Солнечный камень

Ночное путешествие усыпило настолько, что Мартин и не заметил, как прибыл домой. Только почувствовал заботливые руки слуг, вынимающие его из паланкина, приоткрыл один глаз, примечая, что нового раба ссаживает с лошади один из стражников, почувствовал в груди, нарастающий гнев и успел пьяно проговорить: — Этого раба — ко мне! Вновь закрыл глаза, почувствовал, что его понесли в спальню. Наместник сразу же уснул, как только его голова коснулась подушки. Полночи снилась какая-то несуразица: шуточный бой между матронами Эржибет и Алкестой на большом столичном ипподроме, сопровождаемый воем хора, к которому, казалось, присоединились все аристократы этой провинции. Сам император Эймарих сидел в ложе, украшенной пурпуром, и судил сначала женщин, а потом их многочисленных полуголых рабынь и служанок, которые выбежали с двух сторон на арену, чтобы подсобить своим госпожам. А потом Мартин сам оказался на песке под императорской ложей и увидел перед собой воина, чьего лица невозможно было разглядеть через прорези шлема. Воин держал в одной руке знамя, то самое, из-за которого Мартин Вальсавий получил увечья, и предлагал отнять. В руках у императорского наместника не оказалось ничего, кроме палки. Он сделал пару шагов вперед, еле передвигая будто налитые железом ноги, но до воина так и не добрался. А тот, насмехаясь над Мартином, для потехи публики, принялся расхаживать по арене прихрамывая и всё время держась на расстоянии, сколько бы тяжелых шагов не удавалось сделать Вальсавию, чтобы приблизиться. «Я убью тебя!» — несколько раз громко выкрикнул Мартин, а потом забылся уже более спокойным сном без сновидений. Наместник открыл глаза, просыпаясь, и поискал взглядом солнечный луч. Так он делал всегда, вознося благодарение богам, что явили новый день. Однако солнце стояло в зените, что показалось Мартину, не привыкшему поздно просыпаться, удивительным. Он вздохнул, еще раз проверил, что яркий свет теперь заливает внутренний двор за окном, и потянулся было к колокольчику, как вдруг заметил, что вчерашний дерзкий раб Сепия сидит на полу у входной двери, и, кажется, спит, крепко прижав колени к подбородку и обхватив себя сложенными на груди руками для надежности. Из-за тени, отбрасываемой кроватью, вновь не удалось внимательно разглядеть внешность раба. — Ты, — громко выдохнул Мартин. Юноша вздрогнул и поднял голову, ожидая дальнейших приказов. — Встань и подойди ближе! Раб неловко поднялся, опираясь спиной о стену, и сделал несколько неуклюжих шагов вперед, продолжая хромать. — Встань перед окном, чтобы я тебя видел, — приказал наместник, — почему хромаешь? Из роли всё никак не выйдешь? Раб нервно сглотнул, но внешне оставался спокойным и покорным. У него были тёмные волосы, смуглая кожа и светлые глаза. А под бесформенной одеждой, обвязанной коротким поясом, тело раба показалось наместнику слишком худым, хотя рельеф мышц на плечах и предплечьях, покрытых тканью, можно было разглядеть. — Я задал вопрос! — нетерпеливо воскликнул наместник, предчувствуя, что гнев скоро вновь поселится в сердце. Мартин всегда считал себя человеком волевым и уравновешенным, но сейчас ему показалось, что одно присутствие этого раба рядом выводит из себя и порождает внутри необъяснимые бешенство и злость. — Смотри на меня, а не на пол! — Господин, — раб запнулся, а затем поправился: — мой господин. Вы совершенно правы: это часть представления. Как же еще я смог бы походить на вас хромотой, если бы мне на ногу не вылили котелок с кипятком? Мой прежний хозяин Сепий Леонидас стремился достичь правдоподобности во всём. И долго решал, стоит ли изрезать моё лицо. Мартин хмыкнул, представляя себя на месте Сепия, а потом устыдился: но не того, что сотворил новоявленный поэт с рабом, а за собственные мысли, что его пытались задеть намеренно. Всего лишь — часть представления. Ничего больше. А он то решил, что ему этого красавца подсунули, чтобы осмеять. Всего лишь — ради правдоподобия! «Прикажу вылечить ногу и продам, — решил Мартин, — не нужен мне в доме раб, чтобы им восхищались, а над моими увечьями вздыхали!» — Сними одежду, хочу узнать, сколько за тебя можно выручить. Раб внезапно вздрогнул и обхватил себя руками за плечи, как бы закрываясь. — Давай, давай, — подбодрил Мартин. — Первый раз что ли перед своим хозяином раздеваешься? — Не первый, — раб печально покачал головой. — Простите! Просто вы не такой, как мои прежние хозяева, и вам может не понравиться. Мартин даже привстал на постели и подался вперед, желая получше разглядеть: — Ну! Раб спешно развязал пояс и стащил через голову свой балахон. Мартину показалось, что он видит перед собой двух людей: голова одного над полоской рабского ошейника была совершенной, а тело другого — ниже этой границы: изничтожено шрамами. Наместник протянул руку, призывая раба приблизиться, обогнув кровать, и всё еще не веря собственным глазам прикоснулся к коже. Последствиями пыток кнутом и железом Мартина было не удивить, но здесь неизвестный палач или палачи расстарались на славу, намеренно уничтожая и перекрывая художества друг друга. Сосков не было, волос на теле и в паху — тоже. Зато мошонка с двух сторон была пробита десятком, а то и больше — золотых колец, одно толще другого, простыми или перевитыми, а некоторыми — с драгоценными камнями. На кольцах с внутренней стороны можно было заметить странные письмена. — Что это? — выдавил из себя изумлённый Мартин. «Местные тёмные культы?» — Подарки от прежних хозяев, — спокойно отозвался раб. — С каждым из них, моё тело становилось всё хуже, но каждое кольцо, увеличивало цену. — Я не понимаю, — мотнул головой Мартин, зажмурил глаза, не веря, что перед ним не морок, а живой человек. За одно такое кольцо можно было купить дюжину крепких рабов, а за некоторые, те, что с драгоценными камнями, целое поместье. — Меня портили и в тоже время украшали. Кому нужен просто уродливый и калечный раб? «Калечный и уродливый!» — эти слова эхом отозвались в сердце Мартина. Он то решил, что все его немощи никто не сможет превзойти, а оказалось — за красивым фасадом может скрываться еще худшее зло. Он свои отметины получил в бою: так распорядились боги, а здесь — неизвестные люди претворяли в жизнь собственные низменные желания и страсти, намеренно уничтожая красоту творения божественной природы. — Что написано на внутренней стороне колец? — Не знаю, — честно признался раб, — наверно имена моих прежних хозяев. — Я не могу прочесть, — Мартин попробовал оттянуть одно из колец, казавшееся ему совсем близко расположенным к коже. — Не наш язык. Откуда ты взялся у Сепия Леонидаса? — Матрона Эржибет продала рабов из поместья своего почившего мужа. Я там жил примерно с год после его смерти. Она ничего не знала. А господин Сепий обмолвился, что ищет красивых рабов для своей постановки. — А какое кольцо досталось тебе от мужа матроны? — Вот это, — раб указал на толстое кольцо с вплавленным золотистым камнем. — Солнечный камень! — удивленно присвистнул Мартин. — Большая ценность в наших краях. Если бы матрона Эржибет догадалась тебя тщательно рассмотреть, то сразу оскопила бы, а то всё жалуется — денег у нее нет, а хозяйство не приносит дохода. А кольца-то все старинные. Не делают у нас сейчас таких. Мартин внезапно поймал себя на мысли, что слишком уж долго и увлеченно разглядывает единственное место на теле своего раба, которое свободные люди предпочитали прикрывать от чужих глаз. Будто собирается показывать или спаривать и сейчас размышляет над достоинствами предполагаемого потомства. «Кольца нужно снять, — практично решил Мартин Вальсавий, — а раб — пусть живёт в поместье, лишние руки не помешают. Послужит мне напоминанием, что есть вещи и похуже моих ран, может это и разгонит мою тоску. Ходить начну. Наслаждаться жизнью начну. Рабу уже ничего не исправишь, не починишь, а мне — можно». — Оденься, — Мартин обождал немного, пока раб вновь не спрятал своё тело, и позвонил в колокольчик. Этот знак уже давно ждали за дверьми. В спальню первым зашел управляющий домом — свободный по имени Калидис, а за ним две рабыни с кухни. Они принесли длинногорлый сосуд, в который Мартин с удовольствием опорожнился, взбили подушки за спиной, поставили на кровать деревянный столик и заполнили его глубокой миской с кашей и тарелочками со свежими фруктами. Калидис произнес традиционные пожелания здоровья господину дома, затем задержал внимательный взгляд на смиренно стоящем рядом новом рабе, явно намекая, что ждет от господина дальнейших распоряжений. — Этот юноша остается в доме, — Мартин попытался собраться с мыслями: ужасно хотелось есть, а запах свежевыпеченного хлеба, приводил внутренности живота в пьянящий восторг. — Выдай ему кусок ткани, чтобы обмотать чресла. Проследи, чтобы в купальне раб был всегда один. Вызови моего лекаря — Альквивира, пусть осмотрит раба снаружи и изнутри, а вечером даст мне отчет.