель». Ох, пора возвращаться. Только бы не узнал никто…

***

Лесник толкнул старую пошатывающуюся калитку, впуская политиков во двор. Его жилище не представляло ничего особенного: небольшой дом, обнесенный деревянной оградой, колодец, укрепленный деревянным срубом, покосившийся сарай, дверь которого была слегка приоткрыта, за счет чего Бонни могла рассмотреть запас дров и некоторые предметы садового инвентаря. — Проходите в дом, — хозяин открыл дверь ключом, впуская политиков в маленькую прихожую. — Я нагрею вам воды помыться и сделаю чай. Пока можете сесть на диван в гостиной. Гостиная оказалась большой, по меркам дома, светлой комнатой. На стенах, выкрашенных в мягкий светло-зеленый цвет, висело несколько картин с изображением природы. Муссолини подумала, что, наверное, Гитлеру они бы понравились, будь он в сколько-нибудь вменяемом состоянии. В комнате стояли два дивана: один старый, видимо его собирались выбросить, на него уставшие Сталина и Черчилль тут же положили немецкого фюрера, а другой гораздо новее, на нем разместились все остальные. Бонни осторожно села на край рядом с де Голлем, который тут же откинулся на спинку и, запрокинув голову, размеренно засопел. Неужели можно так быстро заснуть? Хотя, это совсем не удивительно, если учесть то, что он не спал с начала их приключения. Оставив де Голля отсыпаться, она повернулась к тем, которые спать похоже не собирались. Лица лидеров антигитлеровской коалиции выражали абсолютно разные эмоции: Черчилль была расслаблена, Рузвельт с интересом оглядывал помещение, а вот Сталина выглядела чересчур напряженной. Она выпрямила спину, будто готовая чуть что бежать или драться. Сама же Бонни не знала, как относиться к происходящему. С одной стороны, лесник не выглядел, как кто-то, способный (и желающий) навредить им… но с другой… слишком уж легко он согласился впустить группу сумасшедших в свой дом. Муссолини аккуратно, чтобы не разбудить де Голля, встала со своего места и пересела на другой конец дивана, рядом со Сталиной. — Скажите, как вам оно? Мы, по-вашему, можем здесь остановиться? — Приведем в порядок Гитлера, слегка переведем дух и уйдем, — ответила коммунистка. — Оставаться опасно. — В чем ваша проблема? — Черчилль повернулась к своей союзнице. Ее лицо выражало сильнейшее негодование. — Этот человек — подданный Британской Короны! Неужели вы думаете, что он поведет себя бесчестно и сдаст нас тем ублюдкам? — Я ничего не думаю, — парировала Сталина. — Я просто считаю, что нам не следует доверять никаким случайным людям. — Да мы все подохнем из-за вашей подозрительности! — Черчилль едва сдерживала гнев. — Франклин не ходит, Гитлер помирает, де Голлю нужно поспать! Да вас самих головой приложили! Может поэтому вы такую чушь несете? — Думайте что хотите, — Сталина скрипнула зубами от ярости. Ее задели слова англичанки, но держалась она гораздо лучше. — Мое мнение — нам нельзя оставаться на одном месте. И вам нужно будет очень постараться, чтобы переубедить меня. — Маршал Сталина, госпожа Черчилль, — вмешался Рузвельт. — Я настоятельно прошу вас прекратить ругаться. Вы обе правы. Мы не останемся здесь надолго, но и идти сейчас — самоубийство. Давайте побудем здесь хотя бы до завтра. А потом будем смотреть по ситуации, все обсудим и тогда… — Поддерживаю, — кивнула Бонни. — Нужно чтобы хоть де Голль пришел в себя. Без него мы Президента далеко не утащим. И… я, конечно, понимаю, что вам скорее всего нет дела до Гитлера, но все же будет лучше, если… — Вот именно поэтому я и говорю, что мы должны довериться! — снова заговорила премьер-министр Великобритании. — Гитлер хоть и главный злодей, но мы-то должны быть людьми… Она хотела что-то еще сказать, но ее прервал звук открывающейся двери. В комнату вошел лесник с двумя ведрами воды. Обсуждать что-то в его присутствии политики не решились… — Я нагрею воды и один из вас сможет помыться, а остальные пока попьют чай. И мы поговорим, — хозяин покинул комнату, вновь оставляя политиков одних. Первым стоило отправить помыться Гитлера, Бонни очень надеялась, что остальные не будут против. Он хоть и полный придурок, но очевидно же, что ему нужна помощь. А еще неплохо бы попросить хоть какое-нибудь лекарство, чтобы сбить температуру. Муссолини никогда бы не подумала, что будет заботиться об этом человеке, но послушайте, если Адольф сейчас сыграет в ящик, никому от этого легче не станет. Они окажутся в еще худшем положении, чем были до этого… она окажется. В чужой стране (в стране-противнике, между прочим) итальянка окажется совсем одна, и как только Черчилль доберется до своих представителей закона, то отдаст приказ о ее убийстве. А так, ну может Гитлер… нет, не защитит, но хотя бы… короче, вместе просто легче и спокойнее. — Обсудим все позже, — Сталина поджала губы и недовольно оглядела присутствующих. Видимо, она не была согласна с аргументами своих союзников, но решила отложить спор до лучшего момента. — Конечно, — Рузвельт так мило улыбнулся коммунистке, что Бонни чуть было не засмеялась. — Итак, господа, кого отправим мыться первым? — Может Гитлера, — Муссолини махнула рукой в сторону союзника, стараясь выглядеть как можно более безразлично, — а то невозможно больше слушать его стоны. Немец выглядел отвратительно. Его шумное дыхание, казалось, с каждой минутой становилось все тяжелее, он был весь красный, лоб и шея блестели от пота, а нога совсем опухла, рана воспалилась и приобрела жуткий бордовый оттенок, возможно там даже был гной, но Бонни не слишком хотелось рассматривать ее ближе. Смотреть на Гитлера, мечущегося по дивану в лихорадке, было очень тяжело, и Муссолини стало его невообразимо жалко. Она даже, о ужас, готова была бы забрать немного этой боли себе, чтобы облегчить страдания этого человека. В этом она бы никогда не призналась и в другое время даже ругала бы себя за такие мысли, но сейчас все ощущалось по-другому. Бонни повернулась к Сталиной, та едва заметно кивнула, прикрыв глаза. Она будто бы подтверждала мысли итальянки о том, что Гитлеру осталось совсем недолго. Да, не стоило уже отрицать неизбежное. Может в ванной ему станет только хуже? Она не знала этого, не знала, как вести себя с раненым человеком. А паника, появившаяся в ее груди, вообще мешала сколько-нибудь здраво мыслить. — А ему вообще можно? Ну в ванну… в таком-то состоянии… — осторожно произнесла Черчилль. — Нет, скорее всего, — ответила Сталина. — Во всяком случае никогда не помогало особо. — Вот и я думаю, может не надо тогда? — Ну а что с ним делать? — пожал плечами Рузвельт. — Может хоть от крови и грязи его отмоем? — Я тогда скажу хозяину дома, чтобы сильно не грел воду, — Черчилль встала и вышла из комнаты. Муссолини снова повернулась к Гитлеру. Он дышал так тяжело, что казалось, будто он вот-вот задохнется. Челка немца прилипла ко лбу, ресницы слегка подрагивали. Адольф выглядел так измученно, что Бонни, поддавшись неизвестному внутреннему порыву вдруг потянулась к нему и, осторожно взяв за руку, накрыла его лоб ладонью другой руки. Видимо немцу это было очень приятно, потому что он слегка успокоился и стал дышать чуть ровнее. Наверное, ее рука была прохладной, но Бонни в любом случае была рада слегка помочь ему. Жаль, что на большее она была не способна. Стоило попросить у лесника таблетки. Сейчас он выйдет в гостиную, и она обязательно попросит, она не может пойти к нему сейчас сама, не может оставить Адольфа в таком состоянии. Бонни вдруг вспомнила, как она смотрел не нее. Тогда, когда она спасла его от маньяка и еще на улице, когда ему стало плохо. Муссолини теперь не могла простить себя за то, что злилась на него, из-за того, что он на нее пялится. Пускай бы пялился, может хоть все время пялится лишь бы в себя пришел. Он так нужен ей теперь. Им не выжить по одиночке. Они как верные союзники должны бороться друг за друга. Поддерживать, помогать, заботиться… Она осторожно погладила его по голове. Если он выживет, она клянется… ох, только бы выжил… она клянется, что будет тащить его на себе всю дорогу, будет позволять опираться на нее. Бонни жаль, что она говорила о нем плохие вещи, она очень не хочет, чтобы он умирал. Но он умирает. Она напряженно слушает его дыхание, боясь, что любой вдох может стать последним, когда в комнату входят лесник и Черчилль. — Давайте, поднимаем, — хозяин дома аккуратно поднимает Гитлера за плечи, в то время как англичанка пытается поднять того за ноги. Теперь момент разрушен окончательно, — И понесли потихоньку, вода не горячая, как просили. — А может, лекарств ему? — Муссолини, не отрывая взгляд от лица Адольфа, подхватила его ноги, помогая Черчилль. — Я посмотрю сейчас что-нибудь…

***

Минуты ожидания казались Бонни бесконечностью. Сидеть на месте было уже абсолютно невозможно, но она постаралась дышать глубже и взять себя в руки. Нельзя поддаваться панике, нельзя хоронить еще живого человека. Краем глаза итальянка замечает, как Рузвельт осторожно касается запястья Сталиной. Коммунистка слегка улыбается, но как-то то ли надменно, то ли язвительно, но руки не убирает. Они не обмениваются взглядами. Просто продолжают сидеть рядом, а американец гладит главу СССР по руке. И Бонни в силу своего характера вставила бы какую-нибудь гадкую шутку типа: «Неужели советская диктаторша — верх мечтаний американского президента» или «Перепадет ли капиталисту-инвалиду?», но сейчас она слишком устала и ей слишком страшно. Бонни чувствовала, будто стоит на краю пропасти. Еще шаг и все… случится непоправимое. Ей не нравится находиться в ожидании, она хочет, чтобы хоть что-то наконец снова стало стабильным. А затем из ванной раздается жуткий вопль. Адольф! Адольф! Адольф! Адольф! Его имя набатом стучит в голове итальянки, и она вместе со Сталиной и Черчилль врывается в ванную, даже ни о чем не задумываясь, и сразу сталкивается с жутко удивленным, но впервые за столько времени ясным и осмысленным, взглядом голубых глаз немца. Он показывает куда-то под воду, на раненую ногу. Муссолини опускает взгляд. Прямо на ее глазах страшная воспаленная рана бледнеет и медленно затягивается.